Текст книги "Стигматы (ЛП)"

Автор книги: Колин Фалконер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 28 страниц)

X

Симон знал, что ему больше никогда нельзя возвращаться в дом каменотеса – это было бы чистым безумием и навлекло бы беду. Но он должен был узнать, что Фабриция рассказала Ансельму о его визите, и однажды в церкви Сент-Антуан он подошел к нему под каким-то предлогом. Уходя, он сказал, словно бы между прочим:

– Ваша дочь больше не говорила вам о своем намерении принять Устав? – Он изобразил не более чем праздный интерес.

– Нет, отец, не говорила, хотя она была очень чем-то поглощена. Совсем сама не своя. Почти не разговаривает.

Что-то в глубине души заставило его испытать глубокое удовлетворение.

– Полагаю, я сумел на нее повлиять, – услышал он собственный голос. – Но мне нужно будет поговорить с ней еще раз.

– Конечно, отец. Когда?

– В это воскресенье, – сказал он и оставил каменотеса работать.

Он уходил, одновременно изумленный и потрясенный собственным поступком. «Я делаю это не для личной выгоды, – убеждал он себя, – не ищу власти над ней. Я устроил себе испытание, вот и все, как и было задумано Богом, и на этот раз я докажу свою стойкость. Я восторжествую над собственным плотским началом и приведу эту девушку к истинному пониманию себя, как того желает ее отец».

Вот и все.

*

Симон принял бормотание Ансельма, выражавшее почтение, и угрюмое приветствие его жены. Затем его и девушку снова оставили одних у огня, чтобы он мог продолжить ее наставление.

– Итак, Фабриция, ты обдумала наш последний разговор?

– Воистину, отец, я ни о чем другом и не думала.

– И ты молилась?

– Всем сердцем.

– Как и я – о том, как вернее наставить тебя в этом вопросе. У тебя были еще видения?

– Нет, отец.

– Это хорошо. Видения, подобные тем, что ты описываешь, могут быть чем угодно: тенью, скользнувшей по стене, или вспышкой солнечного света, на миг отразившегося в витраже. Воображение, подогретое великой любовью к Богу, которой, я уверен, ты обладаешь, склонно к таким фантазиям. Но пожизненное служение Святой Церкви – это преданность и дисциплина, а не смятение или экстаз. Жизнь по Уставу – не такая простая вещь, как ты можешь себе представить. И у тебя есть долг перед отцом.

– Но разве Церковь не учит, что мы должны чтить Бога превыше даже собственных родителей?

– Есть много способов чтить Бога. Для этого не обязательно уходить в аббатство. А твои обеты, если ты их примешь, обрекут тебя на жизнь в дисциплине, которую ты сейчас и представить не можешь. Легко дать обет, труднее его сдержать.

– Вы имеете в виду обет целомудрия?

Тут он покраснел и, смущенный ее прямотой, уставился в огонь.

– Ты молода. Не думаю, что ты до конца понимаешь, что значит целомудрие.

– Вы тоже молоды.

Симон встал и заходил по комнате.

– Мы все боремся со своей человеческой природой.

– Вы одолели своих демонов, отец. Разве я не смогу одолеть своих?

– Женщине труднее. Она более распутна, чем Мужчина.

– Если бы вы слышали, что говорят у меня за спиной на рынке, вы бы так не сказали.

Симон пустился в длинную речь, черпая вдохновение в трудах Иеронима и Павла, а также цитируя жития дев-мучениц. Он объяснял ей, насколько любовь к божественному превосходит любовь смертных друг к другу.

Ей это быстро наскучило, но он, казалось, не замечал.

*

– Вы кажетесь взволнованным, отец, – сказала она, прервав его, когда он пытался развить мысль о природе любви из святого Августина.

Он уставился на нее; чтобы дочь каменотеса – да и любая женщина – позволила себе судить о поведении монаха, требовалась неслыханная дерзость.

– Вы нелегкая ученица.

– А вы, должно быть, слишком молоды, чтобы достичь такого положения в Церкви. Мой отец говорит, о вас поговаривают как о будущем епископе.

– Я буду служить Богу в любом качестве, в каком смогу принести наибольшую пользу.

– Значит, вы уже рассматривали такую возможность?

Это единственное замечание обезоружило его полностью. Он был монахом-цистерцианцем, человеком Божьим, и она должна была выказывать ему абсолютное почтение. Вместо этого она теперь заявляла, что читает его мысли.

– Я думаю, из вас получился бы хороший епископ, – сказала она, но прежде чем он смог найти достойный ответ, задала свой следующий дерзкий вопрос. – Почему такой человек, как вы, приходит жить в монастырь? Вас нашли у ворот?

«Такой человек, как я?»

– Вы так думаете? – Действительно, нескольких его братьев-монахов в младенчестве оставили на ступенях монастыря. Почему она решила, что он один из них?

– Так что, отец?

Гордость взяла над ним верх. Он посмотрел на нее свысока.

– Мой отец – бюргер с немалой репутацией. Я был младшим из его сыновей, и он справедливо усмотрел для меня возможность возвыситься в рядах Церкви.

– Вы никогда не жалели о его выборе?

«Вот в этот миг, – подумал Симон позже, – я и совершил свою великую ошибку». Ему следовало отчитать ее за столь скандальные вопросы и напомнить о ее положении. Но он этого не сделал. Он позволил себе мгновение близости с женщиной, и то, что случилось позже, неминуемо последовало из этого решения открыть ей душу.

«Зачем я это сделал?» Его ежедневное общение с Богом должно было стать достаточным бальзамом для его душевных ран. Его истинное предательство божественного заключалось в том, что, поддавшись на ее расспросы, он признал, что жизни, в которой утешением служит лишь божественное, недостаточно.

– Да, – сказал он, – бывали времена, когда я гадал, каким человеком я мог бы стать при других обстоятельствах.

– И каким же?

На его губах промелькнула улыбка – детская привычка, неловко извлеченная из памяти.

– Без сомнения, я был бы грешником.

– Мы все грешники, не так ли?

– Некоторые из нас надеются на искупление.

Их взгляды встретились, и он ощутил свое одиночество так остро, как никогда прежде. В тот миг он жаждал стать хранителем не только ее тела, но и ее сердца. Он знал, что должен отступить, иначе погибнет.

– Я не жалею о выборе, сделанном за меня, Фабриция. Когда я смотрю на мир, на его ложь и тщетность, на зло, которое я вижу вокруг каждый день, я знаю, что стремиться лишь к Божьей благости – это верный путь.

– Разве вы никогда не любили женщину до того, как стали монахом?

С каждой минутой она становилась все наглее. И все же его одолела отчаянная потребность излить душу, хотя он и знал, куда может завести эта боль в его вероломном сердце. Он снова сел.

– Фабриция, ты должна понять. Я был всего лишь мальчиком, когда отец отдал меня Церкви. У моего отца было пятеро сыновей, и я был младшим. Он был – и есть – торговец шерстью в Каркассоне, человек состоятельный, но не настолько, чтобы обеспечить доход стольким сыновьям, поэтому он использовал свое влияние, чтобы устроить мне место в аббатстве.

– У вас печальный вид, – сказала Фабриция.

– Я не печален.

– Вы скучаете по братьям.

Такая горькая правда, и так откровенно сказанная. Он вспомнил свои первые месяцы в послушниках, как он каждую ночь засыпал в слезах на своем жестком деревянном ложе.

– Мой отец дал мне возможность преуспеть. Сначала было трудно, но теперь я благодарен ему за то, что он сделал, ибо это привело меня к Богу и благословенной жизни.

– И все же вы тоскуете по жизни не столь благословенной. Разве не так?

Удар котелком с похлебкой ошеломил бы его меньше. Он вдруг почувствовал себя нагим в ее присутствии. Она обезоружила его полностью.

Она и сама удивилась, что заговорила так. Думала, он отчитает ее за это, но вместо этого его плечи, казалось, поникли под тяжестью какой-то огромной ноши.

Его руки дрожали. Какие красивые руки! Гладкие, мягкие и белые, совсем не похожие на руки ее отца, мозолистые и испещренные десятками мелких порезов, свидетельствовавших о его ежедневных трудах; но эти, эти руки переворачивали страницы книг, изящные руки, что складывались для молитвы.

Когда он наконец заговорил, его голос был таким тихим, что она едва его расслышала.

– Я дал обет верности Богу, но я все еще человек. Это клятва немалой важности, ибо я борюсь с ней каждый день.

Его откровенность обезоружила ее. Теперь ей было жаль, что она была так прямолинейна.

– Этот обет может показаться тебе сейчас пустяком, – продолжал он, – но с каждым годом он все тяжелее ложится на плечи. Тебе следует подумать об этом, прежде чем принять постриг.

– Но вы человек Божий. Вы считаете, что мне грешно посвящать свою жизнь Его служению просто потому, что эта жизнь может показаться мне трудной?

«Он был всего лишь молодым человеком, который хотел быть хорошим, – подумала она, – а если послушать ее мать, таких в Тулузе было немного». Он показался ей одновременно трогательным и печальным, и на мгновение она ощутила неожиданное волнение в сердце.

На площади смеркалось; серый свет, что просачивался сквозь промасленную ткань на окнах, почти угас. Огонь прыгал и плясал в его глазах. Он сказал вдруг, без всякого предисловия:

– Вы так прекрасны, Фабриция.

Возможно, он не собирался произносить эту мысль вслух. Он казался потрясенным не меньше, чем она.

Он поднялся на ноги.

– Мне пора, – сказал он.

После его ухода мать и отец, держа в руке дымящуюся сальную свечу, на цыпочках спустились по лестнице. Они выглядели озадаченными, но ничего не сказали. Мать, казалось, догадалась, что произошло.

Все церковники одинаковы. Она говорила это достаточно часто.

*

Симон спешил по переулку, полному винных лавок, борделей и лотков лудильщиков. Приближался вечер, час Дьявола. Мимо со скрипом проехала воловья повозка, и он вжался в дверной проем. Шлюхи приняли это за приглашение, спутав его с епископом, и одна из них обнажила перед ним грудь и предложила соитие у стены за три денье.

Он оттолкнул ее с гневным криком. У нее было гнилое дыхание и плохие зубы, как у демона. «Я выставил себя на всеобщее посмешище; монах, сраженный женщиной, – лихорадочно думал он. – Я посвятил свою жизнь созерцанию божественного, а вместо этого уставился на лоно, как развратник».

Что там святой Августин говорил о женщине? «Врата, которыми входит Дьявол». Она – искусительница, посланная Люцифером, чтобы совратить мужчину с его совершенного пути. В таком случае Фабриция была совершенным демоном: огненноволосая, стройная и спелая, как подбитый фрукт.

Он прошел мимо человека, лежавшего на улице, ослепленного в наказание за какое-то преступление. Его пустые глазницы были ужасны на вид, и он сидел в грязи сточной канавы, протянув руку и прося милостыню. Маленькие мальчишки мучили его ради забавы; они щипали и били его, пока он ярился на них и тщетно пытался поймать, что, конечно, делало игру еще увлекательнее.

Симон увидел в нем себя: слепого, пресмыкающегося, жалкого, терзаемого Лукавым ради потехи. «Я должен это прекратить».

Он схватил одного из мучителей несчастного за ухо и отчитал мальчишку во имя Церкви. Нашел в кошельке несколько монет и отдал нищему. Тот, без сомнения, был вором – или когда-то им был, – но заплатил свою страшную цену, и у Симона не хватило духу смотреть, как он страдает дальше. Все равно он недолго протянет на улице.

Он вернулся в монастырь поздно, когда колокола звонили к вечерне. Он опоздал и удостоился укоризненных взглядов своих братьев.

Дьявол оставался его спутником всю ночь – и в часовне, и в постели. Он плел влажные сны о Фабриции и раздевал ее во сне. Он чувствовал ее дыхание на своем лице, сладкое, как земляничное вино; ее волосы пахли летом, а его рука обвивала ее талию, мягкую и податливую. Наконец, в каком-то рваном обрывке сна он увидел ее лежащей нагой в васильковом поле и попытался подойти к ней. Но кто-то оттащил его прочь. Мужской голос назвал его имя.

Это брат Гриффиус тряс его, будя на утреню и хвалы. Его рука виновато скользнула к паху. Он в темноте натянул рясу, отчаявшийся, изнывающий от желания и стыда.

Свечи колебались на сквозняках темных хоров, освещая библию ризничего, отбрасывая длинные тени его братьев-монахов в капюшонах и резных святых над их головами. Ряды святых стояли против него во мраке.

Его губы шевелились, повторяя слова псалмов и ответов, а он чувствовал ее теплое дыхание даже в этой холодной, темной часовне, ощущал вкус соленого пота на ее затылке. Это был всего лишь сон, но воспоминания о нем были такими же яркими, как если бы все было наяву; такими реальными, что он верил, что в этот самый миг она тоже сидит на своем соломенном тюфяке, видя его лицо так же ясно, как он видел ее. Невозможно было представить, что он мог сотворить такой сокровенный миг, а она его не почувствовала.

После службы он с нетерпением вернулся в свою келью, надеясь на скорое возвращение к своему влажному и соленому сну и к Фабриции Беренжер. Но сон – не место; он не мог вернуться. Вместо этого он пролежал без сна всю долгую ночь и молил Бога избавить его от искушения, а затем напомнил себе, что всякая душа закаляется в огне. Как он мог избежать того, что должен вынести каждый человек, если хочет спастись?

Что ему было делать? Если он не вернется, это будет означать, что Дьявол победил. Если вернется – его душа окажется в смертельной опасности. Сможет ли он еще доказать свою достойность своему Богу? Он ворочался до тех пор, пока первый сальный свет зари не пополз по полу его кельи. Новый день еще никогда не был так желанен.

XI

Приор был хорошим человеком, по мнению Симона. Он был строг в дисциплине, суров в своих привычках и не терпел распутного поведения в монастыре. Он решил снова пойти к нему. На следующее утро он пришел в его келью, упал на колени и попросил выслушать его исповедь.

Приор сидел на табурете за своим письменным столом, и его серые влажные глаза смотрели на Симона с усталостью возраста; почти пятьдесят лет он слушал утомительные жалобы людей на Дьявола.

– Простите меня, отец, ибо я согрешил.

Отец Гуго положил прохладную руку на его тонзуру.

– В чем твоя исповедь, брат?

Слова застряли у него в горле. Как он мог сказать ему правду? Лишь часть ее; он видел женщину на площади и предавался похотливым мыслям. Пока что этого было достаточно.

– Ты молился?

– Я только и делаю, что молюсь.

Приор вздохнул.

– Ты молодой человек, брат Симон. Обет целомудрия нелегок. Даже благословенный основатель нашего Устава, сам святой Бенедикт, не был застрахован от подобной скверны. Есть много путей, которыми Дьявол находит дорогу к душе человека, но женщина – самый могущественный из его орудий. Вот почему мужчины должны укрываться в монастырях, ибо все женщины – существа похотливые.

– Что мне делать?

– Когда святой Бенедикт был молодым человеком, он уединился от мира в пустыне, чтобы освободиться от его искушений. Но даже там его днем и ночью преследовало воспоминание о женщине, которую он однажды увидел, как и ты, на рыночной площади своего города. Чем больше он боролся с этим образом, тем сильнее становился ее лик в его сознании, пока он не смог думать ни о чем другом. Он уже был готов поддаться, вернуться в город и предаться его мирским удовольствиям, когда увидел рядом терновый куст. Он сбросил одежду, бросился в куст и стал кататься в нем. Его плоть была изодрана в клочья, и не было на его теле места, которое бы не кровоточило или не причиняло ему страданий. Но эти священные раны излечили нечестивые желания его плоти и его души.

Симон почувствовал, как кровь отхлынула от его лица. Он и сам подумывал о суровом лекарстве от своих недугов, более суровом, чем даже представлял себе святой. Возможно, это и вправду был единственный путь.

Той ночью он молился со своими братьями-монахами в темной часовне на повечерии. Он дрожал от холода. В высоком сумраке хоров приор в капюшоне вел их в ночном гимне.

От всех дурных снов защити наши очи,

От страхов и призраков ночи;

Попри ногами нашего духовного врага,

Дабы не познали мы скверны.

Он жаждал безупречного совершенства. Вместо этого он слышал лишь смущающий смех падшего ангела Божьего. Он должен понуждать себя сильнее; он должен быть лучше этого.

XII

Даже в детстве Симон размышлял о собственной смерти. Он жил в ужасе перед тем, что случится в тот страшный день, когда он испустит последний вздох, ибо стены каждой церкви были расписаны жуткими изображениями Страшного суда и ада.

И все же с Фабрицией Беренжер он вел себя так, будто не было ни Дьявола, ни проклятия. Он последовал совету приора, спустил рясу и попытался унять нечестивый огонь, горевший в нем, с помощью бича. В ремни плети были вплетены железные шипы.

Первые удары были робкими, руки его так сильно дрожали, что он несколько раз уронил плеть. Но он упорствовал, и когда бич прочертил первую полосу на его плечах, он вскрикнул, словно на дыбе. Он глубоко вздохнул, чтобы собраться с духом.

Ладони его вспотели, и он вытер их о рясу. Он был полон решимости довести дело до конца. Он отдаст Богу свою боль и, подобно Бенедикту, одержит верх. Он бичевал себя несколько часов; бичевал, пока кровь не потекла ручьем по спине и не закапала на пол.

Но когда он наконец рухнул без сил на камень, все его мысли были лишь о Фабриции Беренжер; он представлял себе нежное прикосновение ее губ, тепло ее дыхания на своем лице, ее шепот, утешающий его в муках. Он больше не был монахом. Он был просто мужчиной.

*

Его рассеянность стала поводом для разговоров в приорате. Настоятелю жаловались на его небрежность на собраниях капитула; студенты сетовали, что его лекции бессвязны и плохо подготовлены.

При любой возможности он тайно ускользал, чтобы понаблюдать за каменотесом и его семьей; вскоре он знал их привычки так же хорошо, как свои собственные. Это была несложная задача, ведь их было всего трое, а у Ансельма не было слуг. Он узнал, что каменотес уходит из дома каждый день на рассвете, а его жена каждое утро, сразу после терции, отправляется на рынок. С этого времени и до сексты Фабриция была дома одна, без присмотра.

*

В воздухе что-то изменилось, неожиданно, ненадолго вернулось тепло – последнее перед зимой. Сегодня ему не нужен был плащ. С юга дул теплый ветер, принося запахи солончаков и моря. На улицах все только об этом и говорили. Странность, аномалия; осень повернула вспять.

Подойдя к ее дому, он не постучал, а вошел прямо внутрь. Фабриция сидела за ткацким станком, пряла шерсть в нить. Она удивленно подняла глаза.

– Моего отца нет дома, – сказала она.

Симон заготовил речь, но теперь не мог придумать ни единого слова. Он просто стоял, сжимая и разжимая кулак.

– Можете подождать здесь, у огня, если хотите, – сказала она.

Он сел на маленький табурет, разум его опустел от паники. Он боялся, что не сможет сделать то, за чем пришел, и в то же время боялся, что сможет. Он вдруг совершенно не знал, как быть.

Как это делается? Со шлюхой платишь свой грош, и она задирает юбки – так, по крайней мере, ему говорили. Жена покорно располагается на брачном ложе и ждет своего господина. Был ли другой способ? Он подслушал, как студенты университета, думая, что он их не слышит, обсуждали городских женщин, говорили, что одни позволяют, а другие – нет. Похоже, все зависело не только от нрава девушки, но и в значительной степени от нрава мужчины, от его смелости в словах и действиях.

Он ничего не знал о таких уловках. Он едва поверил своим ушам, когда услышал собственный голос:

– Фабриция Беренжер, я думаю о вас днем и ночью. Я не могу думать ни о чем другом. Я горю.

Он схватил ее за руку и рывком поднял на ноги. В тот миг в нем не было нежности; он был одержим лишь одним – сделать это, взять то, чего так отчаянно желал. Как обычный вор.

Он повалил ее на твердый пол и задрал юбки. Она не сопротивлялась, и он был бесчувственен к ее боли, когда овладевал ею, и не слышал ее протестов. Все кончилось быстро: внезапный, судорожный миг, который он пытался замедлить или остановить, и вот все было кончено.

Слишком быстро пришел этот кипящий миг экстаза и отчаяния; он вскрикнул, на мгновение вознесясь на небеса, и тут же был низвергнут обратно. Его тело едва перестало содрогаться, как его охватил чернейший стыд. Он слышал, как кровь стучит у него в ушах, и желал лишь одного – оказаться где угодно, только не здесь. Он затаил дыхание. «Я буду проклят этим мгновением навеки».

Его затошнило от отвращения к содеянному. Он вскочил на ноги, оправил рясу и выбежал из дома, не оглядываясь.

XIII

Верси.

Целыми днями, куда бы он ни посмотрел, рядом был Рено. Он таскался за ним, как потерявшаяся собака, отскакивая, когда Филипп швырял в него флягу с вином, и неизменно возвращаясь, когда его ярость иссякала.

Отец Рено, Готье, был оруженосцем его собственного отца; они сражались бок о бок в Утремере, и это их сблизило. Он помнил, как мальчишкой видел их сидящими за столом в большом зале, словно братья, пьяными, опирающимися друг на друга и слишком громко хохочущими. Это был единственный раз, когда Филипп видел своего отца разгульным.

Готье потерял глаз в Акре в бою с сарацинами, и шрам тянулся от линии волос до челюсти, отчего одна сторона его лица выглядела так, будто была из воска и ее оставили слишком близко к огню. Это делало его устрашающим. Когда он выпивал лишнего, ему доставляло удовольствие гоняться за детьми и служанками по залу, рыча, как медведь. Сам Филипп помнил его лишь как добродушного человека с пристрастием к цукатам.

Готье и отец Филиппа поссорились незадолго до смерти отца, и отец Рено нашел службу в другом месте. Готье умер прежде, чем они успели помириться. Это было единственным сожалением его отца, и на смертном одре он заставил Филиппа пообещать, что тот загладит вину. «У него где-то есть незаконнорожденный сын», – сказал он.

Поэтому, когда Филипп вступил во владение Верси, он послал за ним, к изумлению и облегчению всех.

Он прибыл в День всех усопших, в самый дождливый день на памяти Филиппа: дождь лил отвесно с неба цвета олова, безветренно, грязь по щиколотку. Рено сидел на пегом пони, чьи бока дрожали от холода и тоски, в сопровождении двух оруженосцев, едва ли старше его самого.

В часовне пробили к ноне, но день уже угасал. Привратник и конюхи вышли с Филиппом встретить его, все торопились вернуться к огню в большом зале и к чашке теплого пряного вина. Рено и тогда не был крепким мальчиком; у него были детские кудряшки и лицо пораженного ангела. Но больше всего выделялись его глаза – поразительного голубого цвета.

– Ты замерз? – спросил его Филипп.

– Бывало и холоднее.

«Неужели?» На нем был лишь кожаный плащ поверх тонкой туники. Филипп видел утонувших собак и с лучшим видом.

– Ладно, юноша, – сказал он. – Как насчет теплого огня и горячей говядины? Что скажешь, юный сэр?

Мальчик помедлил, лицо его было серьезным.

– Сначала я должен позаботиться о своей лошади.

– Дед тебя этому научил? Что ж, у нас здесь есть конюхи, чтобы этим заняться. – Он бы снял его с лошади, как ребенка, но вместо этого Рено соскользнул с седла и, заложив руки за спину, последовал за Филиппом в замок.

«Подойдет», – подумал Филипп.

От него шел пар, когда он стоял у огня. Даже губы у него были синие. Мужчины смеялись, женщины суетились.

– Меня зовут Рено, – сказал он.

– Я знаю, кто ты.

Женщины растерли его льняными полотенцами и уже собирались раздеть прямо в зале, но он вмешался.

– Мы, джентльмены, удалимся, чтобы одеться наедине, – сказал он и повел мальчика наверх, в спальню.

Это было десять лет назад. За прошедшие годы он научил его направлять копье на квинтену, сражаться мечом, булавой и кинжалом и сидеть в седле с прямой спиной. Он также показал ему, как пользоваться длинным луком, и у мальчика была самая твердая рука и самый меткий глаз из всех, кого он когда-либо видел. Он планировал купить ему пальфрея[3]3
  Порода лошадей, которая высоко ценилась как верховая в средние века.


[Закрыть], доспехи и меч в новом году и посвятить в рыцари на пасхальном празднике.

За год, что его не было, он вырос; до отъезда был совсем тростинкой, а теперь оброс мясом и огрызался. У него были голубые глаза и песочные волосы, как у его отца, такой же упрямый и донельзя преданный.

– Сеньор, вам следует поесть, – сказал он.

– Я не голоден, – прорычал Филипп.

Но он позволил Рено помочь ему встать на ноги и, пошатываясь, спустился вниз. Собаки обгладывали кости на полу, обнюхивали разбросанные недоеденные бурые груши. Грязь по всему залу, и никто не подумал подмести тростник. Со стороны соломы у остывшего камина доносился храп, а из конюшен – смех. Он подошел к окну и увидел, как конюхи играют в бабки во дворе. А должны бы кормить лошадей и чистить стойла.

Он рывком поднял на ноги ближайшего слугу и схватил его за ухо.

– Хозяин дома и с горем покончил. Сегодня – только нагоняй, завтра спущусь с плетью. Так что занимайтесь-ка своими делами.

Остальных он выкатил из соломы пинком. Они разбежались: плеть ему не понадобится. Он бы и так ее не применил, но им об этом знать было не обязательно.

Он спустился в кухню, перешагнув через спавшего на лестнице поваренка. В муке завелись долгоносики, в кладовой – мышиный помет. Под сапогом хрустело зерно. Крысы прогрызли все мешки, а на столе лежал неощипанный фазан. Казалось, никто и не подумал засолить свинину, и она сгнила.

– Я пытался им сказать, – промолвил Рено. – Они меня не слушали. Даже поговаривали, что вы, может, и не вернетесь.

– В горшке плесень, ради всего святого!

«А чего я ждал? – подумал он. – Когда я надел крест, ей пришлось платить солдатам, отчитывать слуг, дубить шкуры, молоть зерно и вести счет ящикам с пряностями и свечам. Возможно, она была права: делу Божьему лучше служилось здесь, в Верси, чем в Иерусалиме».

– Когда госпожа Алезаис умерла…

– Я понимаю. Вина лежит на мне, и ни на ком больше.

Мальчик проснулся и теперь стоял у остывшего очага с широко раскрытыми от страха глазами.

– Собери сюда слуг, сейчас же, – сказал ему Филипп. – Работы по горло.

Мальчик выбежал.

Он повернулся к Рено.

– Вышло солнце. Я хочу, чтобы все постельное и столовое белье было выстирано. Дров на зиму хватит? Заготовьте. Теперь, когда я дома, думаю, они будут тебя лучше слушать. Завтра едем на охоту. Будем молиться, чтобы подстрелить оленя-другого да жирных кабанов, а не то зима будет тощей.

Где-то в замке плакал ребенок.

– Именем Божьим, что это?

– У него еще нет имени, – сказал Рено. – Хотите его увидеть?

– Не сейчас. – Он повернулся к лестнице. – Пойду разберусь с конюхами, выброшу их кости в ров. А потом пусть седлают мне коня.

– Куда вы?

– Мне нужно поговорить с женой.