Текст книги "Стигматы (ЛП)"

Автор книги: Колин Фалконер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 28 страниц)

XXXIII

Филипп спустился в кухню, чтобы самому приготовить настой. Он налил теплой воды в котелок и повесил его над огнем.

Когда он наклонился, он почувствовал на плече руку своей жены, ее тепло; он так вздрогнул, что повернул голову, чтобы ее найти. Но мертвые не возвращаются к жизни.

«Алезаис, сердце мое, помоги мне. Я делаю все, что могу».

Когда вода с травами уварилась, он повернул кронштейн и наполнил оловянную кружку кипящим варевом. Запах был тошнотворным. Он обернул ручку полотенцем и вернулся в спальню сына.

Он пытался заставить маленького Рено выпить немного волшебного чая ведьмы, но тот не мог его удержать. Снова и снова его рвало, да так сильно, что, казалось, он вот-вот вывернет желудок наизнанку. В рвоте были прожилки ярко-красной крови. Наконец он оттолкнул кружку. Когда Филипп настоял, маленький Рено яростно отмахнулся, и кружка с драгоценным содержимым с грохотом разлетелась о каменные плиты. Филипп взревел от отчаяния и пнул кружку ногой. Она улетела в огонь.

Маленький Рено дергался и пинался, бормоча непонятные слова. Филипп отжал в холодной воде тряпку и положил ему на лоб.

– Я не дам тебе умереть, – пообещал он.

Несколько лучиков света пробивались сквозь ставни, угасая по мере того, как приближался вечер. Он зажег свечу и продолжил свое бдение.

Он нашел гребень Алезаис, серебряный, из черепахового панциря. Он взял за привычку носить его с собой повсюду, за пазухой. Он вертел его в руках, как головоломку. На нем все еще были ее волосы. Он распутал один, поднес тонкую прядь к свету. Спрятал гребень обратно за рубаху. «Ее нет, – напомнил он себе. – Ее нет, и она не вернется».

На стене, над кроватью сына, висел гобелен, изображавший битву христианского рыцаря с сарацином. Когда-то он висел над его собственной кроватью, когда он был ребенком. Он мечтал стать тем рыцарем, стяжать себе славу, в одиночку отвоевав Иерусалим у неверных, и быть провозглашенным величайшим воином христианского мира. Реальность оказалась совсем другой. «Что мне теперь вышить на своем гобелене?»

Он услышал, как колокол в часовне пробил к повечерию. Он чувствовал усталость до самых костей. Позвал служанку. «Смотри за ним, позови меня, если проснется, даже если просто вскрикнет. Ты поняла?»

Его воины пили эль у догорающего огня в большом зале; несколько собак обнюхивали тростник в поисках остатков ужина. Некоторые из мужчин уже спали на полу. Он на мгновение остановился, чтобы посмотреть на одного из конюхов, свернувшегося под своим плащом с одной из прачек, его голова покоилась у нее на груди. «Я бы поменялся с тобой местами, если хочешь, – твое место на мою теплую постель и холодную любовь».

Он поднялся по узким каменным ступеням в свою спальню на вершине донжона. Он представлял, как ему сильно завидуют, ведь у сеньора и его жены было то, чего были лишены все остальные: они могли спать, любить и мыться, не будучи увиденными или услышанными.

Сегодня он просто хотел спать.

Лунный свет падал на кровать из окна. Судя по дыханию Жизели, она спала, слава Богу. Он нащупал кровать. Его кровать! Одна из величайших роскошей привилегии: перина, набитая пухом подушка. Последние три ночи он урывками дремал в жестком деревянном кресле у постели сына.

Занавеска защищала от сквозняков. Он отдернул ее и нащупал деревянную жердь, на которой висела их одежда, подальше от крыс и мышей, повесил на нее свои штаны и тунику, затем сложил рубаху и положил под подушку. Давно он не ложился спать без одежды. Он откинул льняную простыню.

Внезапно она села.

– Что ж. Чужой мужчина в моей постели.

– Не жди многого. Я слишком измучен, чтобы даже говорить.

Когда он откинулся на подушку, она перекинула через него ногу, так что ее грудь оказалась на уровне его лица. И грудь была прекрасна, упругая, цвета слоновой кости в серебряном лунном свете. Если бы он любил ее, не имело бы значения, прошел ли он только что сто миль по пустыне.

– Позволь мне утешить тебя, – сказала она, наклонилась и обхватила его рукой.

– Я неутешен.

– Я могу родить тебе другого сына.

Она действительно это сказала? Он устал; возможно, ему лишь почудилось. Но разве не для этого нужен брак? Дети, политика, деньги; особенно дети. Для мужчины благородного происхождения иметь жену и производить наследников – это просто хорошее хозяйствование, это не должно иметь ничего общего с любовью. «Наследник земель никогда не бывает сам себе хозяином», – говорил ему отец.

И все же что-то в нем бунтовало. Потерял сына – сделай другого; потерял жену – женись на другой. Он пошел на все необходимые компромиссы с жизнью, и теперь презирал себя за них.

– Мой сын умирает, женщина, – прошептал он и оттолкнул ее. Через некоторое время он почувствовал, что она плачет, хотя была слишком горда, чтобы рыдать вслух. «А ты что думал, Филипп, что сможешь отвергнуть ее, и ей будет все равно? Женаты год, а ты спал с ней всего дважды. Неужели она и вправду такая мегера, или это ты ее такой сделал?» Он встал с кровати, оставил перину и набитую пухом подушку, и оделся. Затем спустился вниз, чтобы спать в деревянном кресле и слушать, как его сын хнычет во сне.

*

Старая Маргарита сидела на пальфрее, словно на краю обрыва. Слуги наблюдали из окон; конюхи стояли вокруг, уставившись. Что ж, он знал, что это вызовет разговоры. Мало того, что они сплетничали о его отношениях с женой, вернее, об их отсутствии, так теперь он еще и привел в замок колдунью.

Чем это кончится?

– Спасибо, что пришли, – сказал он.

– У меня не было выбора, когда явились эти головорезы, – сказала она, указывая на Рено и его оруженосца.

– Эти люди не причинят вам вреда. Они выглядят устрашающе, но вы бы одолели их обоих в честном бою.

Мужчины, слонявшиеся у ворот, рассмеялись. При всем своем полубезумии сеньор, по крайней мере, не утратил чувства юмора.

Он помог ей слезть с лошади и провел внутрь донжона. Спальня его сына находилась прямо под большим залом. Он не спал, большие голубые глаза еще глубже запали, синие вены проступали на коже, ставшей ужасно серого цвета. На черепе не осталось плоти. «Таким он будет, когда умрет, – подумал Филипп. – Только больше не будет моргать».

Старуха опустилась на колени у его кровати и положила руку ему на лоб, но нежно, как мать. Он догадался, что сын хотел спросить ее имя и кто она, но у него не было сил.

– Бедное дитя, – сказала Маргарита.

– Прошу, – сказал Филипп. – Сделайте что-нибудь.

– Вы дали ему настой?

– Дал. Но он не смог его удержать.

– Что-то съедает его изнутри. Я же говорила вам, на каждого, кого я вылечиваю, приходится другой, кто умирает. Я могу исцелить то, что можно исцелить. Я не умею творить чудеса.

– Должно быть что-то. Я отдам все, что у меня есть, чтобы спасти его, только скажите, что делать.

Старуха помедлила.

– Вы это серьезно?

– Я никогда не говорю того, чего не имею в виду.

– Что ж, тогда есть один способ. Я слышала от путешественников о женщине на юге, которая творит чудеса. Может, это просто слухи, я сама ее никогда не видела. И шансы, что вы ее найдете, что сможете даже привезти ее сюда…

– Где она живет? Я ее найду.

– Она живет в Альбигойских землях. В деревне Сен-Ибар, в графстве Фуа. Люди говорят о ней, что она может даже воскрешать мертвых. Она – ваша единственная надежда, ибо ничто, кроме чуда, не спасет вашего сына, сеньор.

– Скажите мне ее имя, – сказал Филипп.

– Ее зовут Фабриция Беренжер. Она дочь каменотеса.

– Спасибо, – сказал Филипп.

XXXIV

Воздух в большом зале был едким, потому что в огне было слишком много сырых дров. Столы на козлах были составлены у стены, готовые к ужину. Несколько его сержантов слонялись без дела, играя в кости; охотничьи собаки скулили и ворчали на соломе, дремали, потягивались, играли. Он взглянул на геральдические щиты над большими дверьми – символы его гордого бургундского происхождения и источник его привилегий и его цепей.

Ах, его цепи. Вот она стояла, посреди его личных владений, в своем платье из малинового бархата, подбитом мехом, выглядя одновременно роскошно, встревоженно и яростно.

– Ты совсем с ума сошел? – крикнула она, всполошив собак. Мужчины оторвались от игры в кости, думая, что будет потеха.

– Оставьте нас, – сказал он и подождал, пока их зрители уйдут, прежде чем ответить. – Значит, ты слышала, что сказала старуха?

– Какая-то старая ведьма велит тебе ехать в Страну Ок, и ты седлаешь коня? Ты не поехал по приказу Папы, но послушаешься какой-то карги?

– Я еду ради своих целей, а не ради Рима.

– И что ты надеешься там найти? Думаешь, какая-то женщина положит руки на твоего сына, и он исцелится? Ты так думаешь?

– Я не позволю ему умереть.

– Дети умирают постоянно.

– Так мы просто выбросим его, не задумываясь, словно швыряем собакам куриную кость за ужином? Вот сколько, по-твоему, стоит жизнь?

– Ты не можешь жертвовать всем, что у тебя есть, ради одного больного мальчика.

– Он никогда не был больным до этого.

– Он умрет, что бы ты ни делал и как бы ты его ни любил. Такова воля Божья.

Филипп покачал головой.

– Я уезжаю утром. Мой оруженосец Рено едет со мной. Я возьму своих воинов и вернусь в течение месяца.

– Кто будет нас здесь защищать?

– Защищать тебя? Тебе нужен привратник у ворот и еще один, чтобы мешать конюхам воровать кур. Если почувствуешь угрозу, у тебя есть три брата в десяти лье отсюда, которые прискачут на помощь, но я не вижу такой вероятности. Ты вполне способна управлять делами, как и я. Я вернусь к кануну летнего солнцестояния.

В этот момент вошел Рено, без сомнения, пришедший его спасти, как и в тот день в лесу. На нем была синяя туника поверх кожаной одежды, готовый к утренней охоте. Обязанность проводить Маргариту домой он поручил сержанту.

Жизель решила переманить его на свою сторону.

– Можешь вразумить сеньора? – сказала она. – Ты слышал, что он задумал?

Рено помедлил, его взгляд скользил между ними, словно он оценивал двух противников перед боем. «Но он верен мне, так что должен быть дипломатичен, что бы ни думал. Полагаю, теперь он жалеет, что послал сержанта в Пуасси вместо себя».

– Сеньор должен делать то, что считает нужным, – осторожно сказал он.

– Не подлизывайся к нему! Ты действительно хочешь, чтобы я поверила, будто то, что он предлагает, имеет для тебя хоть какой-то смысл, или для кого-либо здесь, в замке, кроме него?

– Не мне судить.

– Вы оба сумасшедшие! – закричала Жизель. Она подобрала юбки и убежала вверх по лестнице в свою спальню.

Рено выдохнул. Бедный парень. Всего восемнадцать лет, а это его первый бой. Он держался весьма достойно.

– Спасибо, Рено. Это было смело. Теперь можешь говорить открыто.

– При всем уважении, сеньор, вы совсем с ума сошли?

– При всем уважении, оруженосец Рено, это ты посоветовал мне навестить старуху.

– Она живет в Пуасси, а не в Стране Ок.

– Я не собираюсь ждать и смотреть, как он умирает. Ты слышал, что сказала карга. Она говорит, там есть женщина, которая может исцелять руками.

– Даже если это правда, мы въедем в самый разгар войны. Северная армия движется к Безье и уже разорила большую часть Юга. На дорогах разбойники, а солдаты графа Тулузского нападают на любых северян без должного сопровождения. И если мы не будем носить крест крестоносца, нам будет грозить опасность с обеих сторон.

– Я бывал на войне. Я доставлю нас туда и обратно.

– Я бы никогда не усомнился ни в вашей храбрости, ни в вашем мастерстве, только в причине, по которой вы подвергаете их такому испытанию. И знаете, даже если мы найдем эту женщину, даже если все, что говорит о ней карга, правда, что не доказано, даже тогда… как мы убедим ее вернуться с нами сюда, в Верси?

– Я ей заплачу. А если этого будет недостаточно, мы можем похитить ее со всей деликатностью, как ты сделал сегодня утром с ведьмой. Всегда есть способ что-то сделать.

– А как же ваши обязанности здесь?

– Ты думаешь, госпожа Жизель не справится с повседневным управлением этим замком и поместьем? Ей быстро наскучивает музыка и рукоделие. Ей понравится примерить на себя мантию правосудия Верси; через несколько недель в радиусе пяти лье не останется ни одного бродяги, который не сидел бы в колодках. Она будет строже со слугами, чем я, повара и служанки скоро будут дрожать за свою жизнь.

Рено снял свои верховые перчатки и хлопнул ими по каминным щипцам.

– Могу я говорить свободно?

– Я думал, ты и так говоришь.

– Просто… я думаю, вы заходите слишком далеко. Смерть неизбежна для каждого из нас. Это выходит за все рамки разумного.

– Тебе восемнадцать, не так ли, Рено?

– Да, сеньор.

– Слишком молод, чтобы так много знать о жизни. И у тебя есть дети?

– Вы знаете, что нет.

– Тогда ты не можешь понять, что значит стоять перед угрозой потерять одного из них. Когда у тебя будет сын, тогда и будешь судить о моем разуме. Но поскольку у тебя его нет, я прошу тебя готовить людей и лошадей. Завтра мы едем на юг. Мы собираемся найти эту Фабрицию Беренжер и привезти ее сюда, чтобы она возложила свои волшебные руки на моего мальчика. Это мое последнее слово.

XXXV

В день отъезда ему пришло в голову, что он, возможно, никогда больше не увидит своего сына. Он отбросил эту мысль. «Я больше не потерплю неудачи». Он наклонился и поцеловал мальчика в щеку. Тот едва шевельнулся.

– Он должен быть жив, когда я вернусь, ты поняла? – сказал он испуганной служанке, выходя из комнаты, словно она могла что-то с этим поделать.

Снаружи заря окрасила холодное небо охристым ободком; свет просачивался в день, как пятно. В нишах воротной башни все еще горели факелы. Легкие струйки пара поднимались от храпящих и пританцовывающих лошадей. Они взяли пальфреев ради выносливости, самых сильных меринов и кобыл – ради скорости.

Конюхи вывели каштанового араба Филиппа, пегую кобылу для Рено, а затем несколько коренастых лошадок, навьюченных их скромным багажом.

Появился Рено, плащ наброшен на короткую кольчугу, шлем под мышкой.

– Где госпожа Жизель? – спросил он.

– Она не выходит из своей спальни.

– Вы попрощались?

– Она швырнула мне в голову ночной горшок, когда я увернулся за дверью. Если это можно назвать прощанием, то да, мы расстались.

Звенели ножны и доспехи; блеск копья поймал первые лучи солнца. Отправляясь на войну или на охоту, Филиппа всегда волновал звон уздечек и сбруи, запах лошадей и кожи.

– Почему ты так угрюм, Рено?

– Сеньор, я считаю это серьезнейшей ошибкой. Но я последую за вами куда угодно.

– Очень хорошо, тогда в путь. Чем скорее мы отправимся, тем скорее найдем эту даму чудес.

XXXVI

Аббатство Монмерси

в Монтань-Нуар, Страна Ок

Мертвый ребенок, сунутый ей в лицо, маленький и серый. Иссохшая рука. Молодая женщина с вывалившимся языком, на руках двух дюжих парней, возможно, ее сыновей; другой мужчина, покрытый язвами. «Помоги мне, помоги мне». Целый мир в нужде.

Мужчина с дикими глазами прижал ее к стене.

– Моя жена умерла. Ты сказала, что исцелишь ее!

Толпа хлынула вперед.

– Ты сказала, что исцелишь ее!

Сестра Бернадетта посохом оттеснила их.

– Возвращайся внутрь! – крикнула она Фабриции.

– Но я им нужна, – сказала та.

– Возвращайся внутрь!

Привратница, сестра Мария, втащила ее за ворота. Сестра Бернадетта последовала за ней, и они вместе с привратницей захлопнули ворота и заперли их на засов.

Бернадетта прислонилась к стене, чтобы отдышаться. В суматохе она потеряла свой головной убор, и ее волосы, темно-каштановые, но прорезанные седыми прядями, спутались на лице. Она поправила убор и разгладила свою рясу.

– Грубиян, – пробормотала она.

– Я никогда не говорила, что могу кого-то исцелить, – сказала Фабриция. – Я никогда никому ничего не обещала.

– Не обращай на него внимания.

– Я подожду здесь немного; они не уйдут, пока я не возложу на них руки.

Бернадетта взяла ее за руку.

– Нет, Фабриция, сегодня ты туда не выйдешь. Пусть ждут. Даже больные должны научиться вести себя прилично. – Заместительница настоятельницы была высокой, худой женщиной с мягким голосом и твердой решимостью.

– Они тебя не обидели? – спросила ее сестра Мария.

Фабриция покачала головой, нет.

Она последовала за сестрой Бернадеттой обратно в трапезную, делая два шага на каждый ее один. Они прошли мимо фруктового сада, где сливовые и грушевые деревья гнулись под тяжестью плодов, а две сестры пытались отпугнуть птиц длинными граблями. Мухи неистовствовали над падалицей в высокой траве, воздух гудел от них.

В Сен-Ибаре скоро наступит канун летнего солнцестояния. Ее мать будет собирать полынь, бузину, шалфей и горькую полынь, чтобы сплести из них гирлянды и развесить по всему дому для аромата или для изгнания темных духов. Прошлогодние гирлянды она бросит в большой костер за стенами. Там соберется вся деревня. Кроме нее.

И все же, если эта жизнь и не была тем, чего она хотела, по крайней мере, это была та, которую она выбрала. Ничего не поделаешь.

*

Она вернулась к своей работе на кухне, мыла полы, помогала другим сестрам скоблить котлы. Некоторые из них улыбались и кивали, словно она была настоятельницей. От других она получала лишь мрачные взгляды. «Наконец-то. Решила к нам присоединиться, значит? Раскусили твою игру, да?»

Маленький медный колокольчик, висевший на стропилах в молельне, созвал их на утреннюю мессу и собрание капитула. Фабриция, благодарная за отдых, бросила котел, который скоблила, обратно в корыто. Она присоединилась к другим сестрам, направлявшимся через клуатр в часовню.

Статуя Богоматери в синем одеянии взирала на них из ниши высоко в южной стене.

Когда началась служба, Фабриция произносила слова литании, но ее внимание было сосредоточено на собственных сокровенных мольбах. Закрыв глаза, она видела мертвого ребенка, которого утром сунули ей в лицо у ворот. Она полагала, что ей пора бы привыкнуть к таким ужасам, она насмотрелась их с того дня, как так неосторожно прикоснулась к Бернарту у ворот Сен-Ибара.

«Прошу, Госпожа моя, прекрати это. Возложи это бремя на кого-нибудь более достойного, на святого, на монаха, привыкшего к размышлениям, к самоотверженной жизни».

Внезапно во рту появился странный привкус, словно она наелась мела. Она услышала жужжание, знакомый пчелиный рой, сопровождавший ее безумие, и Мария сошла со своего пьедестала, как в тот первый раз в Сен-Этьене. Каменные плиты задвигались под коленями Фабриции, и она тихо ахнула, подумав, что часовня вот-вот рухнет. На коже выступил сальный пот, и к горлу подступила тошнота. Она оперлась о деревянный аналой.

Она уставилась вверх, на свод. Демон в черной рясе боролся там с ангелом. В пылу борьбы демон оступился, и они вместе рухнули на пол часовни. Голова демона раскололась о каменные плиты, как одна из спелых слив в саду. Его голова склонилась к ней; она различила аккуратную бородку, тронутую сединой. У него была тонзура монаха. «Я иду за тобой», – сказал он, а затем крылья ангела сомкнулись над ним, и он умер.

Фабриция вскочила и закричала.

Видение исчезло. Она едва не потеряла равновесие, протянула руку, чтобы не упасть. Бернадетта была рядом и подхватила ее. Она лишь смутно осознавала крики других послушниц в хоре и холодный взгляд ризничего, прежде чем потеряла сознание.

*

Она лежала на своем тюфяке в келье, сестра Бернадетта склонилась над ней.

– Фабриция, – прошептала она. Она попыталась сесть, но Бернадетта осторожно уложила ее обратно на постель. – Тебе нужно отдохнуть.

– Вы видели, как упал ангел?

– Какой ангел, Фабриция?

Тут она вспомнила: просто сон.

– Какой ангел? – повторила Бернадетта.

Фабриция закрыла глаза. Бернадетта оставила ее отдыхать.

Тогда и началась боль за глазами. Вскоре даже движение головой стало пыткой. Половина мира исчезла; она видела лишь одну сторону двери, одну сторону крошечного окна, одну сторону своего собственного тела. Когда такое случалось, единственным лекарством от боли было лежать в своей келье с закрытыми ставнями.

*

На следующее утро за ней пришла сестра Бернадетта.

– Тебе лучше?

– Немного.

– Настоятельница хочет тебя видеть.

Стоять было трудно. Она пошатнулась и прислонилась к стене. Часовня, дормиторий, где они спали, кухня и трапезная – все было сгруппировано вокруг открытого двора с утоптанной землей. Бернадетта взяла ее под руку и помогла спуститься по лестнице и пересечь двор к залу капитула.

Настоятельница была невысокой, плотной женщиной, из крестьян, с грубыми, злыми глазами. Фабриции всегда казалось, что больше всего в Боге настоятельница любит Его гнев. Деревянный крест на ее груди раскачивался от силы ее сдерживаемой энергии, как лоза лозоходца.

– Ты не присутствовала на службах вчера и прошлой ночью.

– Я была нездорова, преподобная мать.

– Что ж, так ты говоришь. Тебе лучше сегодня утром?

– Немного.

– Я заметила, ты хромаешь. И все еще носишь свои шерстяные рукавицы, хотя уже не холодно, даже на заутрене. Покажи мне руки.

Фабриция сняла перчатки. Она была потрясена увиденным. Ладони и тыльные стороны ее рук были покрыты коркой крови. Когда она разжала кулак, кровь капнула на ее рясу. Сестра Бернадетта прижала руку ко рту.

– О, Фабриция!

Настоятельница покачала головой, не впечатлившись.

– Посмотри на это. Что ты с собой опять сделала?

– Я этого не делала.

– Тогда кто? Дьявол? – Она протянула руку через стол между ними и рывком притянула ее ладонь ближе. Фабриция тихо застонала от боли. – Неудивительно, что тебе дурно. Пленников пытают с большей сдержанностью. Как ты это выносишь?

– Иногда бывает хуже, чем обычно.

Настоятельница посмотрела на Бернадетту.

– Ты знаешь, как она это делает? Она ворует ножи из кухни?

– Я обыскала ее келью, как вы приказали. Мы ничего не нашли. Она кроткая душа, преподобная мать, думаю, вы ошибаетесь на ее счет.

– Я здесь настоятельницей двадцать лет, и еще ни разу не ошиблась в послушнице. Она где-то спрятала нож. – Она вздохнула. – Одна из монахинь сказала мне, что вчера утром у ворот был бунт.

Фабриция покачала головой.

– Это был не бунт, преподобная мать, просто несколько бедных людей искали исцеления.

– Она говорит правду, – сказала сестра Бернадетта. – Несколько пастухов с женами, слишком нетерпеливые. Вот и все. Эти бедные люди приходят каждый день за исцелением.

– Ты действительно думаешь, что можешь творить чудеса, Фабриция? Думаешь?

– Это другие люди говорят обо мне. Сама я не знаю, что и думать.

– Это кощунство!

– Я ни на что не претендую.

– Можешь рассказать мне, что случилось в часовне вчера утром?

Фабриция покачала головой. Она посмотрела на свои руки. «Посмотри на эти раны!» Теперь, когда она осознала их, они начали болеть, и сильно. Она стиснула зубы и попыталась сосредоточиться на том, что говорила настоятельница.

– Из-за тебя все аббатство постоянно на ушах. Ты насмехаешься над нами?

– Почему вы так думаете?

– А почему бы мне так не думать? Сестра Бернадетта, раны этой девушки глубоки. Их нужно перевязать. Отведи ее к сестре-лекарке.

Фабриция встала, чтобы уйти.

– Подожди. Я с тобой еще не закончила.

Она снова села.

– Что мне с тобой делать? Я знала, когда ты пришла сюда, что ты создавала проблемы в своей деревне. Но многие молодые женщины, вступающие в наше святое убежище, не имеют прошлого, которым можно было бы гордиться. Не каждая послушница приходит сюда из-за пламенной преданности божественному, мы это знаем. Но ты заходишь слишком далеко. Мало того, что ты постоянно пытаешься привлечь к себе внимание этим… этим причудливым образом. Но теперь ты смущаешь других послушниц. Ты отвлекаешь их от их обязанностей и молитв. После вчерашнего утреннего зрелища некоторые из них даже думают, что в тебе сидит дьявол. Ты знала об этом?

Фабриция смотрела, как капля водянистой крови стекает по ее руке. Она повисла на кончике ее мизинца, а затем капнула на каменную плиту.

– Я подозреваю, что в душе ты – симулянтка.

Сестра Бернадетта начала было протестовать, но настоятельница заставила ее замолчать одним взглядом.

– Я за свое время укротила многих молодых женщин: ленивых, упрямых, непослушных, своевольных. Это делалось терпеливо и спокойно, на протяжении многих лет. Но я никогда не знала никого, подобного тебе. Что вдвойне невыносимо, так это то, что ты привлекаешь к нашим дверям всех этих несчастных… что ты делаешь нас… знаменитыми. Этого нельзя терпеть. Вчера у наших ворот была дюжина калек. Завтра их может быть сотня. Сколько еще придет?

– Я не прошу их приходить.

– Да кем ты себя возомнила? Это возложение рук должно немедленно прекратиться. Ты меня поняла?

– Но она помогает стольким людям, преподобная мать!

– Сестра Бернадетта, вы слишком доверчивы. Она вас дурачит, а вы этого не видите. – Она снова повернулась к Фабриции. – Это должно прекратиться. Немедленно. Ты поняла?

– Да, преподобная мать.

– Хорошо. А теперь прочь с глаз моих. Обе.