Текст книги "Стигматы (ЛП)"

Автор книги: Колин Фалконер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 28 страниц)

XCIV

Тулуза

«Я вернусь за тобой, – думал он. – Не сдавайся».

Был холодный, ясный день, флаг Тулузы развевался на северном ветру. Город приобрел определенную известность. Филипп слышал, как путешественники говорили о нем в Бургундии; прекраснее Парижа, говорили они, и уж точно прекраснее Труа. Они считали, что на его горизонте более трехсот башенок и башен, хотя он не знал, кому бы пришло в голову их всех считать.

И церквей тоже: вот круглая базилика Сен-Сернен, вот квадратная башня Сен-Этьен, а вон там Нотр-Дам-де-ла-Дорад, рядом с белыми стенами церкви Дальбад и Сен-Ромен, все сгрудились, как большие корабли в портовой гавани.

Розовый гароннский кирпич светился на солнце.

Зрелище, достойное восхищения; но стоило войти в ворота, как нависающие дома и шесты с рваным бельем заслоняли небо, и Тулуза становилась чем-то менее прекрасным.

На улицах их задержали ослы с качающимися грузами и крестьяне со стадами сероспинных овец. Телеги проделали в грязи глубокие колеи, которые заполнились всевозможным мусором; вонь сбивала с ног.

Он услышал крики; увидел толпу молодых людей, все в черном и с черными знаменами, вооруженных мечами и дубинами, столкнувшихся с другой ревущей толпой с красными крестами, нашитыми на белые одежды. Люди бежали, высыпая из переулка на главную улицу. Еще больше крови на камнях. Даже во владениях самого графа война все еще бушевала.

*

Его провели через дворец, как прокаженного, и, продержав в ожидании большую часть утра, наконец направили в отделанную панелями комнату; слуга скривил губу при виде его грязных сапог и рваной куртки. В этом и была проблема со слугами: через некоторое время они начинали считать дом своего хозяина своим собственным.

Его представили главному секретарю графа, Бернару де Синьи, плотному человеку, чья непримечательная внешность не вязалась с одеждой, которую он носил, – все из богатого шелка и реймсского полотна. Его пальцы были унизаны кольцами из янтаря и серебра. Раймон предупреждал его ожидать обтягивающую одежду и щегольские манеры; он говорил, что придворные на юге никогда в жизни не обгладывали мясо с кости.

Филипп и раньше знал таких людей, как де Синьи, и все они пели одну и ту же песню: «Будем осторожны, нам следует это обсудить, не торопитесь, подумайте о последствиях, давайте отправим делегацию». Эти люди не понимали тягот, никогда не видели, как крыса грызет труп или как кусок серы размером с конюшню летит на них через стену замка; никогда не были свидетелями того, как людей, ошпаренных кипятком, с полосами свисающей с спины кожи, приказывают вернуться на место у тарана.

У него были мягкие руки и рот, который улыбался независимо от глаз.

– Итак, сеньор, – сказал он, после того как их представили, и Филипп изложил свое дело. – Это… необычно. Если позволите, барон де Верси, какой интерес у такого знатного господина, как вы, в делах маленького городка в Стране Ок?

– Это, если угодно, мой личный крестовый поход. Во имя правого дела.

– Трубадуры сложили бы о вас балладу. Чего вы от нас хотите?

– Я здесь по поручению Раймона Переллы, двоюродного брата виконта Роже-Раймона Тренкавеля. Я прибыл как посол к графу Раймунду.

– Боюсь, графа Раймунда сейчас нет в Тулузе.

Плечи Филиппа поникли.

– Вы не слышали об этом?

– Я скакал день и ночь под эскортом из Монтайе.

– Который, как мне известно, находится в осаде.

– Мы прорвались через их ряды под покровом тьмы.

– Это было очень… смело.

– Положение отчаянное. Нам пришлось быть… смелыми.

– Тогда, чтобы лучше направить вашу смелость: Церковь наложила на нашего любимого графа интердикт. У них нет для этого оснований, но мы полагаем, что они хотят конфисковать его земли и используют для этого священные предписания. Граф на пути в Париж, чтобы посетить короля, а затем намеревается отправиться в Рим, чтобы лично изложить свое дело Папе.

– Я здесь, чтобы подсказать ему, что разумнее было бы изложить свое дело в Монтань-Нуар.

– Говорите свободно, сеньор.

– Монтайе находится в осаде последние два месяца, и за это время мы сдерживали эту якобы непобедимую армию де Монфора. Могу вам сказать, их силы на исходе. Герцог Бургундский и граф Неверский ушли домой, забрав с собой большую часть армии. У де Монфора осталось всего тридцать рыцарей и, возможно, пятьсот воинов, да еще несколько безбожных священников, епископов и оборванная толпа прихлебателей. Пока мы говорим, некоторые замки, сдавшиеся ему летом, уже бунтуют. Если бы Раймунд присоединился к дому Тренкавелей в этой борьбе, мы могли бы покончить с этой военной экспедицией прямо сейчас, чтобы эти крозатс полностью потеряли аппетит к войне здесь.

Толстый и тяжеловесный палец был прижат к губам. Наконец:

– Мы понимаем вашу точку зрения, но, хотя я и сочувствую бедственному положению горожан и солдат Монтайе, мы считаем, что для графа Раймунда было бы неразумно ввязываться в этот конфликт. Это лишь еще больше обострит ситуацию. Де Монфор недавно встречался с королем Арагона в Монпелье, и тот отказался признать его новым виконтом. Так зачем же Раймунду браться за оружие? Это именно то, чего от него хотят епископы. Ему нужно лишь подождать, и все разрешится без его вмешательства.

Квадратное окно за спиной придворного было защищено решеткой. На подоконнике расхаживал и ворковал голубь. «Он перенял свои повадки, наблюдая за де Синьи», – подумал Филипп.

– Но вы могли бы сокрушить их, если бы напали сейчас. Вы могли бы спасти Монтайе и решить все с большей уверенностью, чем бездействием.

– Мы едва ли бездействуем. Дипломатия может быть не менее эффективна, чем владение мечом, сеньор. Мне жаль жителей Монтайе, но в общей картине они ничего не значат. Здесь нужна политика.

– Монтайе ничего не значит? Ах ты, напыщенный хлыщ. – Слова сорвались с его губ прежде, чем он успел их остановить.

Щеки де Синьи вспыхнули.

– Сеньор, я не потерплю таких оскорблений от человека вашего сорта. Весь мир знает, что вы отлучены от церкви, что вы предали своих.

Филипп вскочил на ноги и схватил секретаря за волосы.

– Они вырезали глаза моему оруженосцу, будь ты проклят! Моя честь требовала отомстить за него!

Де Синьи взвизгнул от страха, и через мгновение в дверь ворвались стражники, но, увидев, что он вооружен, отступили. «Вот тебе и дипломатия», – подумал Филипп. Он сам вышел вон.

XCV

На хорах горело бесчисленное множество свечей; кающийся, одетый в лохмотья и с язвами на ногах, стоял на коленях перед алтарем. Его черно-фиолетовое покрывало было расшито жемчугом и серебром. Он поцеловал его, его пальцы дрожали, касаясь ткани.

С приближением зимы огромные толпы паломников поредели. Трактирщики, торговцы и карманники всегда сожалели об их уходе не меньше, чем монахи и священники. Но их все еще было достаточно, подумал Филипп, все плакали и дрожали, проходя по галерее, глазея на реликвии Истинного Креста, окровавленный шип из венца Иисуса, священный ноготь святого Петра и все остальное, что выставили священники. Только в этой церкви хранились частицы не менее чем двадцати шести таких святых.

В Сансе у них был обломок жезла Моисея; в Сен-Жюльене в Анжу – одна из туфель Христа. Ему еще не доводилось видеть ни одно из этих чудес, хотя говорили, что один лишь взгляд на любую из этих реликвий мог принести отпущение грехов, равное тысяче лет в чистилище. «Будь у меня побольше веры, – подумал Филипп, – я бы, глядишь, сэкономил себе немало времени в кипящей сере».

«Именно здесь, в этой церкви, она сказала, что видела, как движется Дева, – подумал он, – вон там, в ее маленьком святилище». Он зажег свечу и на коленях приблизился, игнорируя боль от холодного камня, чтобы сосредоточить свой ум на божественном. Он обратил свою мольбу не к Богу, а к Владычице. Насколько же ее образ был притягательнее образа истерзанного Христа; она выглядела такой доброй. Он праздно задумался, каким был бы мир, если бы больше мужчин вот так преклоняли здесь колени, вместо того чтобы выкрикивать миру свои яростные требования. Стали бы они так же легко смотреть, как кто-то кричит и горит ради нее?

Он был слишком опустошен, чтобы молиться. Вместо этого он просто опустил голову и прошептал два слова:

– Помоги мне.

– Что ты здесь делаешь?

Он вздрогнул и поднял глаза.

– Этьен?

– Я думал, ты мертв!

– Лишь наполовину. – Он вскочил на ноги, устыдившись, что кто-то из знакомых застал его на коленях. Рядом с двоюродным братом он чувствовал себя нищим. В последний раз он видел его, когда они вместе ужинали в Верси. «Посмотри на него, – подумал он, – в его богатом бархатном плаще, отороченном куньим мехом, в дублете из зеленого шелка и перчатках из мягкой телячьей кожи. А я здесь, в той же одежде, в которой скакал, сражался и спал последние два месяца».

– Ты выглядишь полумертвым от голода. Ты – Филипп, а не его призрак?

– Будь я призраком Филиппа, я бы являлся где-нибудь потеплее. – Они обнялись, но Этьен, казалось, был настороже, возможно, не уверенный, не принесет ли ему Филипп в его стесненных обстоятельствах несчастье или, по крайней мере, дурную славу.

– Что ты делаешь здесь, в Тулузе? – спросил его Филипп.

– Я совершал паломничество в Сантьяго-де-Компостела. Я же говорил, что подумываю об этом.

Филипп улыбнулся. Судя по виду, паломничество джентльмена: слуги наготове, чтобы держать его плащ, пока он молится, и двое воинов, чтобы его особу не толкали менее именитые кающиеся. «Хороший конь и хорошие шлюхи», – говорил Этьен.

– Позволь мне купить тебе чашу вина и ужин. Кажется, тебе это не помешает.

*

Этьен покачал головой.

– Посмотри на себя! Я видел людей в лучшем положении, прикованных к столбу в ожидании палача. Что с тобой случилось?

В таверне пахло древесным дымом и пролитым пивом. Мальчик принес на их стол кувшин кислого вина, баранью рульку и полкаравая ржаного хлеба.

– Я только сегодня утром прибыл из Монтань-Нуар. Попал там в бои.

– Ты прискакал сюда один?

– У меня был эскорт, солдаты, верные виконту Тренкавелю. Как только мы достигли города, они вернулись на юг, на войну.

– Но как это случилось? Почему ты воюешь здесь один? Твои собственные воины вернулись в Верси без тебя. Они сказали, что ты мертв.

– Они бросили меня умирать. Тонкое различие, но существенное, не находишь?

– Нахожу. – Этьен осушил свой кубок с вином и скривился, словно только что проглотил воду из канавы. Громилы Этьена вышвырнули двух оборванцев, которые подошли слишком близко к их столу. «Вот как надо совершать паломничество», – подумал Филипп. «Никаких тебе босоногих шествий по галереям и ночевок в полях для Этьена». – Но я должен тебе сказать, кузен, что жизнь для меня – бо́льшая проблема, чем смерть. Боюсь, что я отлучен от церкви.

– Да, вся Бургундия гудит от слухов. Говорят, ты убил крестоносца.

– Возможно, и не одного.

– Что ж, полумерами тут не обойдешься. – И затем, шепотом: – Прошу, не говори, что ты сражался на стороне еретиков.

– Такого умысла у меня не было, хотя кому-то могло так показаться.

Этьен устало потер лицо руками.

– Ты в своем уме?

– Одно повлекло за собой другое. Кровь горяча, кузен.

Филипп видел, как на лице родича отразилась игра мыслей; тот гадал, что это может значить для будущего Филиппа, а затем, конечно, и для его собственного. Еретик в семье – помеха для продвижения в обществе и приумножения богатства.

– Теперь и мне нужно кое в чем признаться. Я солгал о причине своего приезда. Это было не паломничество. Я приехал сюда в поисках тебя.

– Меня?

– Мы – родня. А твой сержант и в могиле бы не перестал врать. Я приехал сюда, чтобы самому разузнать, что стоит за его рассказом, и я рад, что сделал это. А теперь расскажи мне все.

Филипп рассказал ему о стычке с крестоносцами, о том, как они сами попали в засаду, и как солдаты Суассона изувечили Рено. Этьен покачал головой и выругался себе под нос.

– Годфруа и его люди за это ответят, обещаю тебе.

– А что Жизель?

– Она жалуется, что стала вдовой, но особого горя я с ее стороны не заметил. Ее братья не замедлили оспорить у короны права на твои земли, и, полагаю, у нее уже есть несколько женихов. Ты должен немедленно вернуться туда, чтобы спасти положение.

В этом, конечно, и была истинная причина присутствия Этьена в Тулузе: его семья оспорила бы права на владение Верси у королевских законников, не вернись он.

Этьен наклонился ближе.

– Это правда, что ты приехал сюда в поисках ведуньи, чтобы исцелить своего сына?

– Да, правда.

Двоюродный брат нахмурился.

– Что ж, никто не осудит тебя за попытку спасти своего мальчика любыми средствами. – Но что-то еще было у него на уме. – Ты никогда не думал… ходили слухи, знаешь ли. О твоем мальчике.

– Какие слухи?

– Что Жизель ревновала, что у тебя уже есть сын от другой женщины, и что она его отравила.

Филиппу это и в голову не приходило, но он отмахнулся от этой мысли.

– Люди болтают. Не могу поверить, что она на такое способна.

– Ты уверен?

Нет, теперь, когда Этьен посеял подозрение, он не был уверен. Но какое это имело значение теперь? Что сделано, то сделано.

– Теперь уже слишком поздно, в любом случае, – сказал он.

Этьен сжал горлышко своего кубка, словно душил маленькую птичку, его костяшки побелели. Он сделал еще один глоток и сплюнул на пол.

– Собачья моча! – Он схватил Филиппа за руку. – Слушай, ты должен действовать, и действовать быстро.

– Что ты предлагаешь?

– Сделай, как граф Тулузский, когда ему угрожала Церковь. Устрой целый спектакль, будто переходишь на их сторону.

– И что это даст?

– Снова надень крест, Филипп.

– Если я один поеду в Монтань-Нуар с красным крестом на сюрко, я не доживу до заката. Там полно разбойников и катаров. Я слышал, пятьдесят воинов де Монфора попали в засаду у Кабаре.

– Тогда возвращайся во главе армии.

Филипп обдумал это странное предложение, ковыряя дырку на рукаве.

– Знаешь, где такую нанять?

– Ты видел сегодня битву в бурге? Те, с белыми крестами на туниках, – это частная католическая армия, которую содержит епископ. Он поговаривает об отправке их на юг для усиления де Монфора. Что, если ты их возглавишь?

Филипп рассмеялся дерзости предложения своего кузена.

– Ты это придумал, пока мы здесь сидели?

– Епископ и граф годами грызутся. Теперь, когда Раймунд уехал в Париж, епископ стал еще громче. Все, что тебе нужно сделать, – это убедить его, что ты осознал свою ошибку и желаешь искупления. Когда вернешься на войну, не обязательно сражаться слишком усердно, просто устрой большое представление, чтобы предотвратить любое отлучение, а потом сможешь вернуться домой, упрятать свою суку-жену в монастырь, сбросить ее братьев в ров и вернуться к своей жизни. Как и было задумано Богом!

– Думаешь, это сработает?

– С графом сработало. Говорят, Папа откармливает павлинов и заказал у своего ювелира золотые кольца в подарок к приезду Раймунда в Италию. Никто не любит блудного сына больше, чем католик.

Филипп снова рассмеялся и хлопнул его по плечу. Они швырнули вино обратно мальчишке и заказали эль. Они осушили несколько кувшинов, и Филипп съел баранью рульку, хотя и подозревал, что это, возможно, та самая баранина, что некогда лаяла и виляла хвостом. Затем они вывалились на улицу.

Этьен отвел его к портному и купил ему новую тунику, штаны и свежую льняную рубаху, а также одолжил свой любимый плащ на лисьем меху, чтобы он мог произвести благоприятное впечатление на епископа. Ночь они провели в гостях у знакомого Этьена, богатого торговца шерстью в бурге.

На следующее утро они попрощались; Филипп пообещал увидеться с ним в Бургундии весной. Затем он направился во дворец епископа, чтобы примириться с Матерью-Церковью.

«Я вернусь за тобой. Не сдавайся».

XCVI

Говорили, что епископ Тулузский не был таким распутником, как большинство; он не держал хорошеньких мальчиков или женщин, не слушал утреню в постели, не играл в кости и не пытался скрыть свою тонзуру, зачесывая волосы с затылка вперед. По крайней мере, так говорили.

Фульк Марсельский родился сыном богатого генуэзского купца, который имел любезность умереть рано и оставить состояние сыну, а тот принялся его растрачивать. Он стал бродячим трубадуром и искусным соблазнителем, прежде чем наконец оставить разгульную жизнь, жену и двух сыновей ради сурового бытия монаха в аббатстве Ле-Тороне. Но Фульк не был скроен из скромного сукна. Десять лет спустя он был назначен новым епископом Тулузы после того, как Рим выгнал ставленника самого графа Раймунда. По всем отзывам, Фульк с величайшим рвением принялся за дело, став занозой в боку Раймунда.

Епископ принял его в большом резном кресле, рядом за письменным столом сидел брат-мирянин в качестве нотариуса. За его спиной была белая стена с черным деревянным крестом. На нем был соболий мех, а аура духов и жженого янтаря, окружавшая его, одурманила Филиппа.

– Вы желали аудиенции у нас? – спросил епископ. Филипп оглядел комнату. Сесть было негде. Он догадался, что оскорбление было намеренным, и ему ничего не оставалось, как терпеть.

– По духовному вопросу, – сказал Филипп.

– У меня есть донесения о неком бароне из Верси в Бургундии, который воевал против наших святых крестоносцев в Монтань-Нуар. Я слышал, что его земли вскоре могут быть подвергнуты интердикту из-за этого. Это и есть тот духовный вопрос, в котором вы ищете наставления?

– Полагаю, произошло недоразумение, Ваше Высокопреосвященство. У меня никогда не было намерения сражаться на стороне ереси. Это было личное дело чести между мной и другим человеком знатной крови.

– И это дело чести простиралось до того, что вы приняли участие в защите крепости Монтайе от святого Воинства Божьего?

– Я потерял воинов, сопровождавших меня из Бургундии; затем едва не потерял жизнь. Я не принимал участия в защите Монтайе; скорее, я оказался там в ловушке.

Епископ пренебрежительно махнул рукой.

– Это дела для церковных судов.

– Разумеется, Ваше Высокопреосвященство. Я не хотел утруждать вас этим. Я пришел к вам, надеясь искупить свои ошибки и в то же время помочь вашему святейшему делу.

– Неужели? И как же вы могли бы это сделать?

– Святой поход Симона де Монфора, как всем известно, столкнулся с серьезными трудностями.

– Вздор! И это не поход де Монфора. Он лишь избранник Святого Отца, чтобы занять место Тренкавелей в Минервуа.

– И все же, если граф Раймунд вернется из Рима оправданным, положение Святого Отца в этом вопросе будет не столь ясным, а положение де Монфора станет шатким.

– Это правда, что граф Тулузский думает, будто может вести свою игру с Римом. Но Его Святейшество скоро раскусит его. Этот крестовый поход с самого начала следовало направить против Раймунда, ибо здесь гнездо ереси, а не в Безье и не в Каркассоне!

«Хорошо. Я его как следует завел», – подумал Филипп, заметив пену на нижней губе епископа.

Но епископ еще не закончил свою тираду:

– Раймунд присоединился к походу и притворился верным Церкви, чтобы спасти собственную шкуру. Он ведет двойную игру. Тренкавель был его врагом, но никогда не мог его одолеть, поэтому он позволил нам сделать за него работу! Теперь он думает, что захватит земли Тренкавелей, когда наши крестоносцы вернутся домой! Но этому не бывать. Церковь знает, где ее настоящий враг!

– И все же были неудачи, Ваше Высокопреосвященство. Де Монфор остро нуждается в подкреплении.

– Все это часть великого замысла Божьего, дабы позволить еще большему числу северных рыцарей спасти свои души, приняв крест.

– Но Бог не всегда может творить такие чудеса в одиночку, не так ли?

– Переходите к сути. Вы здесь, чтобы дразнить меня или богохульствовать? – Он повернулся к нотариусу. – Надеюсь, вы все это записываете.

– Простите, Ваше Высокопреосвященство. Я не хотел проявить неуважение. Позвольте мне объяснить, почему я здесь. Въезжая в город, я видел нескольких человек с белыми крестами на одеждах; они сошлись в кровавой схватке с другой толпой, одетой в черное.

– Белое братство защищает законы Божьи в этом городе. Те, с кем они сражались, – сброд, которому платит граф Раймунд.

– Эти «белые», что так храбро сражались на улице, принесли бы больше пользы на службе у Симона де Монфора, не так ли?

– Это уже предлагали. Но осуществить такой план непросто.

– Разумеется. Вам понадобится рыцарь, чтобы организовать и повести их, – опытный воин, и, что еще лучше, знающий, каково воевать на юге.

Епископ нахмурился и наклонился вперед.

– Вы?

– Я хочу вернуться домой, Ваше Высокопреосвященство, и вернуть себе свою жизнь. Надо мной висит отлучение от Церкви, хотя я отдал год своей жизни на службе Божьей в Святой земле. Если я предложу эту услугу, надеюсь, это снова докажет мою верность Церкви и снимет запрет. И послужит святому делу Божьему, конечно.

– Это интересное предложение. Я мог бы выделить сотню воинов. Но как вы выведете их из города? Войскам Раймунда приказано держать их здесь.

– Мы уйдем ночью, через незащищенный пригород на западе. Там нет стражи.

– У меня также есть повозки с провиантом и осадная машина, готовые для де Монфора.

– Их придется оставить. Мне нужно двигаться быстро, чтобы избежать патрулей графа.

Епископ пожал плечами.

– Жаль. И все же де Монфор был бы рад сотне добрых воинов прямо сейчас.

– И за это я прошу лишь, чтобы вы написали Его Святейшеству в Рим и попросили снять с меня отлучение. Я был глупцом; теперь я это понимаю. Если вы сделаете это для меня, я поведу ваших людей в Монтань-Нуар как их гордый полководец в войне против еретиков.

Епископ приложил палец к нижней губе. Это придало ему похотливый вид.

– Хорошо, молодой человек, я милостиво принимаю ваше предложение. Докажите мне свою преданность, и вы снова будете жить как свободный человек, под благодатной сенью Церкви. Но еще одно.

– Ваше Высокопреосвященство?

– Вам придется подвергнуться бичеванию, для блага вашей души, вы понимаете. Я сам проведу церемонию в Сен-Жиле.

Пальцы Филиппа потянулись к горлу, нащупали медное с гранатом распятие, которое дала ему Фабриция. Оно выбилось из-под его батистовой рубахи. Он снова спрятал его, с глаз долой.

Он опустился на одно колено и поцеловал толстый янтарный перстень на пальце епископа.

– Как сочтете лучшим, Ваше Высокопреосвященство, – сказал он.