Текст книги "Пока чародея не было дома. Чародей-еретик"

Автор книги: Кристофер Зухер Сташеф (Сташефф)

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 32 страниц)

– Скорее Дикая Охота суждена тебе, – буркнул Бром. – Хотя «суждена» – это не совсем то слово. Ты сам ее найдешь, охоту эту. Ну все, ступай! Дорога – не лучшее ли это место для сорви-головы?

– Он бы, конечно, предпочел, чтобы моя голова осталась на плечах, никто не спорит, – проворчал Род, проверяя, крепко ли прилажена сбруя Векса. – Знаешь, порой мне начинает казаться, что этот старый эльф меня полюбил.

– Он относится к тебе по-дружески, только и всего, – заверил Рода Векс. – Вы не раз делили с ним беды и радости.

– Ты имеешь в виду детей? Что ж, мы стараемся почаще приглашать Брома к нам пообедать. – Род нахмурился. – Знаешь, если бы дети не засекли этого эспера-лазутчика, я бы, пожалуй, и сам догадался, что на стороне архиепископа есть колдуны и волшебницы. Для этого мне бы не пришлось доказывать, что дважды два – четыре.

– А что еще тебе… Вопрос снят. В этой стране все возможно.

Род кивнул:

– Ведьмин мох творит чудищ, когда добрые старушки, понятия не имеющие о том, что они являются проективными телепатками, рассказывают сказочки на ночь детишкам, обладающим такими же способностями. А бывает, что девушке-гипнотизерке приснится страшный сон, который она, сама того не зная, забрасывает в сознание других людей.

– И все же, Род, совпадение такого числа сходных явлений в течение столь краткого периода времени…

– Согласованные действия – это действия врагов. Все верно. – Род недовольно скривился. – А самое противное, что эта пакость является людям по всей стране, в любом герцогстве, графстве, в каждом церковном приходе. Эльфы насчитали множество таких случаев. – Он покачал головой. – Нет, Векс. Если на стороне аббата – такое число эсперов, кто-то должен ими руководить. Мы боремся с организацией, а не с горсткой индивидуумов, распаленных проповедями приходских священников.

– Должен заметить, что ты не самый лучший специалист в области псионных нюансов, – заметил Векс.

– Хочешь сказать, что стоит позвать на помощь профессионала? – спросил Род. – Ну, в этой сфере я не знаю никого лучше…

И он похолодел от этой мысли. Векс хранил тактичное молчание.

Оно затянулось на столько тактов, что Род не выдержал.

– Ой, ладно! – Он натянул поводья и, выйдя из конюшни, крикнул: – Корделия! Собери вещи в дорогу!

– И таков их ответ? – Брат Альфонсо швырнул пергамент на стол. – Нет, подумать только: они даже не проявили учтивости и не отправили вам послание! Мы почему-то должны были получить список с этого указа от королевского чиновника – нашего дьякона!

– Ты прав. – Новый архиепископ был вне себя от ярости. – Это вопиющее нарушение этикета.

Ни тот, ни другой даже не помыслили о том, что и сами весьма значительно отступили от правил этикета, не отправив королю с королевой послание о самопровозглашении аббата архиепископом. Эту весть до народа донесли с приходских амвонов священники.

– Так не пойдет, милорд! – вскричал Альфонсо. – Взять хотя бы это заявление – насчет того, что король и королева должны править страной, а Церковь решать вопросы вероисповедания и жизни духовенства, не более!

– Что ж, тут все ясно, и это можно было предвидеть, – с тяжелым сердцем проговорил архиепископ. – Туан не уступит нам ни пяди.

– И мы тоже не уступим! – взвизгнул брат Альфонсо. – Это не ответ! Это отсутствие ответа! Что же, милорд? Вы удовлетворитесь этим?

– Нет, не удовлетворюсь. Король должен открыто изъявить свои намерения! Мы должны изыскать способ вынудить его сделать это!

– Вынудить? – полыхая злобой, выкрикнул брат Альфонсо. – Ну уж нет, милорд! Вы должны со всей суровостью потребовать ответа! Вы не можете позволять ему так оскорблять вас!

– Потребовать? – возмутился архиепископ. – Брат Альфонсо, о чем вы говорите? Не дело подданному требовать чего-либо от своего повелителя!

И тут он как бы услышал эхо собственных слов и вытаращил глаза.

– «Подданному», ей-богу! – фыркнул брат Альфонсо. – Архиепископ – подданный короля? Нет, милорд. Вы – первое сословие в стране, а король – второе! Не желаете ли вы убедить меня в том, что мы, духовенство, этого не достойны?

– О нет, ни в чем подобном я тебя убеждать не стану, и ты прекрасно это знаешь! – Архиепископ отвернулся и так крепко сцепил пальцы, что у него побелели костяшки. – Мы – первая и главная власть, потому что мы ближе к Господу. Наши деяния освящены Богом, и потому мы более других достойны почитания. Но дворянство, брат Альфонсо, – вторая власть, потому что в их руках – забота о телах всех их собратьев, в то время как мы, власть первая, печемся об их душах.

– Но душа намного важнее тела, – напомнил ему брат Альфонсо. – И потому первая власть важнее и выше второй.

– Следовательно, дворянство должно быть руководимо нами. Я все это знаю, – кивнул архиепископ, рассеянно глядя на огонь в камине.

– Да, милорд. Вы потребовали от короля и королевы исполнения лишь тех условий, которые являются обязательными на все времена. Неужто король не понимает: если он не признает суверенности Святой Матери Церкви, он противопоставляет себя самому Господу Богу?!

Архиепископ медленно повернул голову к брату Альфонсо.

– Что ты сказал?

– О, я всего лишь предложил вам способы борьбы с этим дерзким правителем, дабы он показал всем свое истинное обличье. Но подумайте, мой добрый милорд: разве Церковь Грамерая – не истинная Церковь?

– Ты отлично знаешь, что истинная!

– А кто же тот, кто это отрицает?

Архиепископ уставился на своего секретаря, выпучив глаза. Помолчав несколько секунд, он кивнул:

– Ты прав, брат Альфонсо. Он еретик.

Монах, стоявший за коваными железными воротами, вопросил:

– Кто идет? Чего тебе надобно здесь?

Было видно, что он настороже, но Хобэн ответил так, как собирался:

– Я ощутил призыв к праведной, святой жизни.

Монах мгновение помедлил, затем отодвинул засов и распахнул ворота.

– Входи и следуй за мной. Брат Майлз!

Хобэн вошел на монастырское подворье и увидел другого монаха. Тот оторвал глаза от молитвенника, закрыл его, убрал в рукав и, поднявшись, вопросительно посмотрел на вошедшего.

– Отведи его к старосте послушников, – распорядился привратник.

Брат Майлз кивнул, развернулся и поманил Хобэна. Тот послушно пошел следом за ним.

Монах привел его в небольшой дом неподалеку от ворот. В простой комнате с побеленными стенами стояло два стула с прямыми спинками. На стенах висело несколько картин с изображениями изможденных голодом святых.

– Садись, – сказал монах и ушел.

Хобэн сел и стал оглядываться по сторонам. В этой стерильной комнате в первые мгновения он чувствовал себя неуютно, но по мере ожидания ощутил, как напряжение и волнение отступают, невзирая на то что Хобэн стыдился того, что пришел в обитель с ложью в сердце. Чистые белые стены стали казаться ему не безликими, а просто чистыми. А к тому времени как в комнату вошел староста послушников, в душе у Хобэна воцарились такие мир и покой, что он и думать забыл о том, зачем сюда явился.

– Благословляю тебя, друг, – сказал староста и сел на стул напротив Хобэна. Он был высок, строен, с тяжеловатым подбородком. Во взгляде его чувствовалась с трудом сдерживаемая алчность охотника, увидевшего фазана. – Как тебя зовут?

– Меня звать Хобэн, святой отец, – отвечал крестьянин и поднялся.

– Сиди, сиди. – Священник, махнув рукой, снова усадил Хобэна. – Меня зовут отец Ригорий. Так ты решил, что услышал зов к святой жизни? Ты уверен в этом?

– Пожалуй, что так, святой отец, – ответил Хобэн и сам удивился тому, что сказал чистую правду. – Только не знаю, могу ли я быть в этом уверен.

– Поживешь несколько месяцев среди нас и поймешь, юноша. – Глаза старосты сверкнули. – Но скажи мне, откуда у тебя взялась такая мысль?

Хобэн немного виновато вспомнил о том, как его брат Анхо впервые навестил родной дом, уйдя в монастырь, и как ему самому тогда тоже захотелось испробовать себя в такой жизни. «Пожалуй, – решил он, – от этого и надо плясать, тем более что это правда».

– Из-за моего брата, святой отец, – отвечал Хобэн. – Когда он впервые пришел домой из обители, я подумал: вот бы и мне пойти той же дорогой.

– Так у тебя брат в монастыре? – Отец Ригорий так удивился, что чуть не подпрыгнул на стуле.

– Да, святой отец. Его звать Анхо, и мы с ним из деревни Фламорн.

– Я знаю его. – Во взгляде старосты мелькнула тень сомнения. – Он уже два года у нас, и теперь он – дьякон. Через год он получит приход. Но почему же ты так долго медлил с приходом сюда?

Хобэн понурил голову:

– Ох, святой отец! Силушки мне не занимать, да вот ума маловато!

– Да, учиться придется много, это верно, – согласился староста. – Но дело более в жажде святости, нежели в учении. Ко дню Страшного Суда Господу будет больше дела до твоей души, до твоей веры и милосердия. Ум для Бога мало что значит. Главное – понимать слово Божье.

– Я хочу этому научиться! – пылко воскликнул Хобэн.

– Что ж, если так, то это хорошо, – довольно кивнул отец Ригорий. – Одна лишь жажда понимания слова Божьего может открыть для тебя истины, которые ты желаешь познать. – Он встал. – Еще многое я мог бы поведать тебе, Хобэн, о нашей жизни в обители, но думаю, еще больше тебе расскажет твой брат. Пойдем, с этих пор ты – послушник. Я отведу тебя к Анхо.

Он отвернулся и пошел к двери. Хобэн последовал за ним. От мысли о предстоящей встрече с братом сердце его радостно билось. Религиозный пыл и ожидание этой встречи заставили его напрочь забыть о короле и лорде Чародее.

Примерно с такими же чувствами его встретил Анхо.

– О брат мой и собрат мой! – вскричал монах и сердечно хлопнул Хобэна по плечу. – Стало быть, ты так скучал по мне, что решил пойти за мной по пути святости?

– Тебе предстоит заняться его введением в жизнь обители, – распорядился отец Ригорий, извлек из складок сутаны шафрановый узелок и положил на кровать. – Пусть он наденет облачение, брат Анхо, а потом проведи его по тем помещениям, в которые открыт доступ послушникам.

– Но он уже видел поля, отец Ригорий, когда подходил к монастырю!

Отец Ригорий улыбнулся:

– Когда-нибудь ты нас так насмешишь, брат Анхо, что мы сгорим. Покажи ему не только поля, но и те места, ради которых он и пришел сюда. Дорогу в аббатство ты знаешь.

Ригорий поклонился и удалился.

– У меря просто челюсть отвисла, когда мне сказали, что ты пришел, – признался Анхо, развязал узел и протянул брату монашеский балахон. – Сбрось крестьянские одежды, братец, и облачись в одеяние нашего ордена! Но как же это с тобой вышло, а? Неужто девушки устали от твоих здоровенных лапищ и горячего дыхания?

Хобэн усмехнулся, расстегнул рубаху, снял штаны.

– Ох, Анхо! Напраслину ты на меня возводишь! Сроду я с девушками так не поступал!

– Ну да, да только все равно ни одной юбки не пропускал! И больше тебе нравились такие, у которых можно было украсть не только поцелуи!

– Поцелуи – это первое дело, – буркнул Хобэн, натягивая балахон. – А уж потом;.. Ну да, я не за тем сюда пришел, чтобы про такое говорить.

– Да что ты? И что же сумело отвлечь тебя от красоток?

Вопрос этот был задан почти серьезно. Хобэн нахмурился и посмотрел на брата.

– Ты и отвлек, брат. Ты когда домой пришел в первый раз… Словно мир и покой с тобой пришли.

– Ах… – Анхо сочувственно смотрел на Хобэна. – И с тех пор в сердце твоем жила эта мысль?

Хобэн отвернулся и покраснел.

– Хорошо, что ты пришел, – пробормотал Анхо. – А не то с твоим-то буйным нравом стал бы ты пьяницей или разбойником.

– Будет тебе, Анхо. Перестань.

– Не перестану, Хобэн. Теперь очень важна глубина питаемых тобою чувств. – Он улыбнулся. – Наверняка ты чувствуешь, что мир становится иным из-за того, что в нем существуешь ты, верно?

– Верно, братец. А вот какой будет урожай – это мне не так важно.

– Точно. Потому что если ты не вспашешь поле – это сделает за тебя кто-то другой, – весело усмехнулся Анхо. – Не бойся, брат! Ибо на Божьей ниве взрастет такой урожай, собрать который под силу только тем, кто наделен таким даром! Мы с тобой донесем Слово Божье до многих грешников и добьемся того, что они также станут колосьями на ниве Господа нашего! Так?

Хобэн посмотрел на брата. Его глаза сверкнули.

– Может, и так, братец. Может, и так!

– А я даже не сомневаюсь! – Анхо ударил брата по плечу и повел за собой. – Пойдем! Для начала я отведу тебя в трапезную. Там ты перекусишь. Потом пойдем в аббатство, где ты будешь молиться – и намного дольше, чем тебе будет хотеться! Здесь спальня – ну, это ты уже видел. Здесь ты будешь спать – но не подолгу.

– Ты меня пугаешь. Нарочно? Здесь такая трудная жизнь?

– Трудная, братец, трудная. Но ты выдержишь, не сомневаюсь. – Анхо обернулся. Теперь у него засверкали глаза. – Но не от тягот, не от трудов сдаются такие, как ты, а от скуки. Пойдем же, сейчас ты получишь первый урок. Скоро начнется вечерня.

12

Род проснулся от звонкой птичьей трели. Он приподнялся и, сонно моргая, огляделся по сторонам. Оказалось, что распевает вовсе не птичка, а его дочь Корделия.

Заметив, что отец проснулся, девочка очень обрадовалась.

– Доброе утро, папочка! Правда, какой чудесный день?

– Может, и чудесный, – проворчал Род, не без труда заставив себя сесть. – Но честно признаться, детка, я бы с большим удовольствием проснулся на кровати.

Конечно, он без труда мог раздобыть ложе поудобнее: в его надежно припрятанном космическом катере лежало несколько самонадувающихся матрасов. Но Роду вовсе не хотелось, чтобы его лишний раз упрекнули в колдовстве. По всей округе кипела охота на ведьм, и настроение у крестьян было далеко не самым мирным. Род испустил вздох великомученика и поднялся с расстеленного на земле одеяла, затем взял плащ, которым укрывался, и встряхнул его.

– Ну, еще хорошо, что сейчас лето, – заметил он.

– О! – Корделия широко раскрыла глаза. – А зимой я бы в лесу спать не стала, папочка!

– Я бы тоже не стал, – кивнул Род. – Разведи костерок, ладно? А я сейчас вернусь.

К тому времени как он ответил на зов природы и вернулся, Корделия успела собрать растопку и хворост и, уложив все это аккуратным конусом, пристально уставилась на будущий костер. Заструился синеватый дымок, вспыхнули язычки пламени. Корделия расслабилась и радостно взглянула на отца.

– Горит, папочка. А чем же мы позавтракаем?

Что ж, можно было недурно поупражняться. Род сдвинул брови, его взгляд стал отрешенным, и он сосредоточился на мыслях всего живого вокруг: червей, енотов, оленей… и нашел! Заблудившаяся курица. Она только что снесла очередную пару яиц. Род еще глубже погрузился в псионный транс, почувствовал приток сил и пожелал, чтобы яйца оказались здесь…

Послышался негромкий хлопок, и что-то легло на ладони Рода. Опустив глаза, он увидел в собственных руках четыре аккуратных гладких белых овоида.

Где-то в глубине леса курица, некогда бывшая домашней, испустила изумленное и, пожалуй, даже возмущенное кудахтанье.

Через час жестянщик и его дочка вошли в деревеньку, где дома стояли по кругу. Деревни такого типа носили гордое название «гамлет». Узнай об этом меланхоличный принц датский, он бы, без сомнения, дал волю праведному возмущению. Жестянщик и девочка весело улыбались, горшки и сковородки, которые они несли, весело бренчали и звенели. При этом разум у них обоих был открыт нараспашку: они внимательно следили, нет ли у кого из крестьян мысли запустить в них чем-нибудь из кухонной утвари, а также памяти о недавнем явлении призраков или чудищ. Не забывали Род и Корделия мысленно искать других эсперов. В этой деревне Роду даже не пришлось запеть свою рекламную песенку: все население и так уже собралось на кружке утоптанной земли, служившем площадью для собраний. Люди о чем-то ожесточенно переговаривались. Корделия вытаращила глаза.

– Папа… А разве этим людям не положено сейчас быть на поле?

– По идее в это время дня они как раз там и должны находиться, – кивнул Род и нахмурился. – Значит, стряслось что-то нешуточное. Может быть, как раз то самое, что мы ищем – очередное явление чудовищ?

– Может быть, – согласилась Корделия. На несколько мгновений она стала задумчивой и отрешенной, но затем покачала головой. – Не могу выделить ни одной отдельной мысли, папа. Все так перемешано.

– Что ж, тогда прибегнем к старому испытанному способу. – Род подошел к толпе и потрогал одного из крестьян за плечо. – Привет тебе, дружище! Что у вас тут такое приключилось, а? Из-за чего весь этот сыр-бор?

– А ты не слыхал? – Крестьянин обернулся, увидел жестянщинка и неприязненно поморщился. – Чтобы жестянщик не знал, что тут творится, – вот уж диво! Ну так я тебе скажу, какие у нас вести! Архиепископ – ну, тот самый, что прежде аббатом звался, – издал новый указ.

Род мгновенно насторожился и мысленно окружил себя защитным полем.

– И что же он теперь новенького указывает?

– А то, что всякий, кто не верен Церкви Грамерайской, – еретик!

Корделия возмущенно засверкала глазами, а Род только стоял, сохраняя бесстрастное выражение лица. Наконец он провещился:

– Еретик, значит.

– Угу, – ухмыльнулся крестьянин. – И тогда – анафема ему, во как.

Отдельные мысли Роду удавалось прочесть не легче, чем Корделии, но зато он сразу ощутил, как закипели страсти вокруг него. Волнение, восторг, страсть к насилию…

– Так вы все тут к Грамерайской Церкви принадлежите?

– Точно. Потому как наш господин, граф Флоренцо, повинуется своему господину, герцогу ди Медичи, ну а тот слушается архиепископа.

Тут крестьянин нахмурился. Видимо, приход незнакомцев в такой день в конце концов показался ему подозрительным. Заметив выражение его физиономии, несколько крестьян, стоявших рядом с ним, обернулись и уставились на Рода и Корделию. Через несколько минут на площади воцарилась тишина. Все не спускали глаз с пришельцев. Корделия почувствовала, как враждебны взгляды крестьян, и прижалась к отцу.

Широкоплечий мускулистый крестьянин с тронутыми сединой волосами протолкался к Роду и девочке.

– Я – деревенский староста, жестянщик. А ты что за человек будешь?

Род ответил:

– Еретик.

– Я думала, тебя повесят, папочка.

– Скорее меня должны были бы сжечь на костре – именно таково наказание за ересь. Но у меня твердая убежденность в том, что они сильно переигрывают.

– Слава Богу, что мы не переиграли!

– Нет, мне не стоило так рисковать. Слава Богу, что одной из крестьянок потребовался новый кухонный горшок.

– Ага, и еще хорошо, что прибежал поваренок из замка. – Корделия покачала головой. – Как нам повезло, что тамошней поварихе понадобились две сковороды и жаровня. Но кто бы мог подумать, что поваренок купит посуду у еретика?

– Что тут скажешь? Видимо, людям свойственно прежде всего думать о делах повседневных, а уж потом решать вопросы сохранения истинной веры. И все-таки приятно было удалиться от этой толпы, пока она не перешла к религиозной теме. – Род оглянулся на оставшийся позади замок. – Но должен признаться, что, наверное, это первый случай, когда жестянщик не остался закусить после удачной торговли.

– Ну, вот мы и снова в дороге. – Корделия облегченно вздохнула. – Я кое-что поняла, папа.

– Что? – Род посмотрел на дочку, ожидая взрыва эмоций. – Насчет стадного инстинкта? Желания наброситься на инакомыслящего?

– Нет. Я поняла, почему мама всегда так волнуется, когда ты отправляешься в странствия один.

Род только собрался решительно возразить, когда вдруг из-за кустика восковницы выскочил эльф.

– Лорд Чародей!

– Тсс! – шикнул на него Род и быстро, испуганно оглянулся. На счастье, никого из крестьян поблизости не оказалось. Он успокоился и проговорил: – Послушай, в этих краях я – жестянщик Оуэн, договорились?

– Как скажешь, лорд Чародей. Я принес тебе весточку от его эльфийского величества.

– О, от Брома? – Род нахмурился. – Что такое? Катарина и Туан нервничают?

– В некотором роде. Новый архиепископ объявил, что…

– Что всякий, кто не с ним, тот против него. Да, мы слышали об этом. Только не говори мне, что их величества всерьез размышляют о том, по какую сторону забора им встать!

– Нет, но они хотят твоего совета.

– Опять? – в отчаянии воскликнул Род. – Послушай, я же не единственный могущественный чародей в этой стране… и к тому же мы с Корделией выполняем важное секретное задание. То есть… до сих пор оно было секретным.

– Несомненно, не может быть ничего важнее…

– Да ну? Послушай, если мы не сделаем свою работу быстро, призраки и чудовища захватят весь Грамерай!

Эльф сдвинул брови:

– Твои слова имеют некоторый вес…

– Еще какой! Тонну весят, не меньше, а то и две! Послушай, втолкуй им, что на самом деле я им не нужен – ведь Гвен прямо у них под боком! Пусть только найдут для наших детишек няньку!

– Я очень рад видеть вас, леди Гэллоугласс, – с совершенно несчастным видом приветствовал Гвен Туан. – Очень любезно с вашей стороны явиться на наш зов.

– Не обращайте на него внимания. – Катарина сжала руку мужа и похлопала по ней. – Ох уж эти мужчины! Они думают, что только они понимают в неотложных делах.

– Ясно, – кивнула Гвен и сердечно улыбнулась. – Его величество хотел сказать о том, как беспечен стал мой супруг. – Она подняла руку, дабы предотвратить возражения Туана. – Нет, не отрицайте, ваше величество, не нужно. И чтобы у вас полегчало на сердце, я сразу же расскажу лорду Чародею обо всем, что будет сказано между нами, а вам немедленно сообщу, каково его мнение об этом.

Туан явно успокоился:

– Благодарю вас.

– В делах государственных, леди Гэллоугласс, вы искушены, и в тактичности вам не откажешь. – Катарина подошла к отполированному до блеска ореховому столику, стоявшему около стрельчатого окна. – Давайте присядем. Нам с вами надо побеседовать о многом.

– Благодарю ваше величество за эту любезность. – Гвен опустилась на стул в форме песочных часов и с удовольствием обвела взглядом покои. – У вас в солярии мое сердце всегда радуется.

– Благодарю, леди Гэллоугласс, – сказала Катарина и села рядом с гостьей., – Однако эти покои построены задолго до моего рождения.

– Однако ковры и гобелены подбирали вы. – Гвен склонилась к столу. – И ваши заботы – это ваши заботы, ваше величество. Что же более всего тревожит вас теперь? То, что дети обнаружили колдуна-шпиона?

– Это – более всего, – ответила Катарина и нахмурилась. – Должна признаться, что если ваш супруг прав – в том, что новоявленный архиепископ пользуется услугами колдунов и ведьм, – то всем нам есть из-за чего переживать и тревожиться. Мы должны воспитывать наших детей в лоне Церкви, леди Гэллоугласс, иначе их души станут заблудшими и они утратят всякое чувство праведности.

Гвен понимающе кивнула:

– И как им отличить дурное от праведного, когда сама Церковь противоречит собственному учению? О да, ваше величество, все это и меня тоже тревожит. Не будет согласия в наших домах, в наших семьях, если не будет порядка в Церкви.

– Меня же более тревожит согласие в королевстве, – заявил Туан и даже не постарался скрыть своего раздражения.

– Это одно и то же, – обернувшись к нему, проговорила Гвен. – Просто ваш дом больше нашего, но и для него основой служит Церковь.

– И вот теперь эта основа рухнула, – прошептала Катарина.

Но Гвен покачала головой:

– Я так не думаю. Она дала трещину, но пока не рухнула.

– А я бы сказал, что она в руинах, – горячо возразил Туан, – А как же может быть иначе, когда Грамерайская Церковь отделилась от Римской, а аббат объявил себя архиепископом?

– В истории Римской Церкви всегда бывало много епископов, если я верно понимаю Библию, ваше величество. А трещину можно залатать.

– Как же? – сразу встрепенулась Катарина.

– Верностью Римской Церкви. Пусть существует раскол в ордене Святого Видикона, но сама Церковь останется единой.

– И народ поймет, что этот архиепископ-самозванец – всего лишь отщепенец? – Туан вытаращил глаза. – Славно сказано, миледи! Но как же нам донести это до наших подданных?

– Объявив о вашей верности Римской Церкви, ваше величество.

– Но тогда архиепископ соберет войско, какое только сумеет, и пойдет на нас войной! – воскликнула Катарина.

– А разве теперь он не станет этого делать? Подумайте, ваше величество. Его указы говорят лучше него самого: либо люди выказывают верность ему, либо объявляются еретиками и потому должны быть отлучены от Церкви.

– Это так. – Туан понурился. – Сами мы объявим об этом или об этом объявит он, так или иначе – мы окажемся на стороне Рима.

– Каков змей! – с жаром выкрикнула Катарина.

– Скажите лучше – лис. Однако таким образом вы могли бы выкурить хитрого лиса из его норы.

– Сравнение очевидно, – кивнул Туан. – О горе мне! Если бы только можно было хоть каким-то способом втолковать людям, что аббат разрушил свой собственный орден! Тогда бы они поняли – даже простые крестьяне, – что откололся сам аббат, а не вся Церковь!

– Но у тебя есть средства для этого, – напомнила супругу Катарина. – Те монахи, что выстроили себе новую обитель неподалеку от города.

Туан помрачнел:

– Я не стану использовать этих праведных людей для такой цели.

– Ну, тогда вам придется созывать войско, – заметила Гвен. – Либо, если вы пожелаете избежать гражданской войны, вы будете вынуждены признать новую Грамерайскую Церковь.

– Не может быть, чтобы вы искренне верили в то, что нам следует так поступить! – возмутилась Катарина.

– Не верю, – согласилась Гвен, – ибо тем самым вы с Туаном присягнете на верность новому архиепископу и выразите готовность ему повиноваться.

– Никогда! – гневно сверкнула глазами Катарина.

– Это не должно случиться, – добавил Туан.

– Если так, то вам следует объявить всей стране о том, что вы верны Римской Церкви, – посоветовала ему Гвен, – и призвать все добрые души вместе с вами выразить верность Оку Господа, Папе.

– Стало быть, так и следует поступить, – выдохнула Катарина. Ее глаза метали молнии. На несколько мгновений в королевских покоях воцарилось безмолвие.

Королева нахмурилась, посмотрела на мужа.

Туан сидел, откинувшись на спинку стула, и задумчиво изучал взглядом крышку столика.

– Что же, милорд! – вскричала Катарина. – Ты не станешь объявлять свою волю?

– Думаю, не стану, – медленно проговорил Туан.

Катарина вперила в него взор, полный изумления и возмущения. Казалось, над солярием собрались грозовые тучи.

Но тут Туан сказал:

– Мы станем еретиками, если объявим о своей верности Риму, а если не объявим, все равно останемся еретиками. Но если мы промолчим, не дадим ему никакого ответа, под его знамена станет меньше народа.

Катарина широко раскрыла глаза и медленно кивнула:

– Верно. Пара-другая лордов смогут и воздержаться от бунта, движимые неуверенностью.

– Пожалуй, – подтвердил Туан. – А если так, то мы получим еще несколько дней – покуда этот архиепископ будет ждать и ждать ответа, которого не будет.

Катарина кивнула:

– Игра стоит свеч, милорд.

– И я не смогла их переубедить, – сказала Роду Гвен через полчаса, во время сеанса телепатической связи.

– Что ж, по крайней мере ты помогла им не поддаться искушению, – отозвался Род.

– Какому искушению? – непонимающе спросила Гвен.

– Искушению спасти страну от гражданской войны за счет того, чтобы прижать архиепископа к ногтю, – ответил Род.

– А, да. В этом я, пожалуй, им и вправду помогла.

– Вот видишь? Я так и знал, что ты сумеешь отлично поработать вместо меня.

– Но, быть может, тебе удалось бы убедить их величества в том, что им следует прямо сказать о своих намерениях, – сказала Гвен, и Род услышал ее мысленный вздох.

– Может быть, – отозвался Род. Пыльная дорога с тремя колеями словно растворилась. Гораздо более живым для него сейчас был образ Гвен. Но, если на то пошло, разве так было не всегда? – Однако сделано важное достижение. Понимаешь, как бы плохо я ни относился к королевской власти в принципе, я бы ни за что не променял ее на власть священников.

– Я бы тоже непременно предпочла Катарину и Туана, – согласилась Гвен.

– Конечно, потому что в этой парочке есть женщина, благодаря которой все суждения монархов смягчаются. – Род не стал упоминать о том, что на практике все получалось как раз наоборот и в роли смягчающего фактора выступал Туан. – Кроме того, королей можно убедить в достоинствах конституции парламентского правления.

– А духовенство – нельзя?

– Конечно, нет. Хороший священник изо всех сил старается уподобиться Богу. А бог – автократ.

Мысли Гвен словно бы успокоились, и в них воцарилась благодарность супругу.

– Это ли я должна сказать их величествам, муж мой? Таково ли твое суждение о нашем разговоре с ними?

Род поежился:

– О Господи, нет, конечно! Из-за этого у них могут появиться дурные мысли. Ты можешь им сказать, что мое мнение таково: Туану следует оказать монахам-беженцам всемерную поддержку, хоть он и мучается угрызениями совести, не желая их использовать в своих интересах. Просто напомни ему о том, что всегда не грех иметь запасную стрелу в колчане.

– Так я и скажу, – отозвалась Гвен, а Роду показалось, что на другом конце телепатического «провода» его жена весело хихикает.

– Туан и Катарина могли бы даже для начала переселить монахов в один из своих малых замков. Тогда у народа сложилось бы впечатление, что образовался некий альтернативный монастырь, и ни о каком «использовании» монахов и речи не было бы.

– Как же ты хитер и изворотлив, – заметила Гвен.

А ты – мастерица говорить комплименты. Что же еще… О, вот что! Их величества могли бы попросить лояльных лордов прислать им по нескольку рыцарей, милая. Ну и лишние, никому особо не нужные воины тоже не помешали бы.

– Верно. Это стоило бы сделать. – Мысли Гвен сразу утратили веселость. – Это все, что ты желаешь им передать через меня?

– Ну, разве что только то, о чем я говорил в самом начале.

Гвен смутилась.

– Что именно, господин мой? Было много разных мыслей.

– Главная из них одна: на кой ляд я им вообще сдался?

Король, одетый в крестьянскую рубаху и штаны, брел по темным улицам. Вот в таком обличье он ходил посреди своих подданных – один, и притом вооруженный весьма приблизительно – в ту пору, когда был всего лишь младшим сыном герцога Логира. Это обличье он принял и теперь, когда главной его заботой стало благо народа. Но теперь, когда некоторые колдуны и ведьмы приняли сторону архиепископа, Туана сопровождали двое крестьян, а еще один шел впереди, и у всех троих под рубахами были надеты кольчуги, а под плащами прятались мечи.

Туан шел, прислушиваясь к случайно оброненным словам, останавливался у дверей постоялых дворов, гостиниц, кабачков, задерживался около любой группы людей, которые весело переговаривались и хохотали, пустив по кругу бутылку. Он подумал о том, что в столице плоховато с уличным освещением, особенно – в узких проулках. Темнота – друг преступников.

Но вот Туан поднял голову и прислушался. Где-то неподалеку слышался голос. Какой-то человек говорил громко и с такими интонациями, с какими обычно обращаются к толпе. Это вызвало у Туана особый интерес. С часто бьющимся сердцем он пошел в ту сторону, откуда доносился голос.