Текст книги "Пока чародея не было дома. Чародей-еретик"

Автор книги: Кристофер Зухер Сташеф (Сташефф)

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 32 страниц)

9

О милорд аббат! – Баронесса бросилась навстречу аббату. Тот вошел в комнату, отбросил капюшон. Промокшие волосы прилипли ко лбу. – Вот не ждала вас в такую ненастную ночь!

Аббат удивленно и даже немного обиженно посмотрел на баронессу.

– Однако ваше послание… Вы писали о том, что дело безотлагательное.

– Так и есть, так и есть! Но вы могли бы приехать и завтра поутру. О, бедный, бедный! Пойдемте, встаньте у огня. Мейроуз, налей его милости бренди! Адам, придвинь стул к камину!

– Нет-нет, я не так уж сильно промок, – заверил баронессу аббат и снял сутану. Под ней оказалась еще одна. – Как только зарядил дождь, я надел запасное облачение.

Но и эта сутана тоже была влажная, и как только аббат подошел к камину, от него повалил пар. Однако когда леди Мейроуз поднесла ему кубок с бренди, по его взгляду стало видно, что он нисколько не сожалеет о проделанном пути. И вправду, во взгляде его чувствовалось плохо скрываемое волнение.

Баронесса заметила это, но тактично промолчала и знаком велела Адаму придвинуть и ее стул к камину.

– Я несказанно благодарна вам, милорд, за то, что вы сумели выкроить время и посетить нас теперь, когда вы заняты такими важными делами.

Аббат нахмурился. На ум ему снова пришли тревоги последних дней.

– Сказать правду, миледи, ваш дом и ваши заботы для меня теперь – почти убежище.

– Что ж, в таком случае добро пожаловать в убежище, – серебристо рассмеявшись, проговорила леди Мейроуз, изящно повернулась, отчего зашуршало ее пышное платье, и встала рядом с бабушкой. – Однако это убежище полно тревог, и кому об этом лучше знать, как не нашему духовнику?

– Но ваши тревоги столь… понятны, я бы так сказал, – с улыбкой заметил аббат. – О нет, ваши разногласия, похоже, проистекают из взаимной любви. Вот если бы с королем могли ссориться так же!

– И верно: Господь велит нам любить врага нашего, – негромко произнесла леди Мейроуз.

Аббат кивнул:

– О да, он велит нам поступать именно так, леди Мейроуз, но из-за этого наш враг не перестает быть нашим врагом. – Он сдвинул брови. – Но их величества настолько горды, что вряд ли снесут хоть малый вызов их власти.

– А вы, стало быть, представляете для них таковой вызов?

Аббат вздохнул и вперил взгляд в потолок.

– Увы! А как может быть иначе? Ведь я обязан противостоять непрестанному усилению их власти, которая распространяется даже в пределы Церкви… О! Как же слеп Рим! Как можно не понимать, что мирской правитель мешает трудам Церкви, когда узурпирует область ее деяний! Как можно ослепнуть настолько, чтобы не видеть того, что тут творится! Как можно проявлять такую преступную беспечность!

Дамы молчали, потрясенные страстью, с какой это было сказано.

Поняв это, аббат смущенно улыбнулся:

– Прошу простить меня, леди. Дух мой приходит в смятение, когда я осознаю, как страждет простой народ душой и телом, и когда я вижу, что эти страдания проистекают от того, что монарший престол отобрал у Церкви право распределять среди народа милостыню и назначать священников.

– Ах! Да разве же король и королева могут понять нужды Церкви и нужды народа? – пылко воскликнула леди Мейроуз. – О нет, в таких делах можно полагаться только на Церковь!

Аббат устремил на нее благодарный взгляд:

– Спасибо вам, леди Мейроуз. Однако я сомневаюсь в том, что даже такая праведная христианка, как вы, одобрила бы тот шаг, который я намерен предпринять.

– Что же это за шаг? – вдруг насторожилась баронесса.

– Я намерен объявить себя архиепископом.

Аббат, нервно кусая губы, отвел взгляд.

Баронесса ахнула, а у леди Мейроуз глаза полыхнули жарким огнем.

– Конечно… О, конечно! – Она энергично кивнула. – Разве можно было принять лучшее решение, милорд! Если Церковь Грамерая отделилась от Римской Церкви, у нее должен быть глава – и этим главой должен стать титулованный архиепископ! Разве не положено, чтобы в Церкви существовали епископы и архиепископы?

– Положено, леди Мейроуз, положено. – Аббат одобрил слова своей собеседницы коротким кивком. – И у нас такого порядка не было потому, что все духовенство Грамерая принадлежит к ордену и дает обет послушания аббату единственного монастыря.

Леди Мейроуз широко открыла глаза.

– Но разве есть и другие монашеские ордена?

– Есть. Есть и священники, не являющиеся монахами. – Аббат улыбнулся, видя ее замешательство. – В наших книгах поименовано множество других священных орденов – орден Святого Франциска, к примеру, и орден Святого Доминика. Существует также орден Иисуса, к которому принадлежал наш основатель, святой Видикон. Но веру на Грамерай принес именно монах, принадлежавший к ордену Святого Видикона, и потому все монахи в этой стране принадлежат к этому, единственному ордену.

Баронесса прижала руку к груди. Ее пальцы заметно дрожали.

– Но не воспримут ли их величества ваше провозглашение архиепископом как попытку узурпировать их власть?

– Я в этом нисколько не сомневаюсь, – хмуро отозвался аббат. – Потому я так медлю с этим провозглашением. Но разве тем самым я не попытаюсь добиться того, чего никогда не добился бы в этой стране аббат?

– Добьетесь! – с жаром поддержала его леди Мейроуз. – И сделаете все то, что положено архиепископу! Кто может верить суждениям королей и королев? Они по самой сути своей – миряне, и потому их власть продажна!

– Все так и есть, леди Мейроуз, все так и есть, – довольно кивнул аббат. – Власти предержащие следует держать в узде, иначе воспоследует тирания.

– А кто может сдержать короля и королеву, как не архиепископ? – Леди Мейроуз, сверкая глазами, покачала головой. – Нет, милорд! Вы должны стать архиепископом, и никак не менее! Ибо людям духовного звания присуще праведное поведение, а мирянам – алчность и жестокость!

– Я так и думал! – вскричал аббат и тепло улыбнулся девушке. – Люди должны верить только духовенству, дабы обрести высшую справедливость!

– А монархам присуща только глупость, – отозвалась леди Мейроуз, – в то время как мудрость – только священникам!

– Я бы не сказал лучше, – выдохнул аббат, глядя в сияющие глаза Мейроуз.

Она на миг задержала на нем взгляд, но тут же стеснительно покраснела и потупилась.

Затянувшаяся пауза стала неловкой.

Аббат отвернулся и смущенно проговорил:

– Что же я за неучтивый гость – говорю и говорю о своих заботах! Я совершенно забыл, миледи, о том, зачем вы меня позвали.

– О… мы позвали вас всего лишь из-за глупых разногласий между мною и этим своенравным чадом. – Баронесса взглянула на внучку. – Но наша ссора выглядит так глупо в сравнении с вашими, такими важными, делами.

– Заверяю вас, миледи: все, что тревожит вас и вашу очаровательную внучку, для меня всегда – большая забота, – пылко возразил аббат. – Что же стало причиной вашей ссоры, из-за которой нарушились мир, любовь и согласие, царящие в вашем доме?

– Да то же, что и всегда, – со вздохом ответила баронесса. – Я вновь пыталась внушить ей, милорд аббат, каков ее долг перед семейством и страной, однако она вновь ответила мне категорическим отказом!

– Леди! – Аббат одарил леди Мейроуз укоризненным взглядом. – Не станете же вы отрицать, что должны выйти замуж!

– Нет, милорд, этого я отрицать не стану. – Девушка ответила аббату пристальным, испытующим взором. – Все дело лишь в том, за кого я желала бы выйти.

– Не делал я ничего такого!

Сквайр Роули, сидевший за столом, хмуро обозрел деревенское судилище. Лафн, стоявший перед ним, одет был, по обыкновению, неряшливо. Рубаху небось целый месяц не стирал, да и не снимал, поди. Походило и на то, что поверенный арестовал Лафна до того, как тот успел побриться, а делал он это явно не чаще раза в неделю. Из нечесаной гривы Лафна выбирались вши – видно, даже им было нестерпимо зловоние, исходящее от грязнули.

Роули искренне радовался тому, что выдался погожий день, и стол судьи вынесли из палаты, вот только он никак не ожидал, что ветер будет доносить до него ароматы, которыми благоухал Лафн. Стараясь дышать неглубоко, сквайр устало проговорил:

– Лесничий видел тебя, когда ты шел от убитого оленя, из туши которого торчала пущенная тобою стрела.

– А стрелу-то у меня, того… какой-то бродяга спер, вот!

– Ну да, и этот самый бродяга оленя убил, как пить дать. – Роули замутило, и он задержал дыхание, дожидаясь, когда отступит тошнота. Его господин, рыцарь сэр Торгель, к отстрелу зверей на своих землях относился как человек просвещенный: он запрещал таковой отстрел только тем, кто имел вдоволь еды. Но Лафн жил со своими родителями, хотя ему уже и исполнилось двадцать лет, и упитан был неплохо, а при этом его чаще видели в лесу, чем на поле. Оленьего же мяса хватило бы всю деревню досыта кормить целую неделю. Нет, широты взглядов сэра Торгеля для этого случая браконьерства в его угодьях явно недостало бы.

– А скажи-ка на милость, как ты оказался неподалеку от оленя?

– Как-как! Да я в лес пошел хворосту набрать! Откуда же мне было знать, что где-то рядом олень… залег!

– Ага, откуда? – тяжело вздохнул сквайр. – Вот только что-то ни веревки, ни мешка для хвороста при тебе не обнаружилось.

– А это потому, что я на ту пору ни одной хворостинки не сыскал!

– Это к полудню-то? Не так у нас чисто в лесах, так что глупостей не говори! – Роули нахмурился и посмотрел в сторону горизонта. Солнце клонилось к закату, сгущались сумерки. Суд немилосердно затянулся. – Нет уж, Лафн, ты как хочешь, а я должен объявить тебя виновным в браконьерстве.

– Ну уж нет! – На лбу у Лафна выступили капельки испарины. Он знал, что за такое преступление грозит казнь. – Не стрелял я, говорю же!

– Однако все говорит о том, что ты это сделал, – сурово изрек Роули. – Пока не отыщешь свидетеля, который скажет, что у тебя в руках не было лука на ту пору, как олень пал, будешь сидеть в кутузке, и…

– А вот и есть у меня свидетель такой! – взвизгнул Лафн. – Видел он меня!

Роули запнулся и сдвинул брови.

– Кто таков?

– А Стейн!

Роули откинулся на спинку стула, вытаращив глаза – настолько поразила его наглость Лафна. Стейна нашли убитым, и нашел его другой лесничий – причем примерно в то самое время, как первый обнаружил убитого оленя и изловил Лафна. Труп молодого человека лежал неподалеку от места происшествия, а рядом с ним валялся большой камень. Судя по всему, Стейн оступился, упал и ударился головой об этот камень. Роули отправил стражника за трупом, и стражник, вернувшись, доложил, что тело уже окоченело.

– Ты же знаешь, что Стейн мертв.

– А и мертв, так что же? А все ж таки он меня видел, когда стрелу пускал. Вот Стейн-то оленя и кокнул, а не я вовсе! Неохота дурно говорить про мертвеца, да только как иначе-то мне быть?

– Дурно – это ты верно сказал, – прищурился Роули. – Стало быть, выходит, ты последний, кто Стейна живым видел. И есть у меня такое подозрение, что про гибель его ты поболе знаешь, нежели говоришь!

– Не знаю я ничегошеньки! – возопил Лафн, рванулся, но стражники крепко держали его. Он поднял связанные руки. – Я зову его в свидетели! Стейн, явись! Ежели бы ты явился, ты бы всем сказал, что я ни в чем не виноватый!

Такой наглости даже Роули стерпеть не мог.

– Ты лжешь, подлый убийца! Хотелось бы мне, чтобы Стейн сейчас стоял здесь, и тогда бы…

Он умолк, потому что глаза Лафна наполнились нескрываемым ужасом, и повернул голову в ту сторону, куда смотрел обвиняемый.

Там, плохо, но все же видимый, взметнулся светящийся клуб дыма и принял очертания фигуры молодого человека в кафтане и лосинах, с кровавой раной во лбу.

– Стейн! – прошептал Роули.

– Он лжет, – послышался голос Стейна в сознании у всех, кто собрался на суд. – Это он убил оленя. Я видел это, и за это он убил меня, а потом прикопал камень, чтобы он лежал так, будто я сам ударился о него головой.

Лафн дико закричал и стал биться в руках у мертвенно побледневших стражников, а призрак Стейна поблек и исчез. Казалось, его прогнали страшные вопли Лафна. А потом Лафн вдруг затих и, выпучив глаза, еще какое-то время пялился на то место, где только что стоял призрак. Через несколько мгновений Лафн лишился чувств.

Жестянщик с бородкой трехдневной выдержки был одет в ассорти из лохмотьев. Мальчик, шагавший с ним, выглядел не лучше. Если жестянщик был небрит, то мальчишка явно давно не умывался. Оба они были обвешаны связками горшков и кастрюль, которые непрерывно звякали и стучали. Конечно, опытный глаз заметил бы, что, невзирая на плачевное состояние одежды бродяг, оба они были упитанными и крепкими, и вдобавок взрослому разносчику было не занимать хорошего настроения. Он вошел в деревню, поддев большими пальцами веревки, на которых болталась жестяная и глиняная утварь, и весело засвистал.

Мальчишка же, напротив, выглядел довольно угрюмо. Он бросил недовольный взгляд на отца.

– Чему ты так радуешься, пап?

– А разве было бы лучше, если бы я тосковал?

– Если бы тебя сейчас увидел какой-нибудь твой знакомый, он бы решил, что ты радуешься, потому что ушел подальше от мамы.

– Что ты такое говоришь! Хотя… нет, должен признаться: я рад, что ее нет поблизости, когда я выхожу из себя. – Род усмехнулся. – А вот уйти подальше от их величества и королевского двора я всегда рад. Это дарит мне восхитительное чувство… свободы.

– Свободы, – эхом повторил Магнус и с отвращением глянул на свою грязную домотканую рубаху. – Вот это ты называешь свободой?

– Сынок, я как раз собирался тебе сказать: свобода и роскошь – не одно и то же. На самом деле они редко сочетаются друг с другом.

Род вышел на середину деревенской площади и снял с плеч поклажу. Со звоном и клацаньем утварь легла на траву, а Род выкрикнул:

 
А ну, хозяюшки, живей —
Я повторять не буду —
Сюда несите поскорей
Дырявую посуду!
Ее мы живо залудим
И быстро запаяем,
Горшкам жизнь новую дадим,
Кастрюльки залатаем!
Кому ж охота обновить
Все то, что прохудилось,
Спеши товар у нас купить,
Селянин, сделай милость!
 

Магнус скривился:

– Бывало, ты и получше стишки говорил, пап.

– А чего ты еще ждал от импровизации? И потом: кто тебя в критики записал?

– Ты и записал, – проворно отозвался Магнус. – Ты сам так сказал в последний раз, когда я не хотел делать уроки.

– Ну да. Это верно, – кивнул Род. – Я сказал, что всякий образованный человек должен быть критиком, – вздохнул он. – А если ты не хочешь учиться, у тебя нет права критиковать. Это нечестный ход, сынок, нечестный ход.

– А я думал, мы говорим об учебе, а не об игре.

– Ты долго спорить собираешься? Тихо, вон и первый покупатель идет.

– Хо, жестянщик! Давненько я тебя поджидала! – крикнула на ходу широкоплечая полная крестьянка с приятным круглым лицом. В руке она держала небольшой треснувший котелок. Она подала его Роду. – Уж месяц, считай, как суп варю в прохудившемся котелке!

– Ох, надо было мне раньше прийти. – Род покачал головой. Он быстро перешел на деревенский говор. – Ну, того, значит… Это вам в пенни обойдется, хозяюшка.

Женщина сразу помрачнела.

– Нету у меня лишних монет, жестянщик, – проворчала она и протянула руку, чтобы забрать котелок.

– Ну, раз такое дело… Неплохо бы перекусить маленько, – поспешил исправить положение Род. – Может, плеснешь нам по миске супца – чтоб хоть пахло мяском, а?

Крестьянка просияла.

– Малость солонинки у меня завалялось в кладовой, – кивнула она, глянула на мальчишку, издавшего при этом известии странный звук, пожала плечами и вернулась взглядом к его отцу. – Да вот только как мне суп сварить без котелка?

– Ну, в таком разе мы его тебе скоренько наладим, – пообещал женщине Род, уселся на землю по-турецки, вытащил нож и палочку и принялся строгать лучинки на растопку. – Принеси-ка немного хвороста, сынок, будь паинькой.

– Угу, – пробормотал Магнус. – Хотя бы притворюсь.

С этими словами он развернулся и отправился на поиски хвороста.

К тому времени как Род приготовил порядочно растопки, к нему подошли еще несколько женщин. Одна принесла горшок с большущей дырой, а другие пришли просто так, поглазеть.

– Какие вести, жестянщик? – поинтересовалась одна из них.

Род всегда мечтал стать журналистом.

– Да ничего такого особенно нового, по чести сказать. Вот уж не знаю, слыхали вы иль нет, да только аббат наш говорит, что наша Церковь, стало быть, Грамерайская, теперь будет сама по себе. Без Римской, стало быть.

Одна из крестьянок нахмурилась:

– Это как же он?

– Да очень даже просто, – ответил Род и ловко снял ножиком стружку с палочки, да так, что та свернулась спиралью. – Рот, стало быть, открывает да и говорит.

– И что же – у нас теперь мессы вовсе не будет или как?

– Да нет: говорят, что он сам-то мессу служит.

Первая крестьянка равнодушно вопросила:

– Ну так и что же тогда?

Род пожал плечами:

– Не знаю даже, что и сказать. – Честно говоря, он был искренне изумлен тем, что крестьяне воспринимают новость так безразлично. – Да и что понимаю-то я в церковных делах? Тут уж священнику судить, а не мне. – Он обернулся и посмотрел на Магнуса, который шел к нему с охапкой хвороста. – А, вот и ты, сынок. Пожалуй, этого хватит.

Магнус опустил хворост на землю, стараясь не смотреть вслед той крестьянке, которая бежала к единственной постройке в деревне под деревянной, а не под соломенной крышей. У этого дома наверху торчало некое подобие шпиля.

– Ну а я еще погляжу, верные то слухи или нет, – продолжал Род как ни в чем не бывало. – Мне бы только повстречать кого-нибудь, у кого брат или сынок в монастыре. – Он выбил огнивом искру из кремня, подпалил растопку. Пламя занялось, весело затрещало. Род помолчал, дал время крестьянкам высказаться, но все они молчали. Он тяжко вздохнул и сказал: – Ну а кроме как эта, других особых новостей нету. На севере, говорят, буря была немалая – это ближе к морю, во владениях Романова, стало быть. Так один рыбак тамошний божится, будто русалку видел своими глазами. Молния, дескать, полыхнула, а прямо в молнии-то русалка, и песню поет дивным голосом, – вот так говорят.

Крестьянки дружно ахнули и со смесью ужаса и восторга уставились друг на дружку. Род принялся раздувать пламя.

– А этот рыбак – он, случаем, чего-нибудь крепенького не выпил, пап? – поинтересовался Магнус, и женщины удивленно обернулись к нему.

Род отвесил ему легкий подзатыльник, но Магнус лениво пригнулся.

– Эй, малый, ты чего болтаешь-то! – возмутилась одна из женщин. – Старших, видать, не уважаешь совсем!

– Да ты уж не бей его так сильно, – пожалела мальчика другая. – Да и то, к слову сказать, моему мужику-то еще и не такое мерещится, когда он надерется.

Остальные женщины расхохотались, а Род подумал, похвалил ли бы эту женщину ее супруг за разглашение семейных тайн.

– Может, оно и так, добрая женщина, да только ты не забывай: пьянчуг, между прочим, Колдовской Народец уж больно жалует.

– Так чего ж тогда фэйри их себе не заберут, пьянчуг этих окаянных? – фыркнула женщина, а остальные одобрительно закивали.

Род помахал рукой над пламенем костерка и довольно кивнул:

– Ну, вот и славно.

Он накрыл прореху в котелке полоской жести и поднес посудину к огню.

– Главное – за мной, да? – прошептал Магнус ему на ухо.

– Ну а я зачем тебя с собой взял? – Вопросы задавать тоже уметь надо было. – Но ты как хочешь. Вообще-то я и сам могу попробовать.

– Пожалуйста, пап, – быстро отозвался мальчик. Он явно не хотел, чтобы отец обиделся на него за то, что он делает за него всю работу. Род мысленно добавил Магнусу очков за чуткость. К тому же, как должен был признать Род, у Магнуса в таких делах опыта было несказанно больше.

Мальчик уставился на трещину в котелке. Припой расплавился, растекся, хотя огонь и не был слишком жарким для того, чтобы началось плавление. Род знал, что железо под припоем размягчается по всей длине трещины, и ее края постепенно соединяются, по мере того как Магнус разгоняет молекулы. Мальчик трудился старательно и успешно: железо по обе стороны от трещины сильно разогрелось. Подобную картину Род наблюдал, когда не так давно Магнус чинил котелок для матери.

Они настолько увлеклись работой, что Роду даже не пришлось притворяться, что он не заметил, как к костру подошел приходской священник в сопровождении молодой крестьянки, сообщившей ему о слухах, которые принес жестянщик.

Железо вдоль шва накалилось докрасна, потом стало желтым, но крестьянки не видели этого – так как шов почти целиком покрылся растекшимся припоем.

Но вот наконец Магнус выдохнул и отсел подальше от костра. Род понял намек и отодвинул котелок от пламени, после чего поставил его на траву, дабы тот остыл.

– Пусть часок постоит, хозяйка. А потом испытай его и сама увидишь: еще лучше, чем новенький будет!

– Быстро работаешь и хорошо, – отметил священник. – Не встречал я таких ловких жестянщиков.

– Ну, спасибочки, – крякнул Род, обернулся, вытаращил глаза и смущенно добавил: – Святой отец, – как будто только что понял, что говорит со священником.

Священник улыбнулся:

– Меня зовут отец Беллора, жестянщик. Не изволь смущаться.

Род все же постарался сделать вид, будто сильно нервничает.

– Может, и у вас есть посудинка какая, что починки требует?

– Мне бы не кастрюльку, а сердце починить, – со вздохом отвечал священник, и тень тревоги пробежала по его лицу. – Верны ли те вести, что ты принес?

– Это вы про какие вести интересуетесь? Насчет того, что Церковь Грамерайская от Римской отделяется? – Род пожал плечами. – Так в народе говорят, святой отец. А вы-то как скажете: правда это или нет?

– Я про такое пока не слышал. – Монах убрал руки в рукава сутаны, как в муфту. Он насторожился, в его взгляде появился страх. – Да только радоваться нечему.

– А ежели это правда, святой отец, – с опаской спросила одна из крестьянок, – мессу вам служить можно будет или нет?

– Ну, это… – усмехнулся Род и попытался развеять сгустившиеся тучи. – Что ж, ежели нас отпевать будет некому, так мы и помирать перестанем?

Губы священника дрогнули в улыбке.

– Нет, конечно, не перестанем. Прошли годы со времени моего рукоположения, и пока руки мои еще способны держать чашу для причащения. И я буду служить Господу, если только Папа не подвергнет Грамерай анафеме.

Крестьянки примолкли от одной только страшной мысли о том, что Рим может отдать Грамерай в лапы дьявола.

Род предпринял слабую попытку достичь своей первоначальной цели.

– А вот нельзя ли, скажем, в монастырь кого послать да и вызнать, правда все это или нет?

Священник покачал головой:

– Если только оттуда кто пойдет – а иначе… нет, вряд ли.

– А нету ли в вашей деревне у кого-нибудь сынка или братца в монастыре? Они ж порой наведываются домой.

Отец Беллора нахмурившись посмотрел на Рода и покачал головой:

– Нет, ни у кого из здешних жителей нет родни в монастыре. Я тут один принадлежу к священному ордену, а я сам не отсюда родом.

– А у вас, святой отец, не осталось ли товарищей по учению?

Священник невесело усмехнулся:

– О да, были у меня друзья, покуда я изучал науку священства. Но и они все разошлись по деревенским приходам.

– Это как же? – разыграл удивление Род, хотя отлично знал правду. – Разве не все монахи учатся вместе?

– Нет, – покачал головой отец Беллора. – Не все мы попадаем в число избранных.

– Не все, вот оно как! – Род притворился изумленным. – А я-то, признаться, так думал, что как в монастырь попадают, то у всех все одинаково.

– Нет. По-разному. И в душе, и в учении. Одни уходят в кельи, обретая монашеское уединение, а другие остаются в братской спальне и трудятся по переписке священных книг.

Неужто и палата, где переписывали книги, у иноков была другая? Это было что-то новенькое в практике управления монастырями.

– Стало быть, и дальше все для вас по-другому?

Священник кивнул:

– Мы уходим в мир, откуда пришли, дабы сражаться с искушениями и испытаниями, отвлекающими человека от мыслей о Царствии Небесном.

– Уж это вправду удел святых, – озадаченно проговорил Магнус. – А как же… как же бедня… как же нам, беднякам, отыскать дорогу в Рай без таких, как вы, святой отец?

Взгляд отца Беллоры смягчился.

– Славно сказано, мальчик. Вот спасибо тебе. Стыд мне и позор за то, что я из-за огорчения забыл, как дорога, как ценна моя жизнь! Правы были те, что выше меня: я обрел в этой жизни богатство, ощущая нужды ближних. И никогда за все время, покуда я служу здесь, я не задавался вопросом о том, зачем появился на свет.

– Вот только сдается мне, что не сами вы это выбрали, – неловко проговорил Род и нахмурился, живо представив себе свиток пергамента с прописанным на нем назначением на должность приходского священника. – Вы небось монахом хотели стать, святой отец?

– Хотел, как мечтают все молодые люди, приходящие в монастырь. Вернее, не так: все же не все мечтают о том, – поправился он. – Но большинство. Но не послушнику решать свою судьбу. Для того есть люди важнее и мудрее его. Они лучше понимают, в чем его призвание.

– Да только все равно вам кажется, что вас, как бы это сказать получше… отложили в сторонку, что ли – как не самую лучшую глину гончар откладывает, когда горшки лепит.

Отец Беллора коротко рассмеялся.

– А ведь глупо звучит, не правда ли? Нет, приходские священники не хуже служат Господу, чем те, что носят монашеское облачение. А может, и лучше, и уж точно мы слеплены не из самой плохой глины.

– Может, даже из той, что получше будет, – робко проговорил Магнус. – Разве вы не должны быть сильнее, дабы устоять против искушений мирской жизни, дабы вынести все ее тяготы?

Отец Беллора кивнул, его глаза одобрительно сверкнули.

– Верно. Так нам и говорили. Правда, в ту пору я подумал, что это говорится ради того, чтобы мы не вздумали покинуть орден, и ради того, чтобы не ощущали себя отверженными. Но я понял, что все так и есть.

– Но кто же велел вам стать приходским священником? – поинтересовался Род. – Не возьму в толк, как это они там у вас разбираются, что кому суждено.

Отец Беллора развел руками:

– Это мне неведомо. Вот, может, состарюсь, помудрею, тогда пойму. Решение принимают монахи. Самые главные из них.

– А все же как они знают, что такова ваша доля?

– Со мной недолго говорил один старый монах. А на следующий день, после мессы, староста отвел меня в сторонку и объявил решение монастырского совета.

– И все? – спросил Магнус, вытаращив глаза. – Всего-то разговора на пару минут?

– Ну почему… Да нет, полчаса он со мной толковал, не меньше. Но ты прав. Так и решилась моя судьба. Из-за этого разговора да из-за того, что для совета про меня написал тот монах, что был старшим над послушниками, – задумчиво проговорил священник. – Он за мною дня два наблюдал.

– Два дня да разговор на полчасика – и ваша участь решилась? На всю жизнь?

– Не стоит так возмущаться, – улыбнувшись, успокоил Магнуса отец Беллора. – Тот мудрый старый монах в конце концов оказался прав.

– И все равно вы жалеете, что не стали монахом!

– В этом мой непрестанный грех, – вздохнул священник. – Гордыня… Каждый день я молюсь, чтобы она покинула меня.

– И вы не можете стать тем, кем хотите?

– Нет. – Отец Беллора на этот раз взглянул на Магнуса более внимательно. – Пойми, мальчик: то, чего ты желаешь, добывается не только тяжкими трудами и решительностью. Тут еще дело в одаренности. Не сомневаюсь: если бы я надел монашеское облачение, я бы, пожалуй, стал слишком беспокойным, хотя… нет, мне трудно судить. И пожалуй, меня бы терзало чувство бесполезности. Нет, те, кто рассудил обо мне, рассудили верно.

Последняя фраза была произнесена с явным усилием.

Род был искренне удивлен тем, как безжалостна самооценка священника.

– И что же, они никогда не ошибались, эти монахи, в своих суждениях про то, кому уходить из монастыря, а кому оставаться?

Священник покачал головой:

– Никогда, насколько мне известно.

– Святой отец! Святой отец! – К костру по лужайке бежал парень в крестьянской рубахе. – Слава Богу, я вас сыскал!

Священник обернулся и пытливо воззрился на парня.

– Доброго тебе дня, Лирак. Что у тебя за беда?

– Да старик Себастьян, святой отец! Упал он на поле и задыхается, хрипит! О пойдемте скорее, заклинаю вас!

Отец Беллора посмотрел на Рода и Магнуса.

– Прошу прощения, но там нужна моя помощь. – Он прижал руку к нагрудному карману сутаны, из которого торчала желтая рукоятка маленькой отвертки – знак ордена Святого Видикона. – Да, освященный елей со мной. Ну, теперь веди меня, Лирак.

И он поспешил за юношей.

Род проводил их взглядом.

– Ну… Похоже, и вправду не ошиблись монахи насчет него.

– Насчет него, может, и не ошиблись, – скривив губы, проговорил Магнус. – Да все-таки порой они наверняка ошибаются, пап!

Род огляделся по сторонам. Крестьянки, похоже, разошлись по домам – наверное, теперь взахлеб обсуждали скандальную новость насчет отделения Грамерайской Церкви от Римской.

– Согласен с тобой, сынок. Выглядит этот отбор несколько странно, если не сказать – не по-человечески. И вряд ли у них существует какая-то отлаженная система на тот счет. Слишком много переменных.

– А может, у послушников есть какой-то знак… ну, не знаю, на лбу, к примеру, – предположил мальчик. – Только мы, простые смертные, этого знака не видим.

Род пристально посмотрел на сына, изумленный прозвучавшей в голосе мальчика насмешкой. Магнус взрослел на глазах.

– Ну… Они, наверное, знают, что искать, – сказал Род и нахмурился. – А еще точнее… Вряд ли они когда-либо узнают о допущенных ими ошибках.

Вид у Магнуса стал озадаченным.

– Понимаешь, – объяснил Род, – если приходской священник станет грешить, про него можно сказать, что он проявил слабость.

Магнус вытаращил глаза.

– Точно! А если грех совершит монах, про него скажут: «ему недостает дисциплины»!

– Ага, в таких вопросах ты как рыба в воде! – улыбнулся Род. – Но в чем-то ты прав. И ведь что-то в том есть, верно?

– Даже слишком много!

– Что ж, они в конце концов тоже люди, – вздохнул Род. – И должны вести себя в соответствии с обстоятельствами.

– Нет, не должны! Они могли бы каждому послушнику позволить самому выбирать свой путь. Могли хотя бы разрешить попробовать!

– Могли бы, верно, – согласился Род. – Но вероятно, в конце концов итог был бы тот же самый.

– Бог вам в помощь, жестянщики!

Род вздрогнул и обернулся. То была крестьянка, чей котелок починили они с Магнусом. Она несла большую дымящуюся миску, а под мышкой зажала каравай хлеба.

Род усмехнулся и взял у женщины миску.

– Ох! Пусть Господь пошлет тебе побольше дырявых котелков, когда я снова буду проходить по этим краям!

– Вот, возьми-ка еще, – улыбнулась крестьянка и протянула Роду увесистое кольцо жирной колбасы. – И доброй вам дороги!

Магнус взял ложку, набрал супа, отвернулся и попробовал.

– Ой, вкусно как! Может, нам почаще в такие вылазки отправляться, пап?

– В смысле, платят хорошо? – Род улыбнулся. – Что ж, неплохо за один починенный котелок: большая миска похлебки, целый каравай хлеба да еще и салями… Мы с тобой не только пообедаем – у нас еще и на завтра на перекус хватит.