Текст книги "Стигматы (ЛП)"

Автор книги: Колин Фалконер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 28 страниц)

XLVI

В Тулузе, в Каркассоне, в Лионе, в любом городе Франции мясники забивали овец и скот прямо у своих лавок, и кровь с потрохами стекала в сточные канавы; они убивали кур на глазах у покупателей, чтобы те получили свежее мясо, а затем выбрасывали головы и перья на улицу. Симон привык подбирать подол своей сутаны, проходя через это месиво, и, хотя он был опытным горожанином, в жаркие летние дни, когда запах окровавленного мяса и вонючих кишок вызывал у него тошноту, он порой прибегал к надушенному платку.

Но то были овцы; то были коровы; и кровь – домашних животных.

А это.

Это…

Он никогда не видел и не мог вообразить ничего подобного. Одно дело – убить человека; для опытного солдата, такого как эти, это могло занять один удар мечом, от силы два. Но зачем они это сделали? Они ведь не рубили тела на мясо, им не нужно было разбрасывать конечности и торсы по улице и украшать ими каждый дверной проем, каждую канаву.

Черная кровь запеклась в канавах – сгустками, лужами; ее медный смрад, высыхающий на жарком солнце, вызвал у него рвоту, и он рухнул с лошади и изверг все на улицу. Отец Ортис смотрел на него с отвращением.

Симон вытер рот тыльной стороной ладони.

– Что эти люди здесь натворили? – спросил он.

– Боюсь, я в вас ошибся.

– А чего вы ожидали? Я думал, вы хотели видеть в этом походе богослова и проповедника, а не мясника.

– Мы не можем все время проводить с псалтырью. Разве наш Спаситель был добр, когда изгонял менял из Храма?

– Он опрокинул их столы; он не рубил их на куски, как для костра. Посмотрите, что натворили эти люди!

– Кротость мы несем слабым и нуждающимся в нашем милосердии. Должны ли мы проявлять ее и к врагам Церкви? К тем, кто стремится ее низвергнуть? Мы – орудия Божьи, и наш долг – спасать души. Что мы делаем, мы делаем из любви, из любви к Богу.

Рыночная площадь представляла собой просто грязное пространство со скудным фонтаном. На дальней ее стороне дымились руины. Симон с изумлением указал.

– Они даже церковь сожгли!

– Церковь была осквернена.

Стены из известняка были обуглены, а крыша обвалилась. Приближаться было слишком жарко, так как стропила крыши все еще горели на полу алтарной части. Но он узнал запах горелого мяса.

– Что здесь произошло?

– Они были еретиками, – крикнул кто-то за его спиной.

Он обернулся. Жиль де Суассон вел процессию на площадь: горстка пленников, люди Тренкавеля, скованные по запястьям, с петлей на шее у каждого, конец которой был привязан к седлу его боевого коня. За ним следовали его рыцари и отряд пехотинцев.

– Но они искали убежища! Они были в церкви!

– Она больше не была священной. Они были еретиками в месте, которое сами же и осквернили. Поэтому мы ее и сожгли.

– Вы не можете знать, что эти люди, которых вы перебили, были еретиками!

– Они укрывали еретиков, а это одно и то же.

– Если у человека сосед-еретик, это не делает его плохим христианином.

Жиль повернулся к отцу Ортису.

– Отец, наставьте вашего спутника, будьте добры. Он слишком много на себя берет. – Жиль спрыгнул с коня. – Бог узнает своих. Когда все они окажутся на небесах, пусть Его великая мудрость разделит их на спасенных и проклятых. Вы должны понять, отец Жорда, что когда мы так поступаем, это побуждает других быть более усердными в своих молитвах. Этого ведь вы хотите от своей паствы, не так ли? Усердия?

– Сеньор прав, – сказал отец Ортис. – Думаете, добрый христианин мог бы жить бок о бок с Дьяволом?

Симон понял, что спорить дальше бесполезно. Он опустился на колени и начал молиться за души усопших.

– О, избавьте меня от этого благочестия, – сказал Жиль. – Вы хотите, чтобы вашу Церковь спасли для вас, но вам больно видеть, как это делается. Вы лицемеры, все до одного.

Симон посмотрел на кучку пленников, несчастных людей, которые храбро сражались и в конце были преданы своим же байлем.

– Что вы с ними сделаете? – спросил он.

– Они отвергли крест. Поэтому я подумал, что для них будет поучительно узнать на собственном опыте, что то, чего, по их мнению, не существует, все же есть. Вы так не думаете, отец Ортис? – Он повернулся к капитану солдат и начал его допрашивать. Один из его людей, лучше говоривший на окситанском диалекте, переводил его вопросы. Где остальные горожане? Куда они пошли? Почему ушли?

– Они слышали, что вы все мясники, – сказал капитан, – и умоляли нас отпустить их. Мы планировали сдерживать вас еще два дня, а потом сделали бы то же самое, если бы этот грязный пес байль нас не предал.

– Куда они направились?

– В горы. Где вы их никогда не найдете.

Жиль повернулся к Гуго.

– Отправляйся за ними. Они пешие; так что, несмотря на то, что говорит эта блоха, у тебя есть хороший шанс их найти, а когда найдешь, яви им Божье правосудие. – Он снова сел на своего дестрие и развернулся. – А теперь покажите им, что мы здесь делаем с еретиками.

Хорошее лето для мясных мух. Ни у одной из них не было оправдания не растолстеть, не раздуться и не задремать на солнце.

XLVII

Они ехали по старой римской дороге, ведущей через Минервуа, мимо почерневших от дыма и покинутых деревень и каструмов. Первый повешенный на оливковом дереве привлек внимание; после дюжины это стало обыденностью. С каждой лигой Филипп терял частицу своей души. Сколько брошенных младенцев ты делаешь вид, что не замечаешь, потому что не можешь спасти даже одного из них, а видишь их по два десятка в день?

А что насчет солдата, которого они нашли у дороги без ступней и кистей? Филипп все еще слышал его крики и проклятия, когда тот умолял избавить его от мучений. Это сделали с ним христианские солдаты, не в пылу боя, а в качестве средства устрашения.

Но если христианские солдаты совершили такой поступок, каким должен быть его ответ, грешника, коим он был? Оставить ли человека страдать от жажды и позволить стервятникам докончить его, пока он еще жив?

Он спрыгнул с коня, обнажив меч.

– Сделай это! Ради всего святого! – кричал ему человек. – Чего ты ждешь? Прошу, не дай мне так страдать! Умоляю!

Одно дело – убить человека в бою; другое – совершить убийство во имя милосердия. Его люди смотрели, но никто не проронил ни слова.

Человек закричал, перекатился на бок и попытался подползти ближе.

– Прошу, мсье, умоляю! Сделайте это! Я тысячу раз замолвлю за вас слово в раю, но прошу!

«Сколько ему лет?» – подумал Филипп. Лицо его было так покрыто кровью и грязью, что ничего нельзя было разобрать. Боль прорезала на нем глубокие морщины. Ему могло быть и двадцать, и восемьдесят.

Филипп поднял меч, но что-то заставило его помедлить. Не так-то просто убить человека, которого не ненавидишь и не боишься. Когда он уже собирался опустить меч, стрела глухо вонзилась в грудь мужчины. На мгновение он выглядел лишь удивленным, а затем свет покинул его глаза, и он умер тихо и просто.

Филипп знал, кто выпустил роковой болт.

– Спасибо, Рено. Но мне не нужна была твоя помощь.

– Простите, сеньор. Я просто не мог больше на это смотреть. Я не так боюсь смерти, как боюсь этого.

Их взгляды встретились.

– Тогда давайте сделаем то, за чем сюда пришли, и уберемся из этой страны стервятников, – сказал Филипп и снова сел на коня.

*

Вечер был безветренным, тени – угольно-черными, а свет – ярким, как свежая краска. Здешняя земля немного напоминала ему Утремер: оливы и фиги росли на скудной, каменистой почве, а сухие каменные стены удерживали вольно пасущихся коз и овец.

Под сенью стен террасные виноградники были окутаны легкой дымкой. Говорили, что эти лозы были посажены под свист плети римского надсмотрщика во времена Иисуса. А теперь посмотрите на них. Крестоносцы выкорчевали их, корни были сожжены, скручены и мертвы.

Воздух пах тимьяном и склепом.

Деревню сожгли недавно, так как вчерашний дождь еще не смыл сажу. Струйки серого дыма все еще поднимались от руин. Лисы и волки осторожно пробирались по выжженной земле, привлеченные на открытое пространство обещанием свежего мяса. Они ехали по дороге вверх по узкому переулку от ворот. Филипп прикрыл рот и нос рукой, услышал, как несколько его людей тоже подавились от тошноты. На площади стояло семь крестов. До этого единственные распятия, которые он когда-либо видел, были резными изображениями Господа в церкви. Он и не представлял, что люди все еще могут так пытать друг друга.

Дерево у церкви было почерневшим и почти сгоревшим. От него осталось достаточно, чтобы на нем можно было повесить кого-то. Труп мужчины качался на ветру. Стервятник взмахнул крыльями, чтобы отогнать ворон, собиравшихся вокруг туши.

Никто не проронил ни слова.

Филипп развернул коня и выехал из города. Весь этот путь – зря. Бедная девушка, которую он приехал найти, без сомнения, была одним, а то и несколькими, из этих кусков сырого и почерневшего мяса, разбросанных по площади.

«Господи, помилуй. Она была его последней надеждой».

*

Крестоносцы разбили лагерь у реки к югу от Сен-Ибара; они нашли конский навоз, утоптанную землю и теплый пепел от их костров. Их было не больше двух-трех сотен, предположил Филипп.

Филипп сидел, сгорбившись, под фиговым деревом, обхватив голову руками.

– Что нам делать? – спросил его Рено.

– До утра ничего не поделаешь. Скажи людям разбить здесь лагерь на ночь.

Он увидел тень, движущуюся под деревьями, – женщину в тунике с капюшоном.

Рено тоже ее увидел.

– Что это? – сказал он.

Филипп уже был на ногах и бежал. Его добыче мешало длинное платье и валежник под ногами, и он быстро догнал ее и повалил на землю.

Она лежала там, где упала, и не пыталась сопротивляться. Он встал. Ее руки и ноги были грязными и покрытыми порезами. Она сказала что-то на langue d’oc, чего он не разобрал. А затем перекатилась на спину и раздвинула ноги.

Рено подбежал к нему. Лу тоже последовал за ним.

Женщина сказала Филиппу что-то еще.

– Что она сказала? – спросил Рено у Лу.

– Она сказала, делайте, что хотите, но просит не причинять ей боли.

Филипп опустился на колени.

– Я не собираюсь причинять тебе боль, – сказал он. На ее тунике была кровь. – Ты жила в Сен-Ибаре?

Она покачала головой. Она из Безье, сказала она. Они с мужем бежали до прихода крестоносцев, но разбойники устроили им засаду на дороге. Они убили ее мужа и ребенка, а затем изнасиловали ее. По какой-то прихоти они оставили ее в живых.

– Как тебя зовут? – спросил он ее.

– Гильемета.

– Гильемета, мы поможем тебе, если сможем.

– Мне не нужна ваша помощь, – сказала она. – Мне ничья помощь не нужна.

– Что ты здесь делаешь? – спросил он.

– Меня привели крестоносцы. С ними был священник, он был добр ко мне, помог похоронить моего ребенка и благословил его, чтобы он попал в рай. Но потом их солдаты изнасиловали меня, и я сбежала.

– Что случилось с деревней?

– Солдаты разозлились, когда люди не открыли ворота. Они сражались с ними, а потом сбежали. Поэтому они убили всех, кто остался. Даже байля, который им помог. Они его повесили.

– Некоторым людям удалось спастись?

– Ночью. Они сбежали и ушли в горы.

Филипп повернулся к Рено.

– Похоже, ведьма еще может быть жива.

Рено покачал головой, ужаснувшись повороту, который принял этот допрос.

– Прошу, сеньор. Давайте оставим женщину в покое и уедем. Это безнадежно. Эта колдунья, которую вы ищете, может быть где угодно в этих горах. Мы ее никогда не найдем.

– Если она жива, поверь мне, я ее найду.

– Но мы не знаем, жива ли она. Мы даже не знаем, может ли она творить чудеса. Мы можем просто гоняться за призраком.

– Я не проделал такой путь, чтобы сейчас сдаться, Рено. Скажи людям. – Он встал и протянул руку Гильемете. – Вставай. Пойдем со мной. Здесь тебе никто не причинит вреда. Мы люди чести. Omes de paratge, – сказал он, используя окситанские слова.

Гильемета помедлила. Она посмотрела на мальчика в поисках поддержки. Лу кивнул. Филипп помог ей встать и повел обратно в лагерь.

XLVIII

На следующее утро, в пути, Филипп думал об изувеченном солдате, которого они нашли по дороге в Сен-Ибар.

Он должен был сам прикончить этого несчастного. Почему он колебался? У Рено таких сомнений не было. Он не мог забыть выражение лица своего молодого оруженосца. Это была не жалость и не ужас; это его напугало.

Филипп посадил Гильемету на пони вместе с Лу. «Смотри, как они прижались друг к другу. Хорошо, что у нее есть о ком заботиться, – подумал он, – это может вырвать ее из уныния. А Лу, ему, возможно, нужна другая мать».

Наконец его мысли, как и всегда, вернулись к Алезаис; она подкрадывалась, чтобы застать его врасплох в смерти, так же, как и в жизни. «Ты как дух, – говорил он ей, – надо повесить на тебя колокольчик, чтобы я знал, где ты». Теперь он видел ее в полуденных пыльных вихрях, в вечерних облаках. Четыре года в могиле, а она все еще преследовала его.

«Отпусти меня, сердце мое; если ты не можешь быть здесь, отпусти меня».

В горле у него пересохло. Жар гудел в ритме цикад, его собственный пот щекотал, стекая по носу. На северном небе появилось чернильно-черное облачко, обещавшее грозу, которая охладит воздух. Они никого не видели, лишь чахлые дубы и буки.

И тут – крик.

Не один крик; много криков, от многих людей. Рено указал, и Филипп увидел их в тот же миг, что и он. Солдаты застали своих жертв на открытом месте, когда те пересекали перешеек долины. Это была хорошо выполненная засада: три шевалье выскочили с лесистых отрогов, чтобы загнать несчастных на путь своих товарищей, которые рубили их ударами мечей или топтали под копытами своих боевых коней.

– Это, должно быть, беженцы из Сен-Ибара, – сказал Рено.

– Они собираются их перебить.

Пальфрей Рено почуял запах крови в воздухе и взвился на дыбы. Он с трудом успокоил животное.

– Что нам делать?

– Мы не можем просто ничего не делать, – сказал Филипп. Он и его люди были в стальных кольчугах, ехали вооруженными с самого Безье, несмотря на жару. Они ожидали неприятностей, и вот они их нашли.

Филипп повернулся к своему сержанту.

– Подождем, пока они все спустятся с отрогов. Тогда мы их возьмем.

Люди, казалось, были удивлены его приказом. Рыцари и шевалье там, внизу, носили крест. Правильно ли было идти против крестоносцев? Но они были его вассалами, и Филипп знал, что они сделают, как он прикажет.

Он снова повернулся к схватке и увидел женщину, пытавшуюся убежать от лошади, она плескалась по мелководью брода, спотыкаясь на мокрых камнях. Шевалье, преследовавший ее, даже не потрудился поднять меч. Он позволил своей лошади затоптать ее, а затем погнался за ребенком, бежавшим к укрытию деревьев.

Филипп пришпорил коня. Спуск был крутой, но Лейла пошла галопом, уверенно, как ни одна лошадь, что у него когда-либо была, и он дал ей волю. Крестоносец повернулся лишь в последний момент; забрало его шлема не было опущено, и выражение его лица мгновенно сменилось с удивления на ужас. У него не было времени увернуться от удара меча, который сбил его с седла; затем Филипп пронесся мимо него и погнался за следующим.

Стремительное движение: женщина, бегущая вверх по берегу, и крестоносец с огненно-рыжей бородой, преследующий ее. Еще один из жителей деревни, мужчина, бросился на нее, чтобы защитить. Бородатый рыцарь уже собирался спешиться, чтобы казнить их обоих, когда увидел Филиппа. Он попытался развернуть коня, чтобы встретить его, но не успел среагировать, как Филипп уже был рядом. Он нанес удар, и рыжебородый смог лишь наполовину парировать его, а затем его голова откинулась назад, шлем слетел в воду, и он упал.

Филипп развернул Лейлу и увидел, как остальные его люди завершают атаку. Потрясенные и оказавшиеся в меньшинстве, крестоносцы бежали, спасаясь кто как мог. Рыжебородый рыцарь снова сел на коня, погрозил Филиппу кулаком и последовал за своими людьми в холмы.

Все закончилось в мгновение ока.

Брод был усеян телами. Лишь четверо были крестоносцами, остальные – беженцами. Река окрасилась их кровью. На мелководье лицом вниз плавал ребенок, на спине у него был след от удара меча.

Рядом появился Рено.

– Как думаешь, именно это имел в виду Папа, когда приказывал начать этот крестовый поход? – спросил Филипп. – Рено, вот что я тебе скажу. Может, я никогда и не попаду в рай, но иногда мне кажется, что и самому Его Святейшеству будет непросто протиснуться в ворота. Пойдем, не будем задерживаться. Бьюсь об заклад, Рыжебородый и его люди скоро вернутся со своими товарищами, чтобы попытаться закончить это дело.

*

Жалкая кучка – эти несчастные души, которых он спас. Прокаженный в сером плаще и алой шляпе, пахарь, лудильщик, каменщик. Он нашел им приют в заброшенной пастушьей хижине – четыре стены с зияющими дырами в глине и соломе. Мать убитого ребенка причитала в углу; другие как могли промывали свои раны водой из брода. Пахло соломой, козами и кровью.

Беженцы разожгли в очаге огонь из валежника, чтобы приготовить ту немногочисленную еду, что у них была. Филипп дал им немного соленой свинины. Они, казалось, были рады, но ведь они не ели уже несколько дней.

Маленькие дети с огромными темными глазами смотрели на него из соломы. Женщина приложила младенца к груди. Та, другая, все еще баюкала на руках мертвого ребенка, ее пронзительное горе заставляло его морщиться.

Небо где-то под Каркассоном пылало огнем.

Мужчина с плечами шириной с его палаш опустился на колени у его ног. Филипп узнал в нем того, кого он спас от рыжебородого, того, кто бросился на седовласую женщину, чтобы защитить ее.

– Кем бы вы ни были, сеньор, мы благодарим вас.

Филипп поднял его на ноги. «Кровь Господня, да он ростом с меня, этот».

– Кто ты? – спросил его Филипп.

– Меня зовут Ансельм, – сказал мужчина. – Я каменщик из Сен-Ибара.

– Куда вы идете?

– В крепость Тренкавелей в Монтайе. Мы надеемся найти там защиту от крозатов – крестоносцев.

– Далеко ли это? Те люди вернутся за вами.

– Мы можем повернуть на восток, в лес. Это дольше, но нас будет труднее найти.

– Тогда так и сделайте. Отдохните здесь сегодня ночью, если нужно, но убедитесь, что уйдете до рассвета.

– Можем ли мы знать, кто нас спас? Вы говорите как северянин, как крозат.

– Я северянин. Меня зовут Филипп де Верси, я из Бургундии.

– Почему вы не носите крест? И почему вы нам помогли?

– Я не крестоносец. Я здесь ищу кое-кого, целительницу. Вы можете ее знать, ибо мне сказали, что она жила в Сен-Ибаре.

Ансельм нахмурился и посмотрел на свою жену, затем снова на Филиппа.

– Вы проделали весь этот путь из Бургундии ради целительницы?

– Ее зовут Фабриция Беренжер. Вы ее знали? Она здесь, с вами? Это она? – Филипп указал на дрожащую фигурку в углу хижины. Заметив внимание, девушка опустила голову. – Ну, человек? Говори.

– Откуда вы знаете ее имя, сеньор?

– Ее слава разнеслась. Я впервые услышал о ней от мудрой женщины в моих землях. Та, в свою очередь, услышала от паломника, только что вернувшегося из Тулузы.

– Что вам от нее нужно?

– Мой сын умирает. Я пришел сюда, чтобы попросить ее помочь мне. Я хочу, чтобы она вернулась со мной и исцелила его, ибо он слишком болен, чтобы приехать сюда. – Филипп увидел, как переглянулись мужчина и его жена. – Вы знаете эту женщину?

– У вас, должно быть, огромная вера, чтобы пойти на такое.

– Он – все, что у меня осталось. Если я потеряю сына, я потеряю все. Вера это или отчаяние? Я не знаю. Прошу, скажите мне, что знаете.

Ансельм вздохнул.

– Женщина, которую вы ищете, – наша дочь.

– Ваша дочь?

– Творит ли она такие чудеса, о которых вы говорите, я не знаю. Если это правда, то это принесло ей и нам лишь горе. Она покинула Сен-Ибар несколько месяцев назад.

– Куда она ушла?

– В монастырь в Монмерси.

– Значит, она жива?

– Да, она жива, да пребудет с ней Бог. Она ушла туда, чтобы попытаться найти немного покоя. В деревне люди называли ее ведьмой или святой; так или иначе, они не оставляли ее в покое, поэтому она приняла постриг. Не знаю, помогло ли это.

– Где этот монастырь? Как мне ее найти?

– Он на востоке, в горах у Монтайе, куда мы и сами направляемся. Но самый быстрый путь – обратно, той же дорогой, что вы пришли, а затем по римской дороге. Вы увидите аббатство через четыре лье. Там есть отрог в форме рога, и вы увидите его там, у подножия горы, которую называют Мон-Мессак. – Ансельм положил руку ему на плечо. – Сеньор, прошу, если доберетесь туда, скажите ей, что у нас все в порядке. Она, должно быть, слышала о резне. Скажите ей, что мы еще живы и шлем ей наши благословения, и что нет дня, чтобы мы не молились за нее. Скажите ей, что мы направляемся в Монтайе.

*

Наступила ночь. Филипп нашел Рено, сидевшего в одиночестве у костра под деревьями. Он сел рядом с ним и потряс его за плечо, не в силах скрыть своего волнения.

– Я нашел ее!

– Сеньор?

– Целительницу! Ее мать и отец здесь, среди этих беженцев! Они говорят, она недалеко отсюда, в монастыре под названием Монмерси. Всего лишь день пути!

– Сеньор, вы понимаете, что мы сегодня сделали? Мы убили людей, носивших крест крестоносца. Даже если они не узнали нас или наши знамена, они скоро выяснят, кто мы. Это делает нас еретиками. Хотя я не сомневаюсь в правильности того, что мы сделали, мы в большой опасности, если останемся в Стране Ок.

– Она жива, Рено! Я не сдамся сейчас.

Рено покачал головой.

– У тебя есть что еще сказать на эту тему?

– Я ваш оруженосец и вассал. Куда вы скажете «следуй», туда я и пойду.

– Завтра мы найдем девушку, а затем покинем это проклятое место.

Рено не ответил; он лишь угрюмо смотрел в огонь.

Филипп оставил его. «Еще одна плохая новость, которую нужно передать, – подумал он, – а потом я найду себе клочок мягкой земли и попытаюсь уснуть». Он нашел Лу, прижавшегося к руке Гильеметы, он сосал палец и почти спал. Она прижимала его к груди и гладила по волосам. «Он мог бы быть ее сыном», – подумал он. Он присел перед ними на корточки. Лу приоткрыл один сонный глаз.

– Плохое дело сегодня было, – сказал он.

Лу сел.

– Нет! Мне понравилось! Вы их разбили! Они бежали, как магометане!

– Не говори о том, чего не знаешь, мальчик. То, что здесь произошло, может, и взволновало тебя на мгновение, но для нас это будет иметь плохие последствия, если они вернутся с остальной своей армией. А теперь слушай, эти жители деревни на рассвете отправляются в лес. Они идут в место под названием Монтайе, крепость, где, говорят, они будут в безопасности. Ты пойдешь с ними.

– Пойду с ними? Но почему? Нет, я хочу остаться с вами.

– Это невозможно. Так ты и эта женщина будете в безопасности, вы сможете переждать лето в Монтайе. К зиме все это закончится. Граф Тулузский и король Арагона придут со своими армиями и прогонят этих так называемых крестоносцев.

– Вы нас бросаете?

– Я обеспечиваю вашу безопасность. Ты не можешь пойти со мной. Я всегда ясно давал тебе это понять.

Губа мальчика скривилась.

– Я думал, вы мой друг.

– Я твой друг, но я не твой отец.

Он отошел, нашел травянистое место под чахлым дубом у костра и завернулся в плащ. Попытался уснуть.

Но сон не шел. Он не мог перестать думать о своем противнике у брода, о том, с рыжей бородой. Эти люди не забудут эту стычку и это оскорбление. Они вернутся.