Текст книги "Стигматы (ЛП)"

Автор книги: Колин Фалконер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 28 страниц)

LXVII

 Карканье вороны заставило ее вздрогнуть.

Они отдыхали в зарослях, укрывшись от полуденной жары. Фабриция заснула почти сразу, но всего на несколько мгновений. Когда она проснулась, Филипп лежал рядом, раскинувшись, с закрытыми глазами.

Она встала. Что-то влекло ее глубже в лес, сквозь густые рощи буков и дубов. Гудение насекомых не прекращалось – пульсирующий ритм, который ее тревожил. Она споткнулась о ветку.

Перед ней, в выжженной ложбине у подножия дерева, было крошечное черное изваяние женщины. Свежий воск стекал по ее самодельному алтарю, а цветы у святилища были свежими. Она протянула руку, чтобы коснуться его, и почувствовала знакомое покалывание кожи, холодную, липкую волну, от которой к горлу подступила тошнота. Она упала на четвереньки, перед глазами все поплыло, тело покрылось холодным потом.

*

Филипп не мог поверить, что позволил себе заснуть под открытым небом. Такого никогда раньше не случалось. Когда он проснулся, Фабриции не было, хотя вмятина, которую она оставила в траве, еще была теплой. На мгновение он запаниковал, но потом услышал ее голос, совсем рядом. С кем она разговаривала? Он вскочил на ноги, положив руку на меч.

Он нашел ее коленопреклоненной среди папоротников. Она подняла на него глаза, с мечтательным выражением на лице.

– Кто здесь? – спросил он. – С кем ты говорила?

Кто-то вырезал небольшое углубление у основания бука. Вокруг него была мешанина из свечного воска и цветов, а внутри – статуя, черная, приземистая и уродливая. Она была явно женской, с плоскими сосцами и непомерно плодородным животом.

– Я видела тебя мертвым, – сказала она.

– Что?

– Мы ехали вместе, в горах. Была зима. Тебе в грудь попала стрела. Я уже видела это во сне.

Она смотрела на него, но взгляд ее был прикован к чему-то другому, за его спиной и очень далеко. Кожа ее была серой, как у покойника. Он поднял ее на ноги и, испугавшись, унес прочь от демона в дереве.

LXVIII

Заброшенная пастушья хижина, убывающая луна в три четверти. Фабриция оседлала его, целуя в губы.

– Что сегодня случилось? – прошептал он.

– Я больше не хочу об этом говорить. – Она спустила тунику с плеч, и та соскользнула ей на талию. Ее глаза были как луны, ее тело – долины и тени. Она нашла шрам на его бедре, проследила пальцами его изломанный рубец.

– Это из Утремера, – сказал он. – Мы сопровождали паломников в Акко, и на нас напали из засады сарацины.

– Ты многих убил?

– До того дня в лесу – только сарацинов.

– Сарацины – тоже люди.

– Не такие, как христиане.

Ее волосы щекотали ему лицо.

– Их жены и дети сказали бы тебе другое, Филипп. Мужчины могут быть разными, но вдовы везде одинаковы. Мне кажется, я вот-вот лягу с Дьяволом.

– Ты так думаешь? Я всегда считал себя хорошим человеком.

Она взяла его руки и положила себе на грудь. Он провел большими пальцами по ее соскам, и они затвердели от его прикосновения. Она закрыла глаза, запрокинула голову и пробормотала что-то, чего он не расслышал.

– Что это? – спросил он, коснувшись распятия на ее шее.

– Мне дал его отец Марти.

– Оно ценное?

– Не знаю. Он говорит, у него есть брат за горами, который поможет мне, если я покажу ему это.

– Выглядит старым.

Она склонилась над ним и лизнула его шею.

– Заставь меня забыть обо всем этом.

Он хотел заставить ее забыть; он тоже хотел забыть. Она взяла его лицо в свои руки и снова поцеловала, затем отстранилась.

– Мои руки тебе отвратительны?

– Нет, – сказал он. Часть правды, часть лжи; сами раны его не беспокоили, он видел и похуже. Но это были раны; возможно, знаки Дьявола. Он слышал истории о демонах, принимающих женский облик, чтобы заманить мужчин своей красотой и своей плотью, и как только мужчина попадал в их сети, они снова превращались в рычащих тварей и уносили свою добычу в ад.

Разве он не видел сегодня, как она молилась дьяволу?

«Что ж, пусть превращается в дьявола и проклинает меня, ибо остановиться сейчас – все равно что повернуть море вспять». Ее пальцы были вокруг него, дразня. Все то, в чем он отказывал себе последние годы, хлынуло из него наружу.

– Так давно не было, – прошептал он в извинение, чувствуя, как пульсирует в ее руке. – Не останавливайся. Я не хочу останавливаться. Никогда не хочу останавливаться.

– Я не хочу твоего семени в себе, сеньор, – сказала она. – Я хочу лишь твоего прикосновения, твоего тепла.

– Тебе не нужно называть меня сеньором. Мое имя – Филипп.

– Не знаю, смогу ли я называть вас так. Мне будет казаться, что я слишком фамильярна.

Он рассмеялся. Он перекатил ее на спину, наслаждаясь тем, как она вздыхала и стонала от каждого его движения. Ее тело источало аромат пота и фиалок; кожа на вкус была соленой.

– Это не первый раз у меня, – прошептала она.

– Тебе не нужно мне говорить.

– Я хочу тебе сказать. Я не распутница. Это был священник. Он взял меня силой.

– И все же, я думаю, монахиня из тебя получилась бы очень плохая.

– Они говорили, у меня очень хороший голос для пения псалмов. – Затем она ахнула, когда он вошел в нее. – Нежнее, – пробормотала она.

*

Он думал о том, что она сказала: о смерти от стрелы в грудь в снегу. Значит, еще немного жизни, ведь еще не осень. Перспектива собственной смерти внезапно стала пугающей. Когда это случилось? Почему-то все было проще, когда ему было все равно, жить или нет; на короткое время все казалось таким простым. Теперь это бунтарское желание жить снова было в нем, а с ним пришли все старые тревоги и неуверенность, а также та предательница – надежда.

Он сегодня видел крозатс, или ему показалось, – блеск солнца на копье, вспышка цвета сквозь деревья. У них было не так много времени, чтобы добраться до Монтайе.

Он поцеловал ложбинку между ее грудей, провел рукой по ее бедрам, животу, бокам.

– Ты так прекрасна, – сказал он. – Почему ты не замужем?

– Мой отец хотел, чтобы мое приданое досталось другому каменщику, который мог бы продолжить его дело. Но человек, за которого он хотел меня выдать, умер, прежде чем они смогли договориться.

– Должно быть, были и другие женихи?

– Кому нужна ведьма – с дырами в руках? И которая к тому же уже не девица?

Полоска лунного света, тонкая, как ртуть, скользнула по облакам; темно, потом светло, потом снова темно. Он исследовал ее руками, и ей казалось, что он знает ее тело лучше, чем она сама. Она ахнула, мышцы ее живота затрепетали, как крылья маленькой птички. Она вскрикнула один раз, запрокинув голову. Очень долго она не могла отдышаться.

Наконец она раскатисто рассмеялась, совсем не как святая.

– О, сеньор, – сказала она. – Вы сделали бедную дочь каменщика очень счастливой.

*

Когда она проснулась, было холодно, и его не было рядом.

– Сеньор? – Затем она услышала его голос и вышла. Она нашла его на коленях, руки сложены в молитве. – Что вы делаете? – спросила она.

Он смущенно встал.

– Я молился.

– О чем вы молились?

Он помедлил.

– Я просил о стажды ста таких же рассветах. И чтобы в каждый из них я мог найти тебя спящей рядом со мной.

Она улыбнулась и поцеловала его в щеку. Внезапно она подумала: «Так вот какова на вкус радость? Интересно, смогу ли я удержать ее хоть ненадолго».

LXIX

Филипп поднимался вверх сквозь перистые сосны, ведя Лейлу под уздцы. Фабриция качалась в седле. Ее ноги снова кровоточили, и она едва могла стоять. Вдали он видел Монтайе, его барбаканы, вздымающиеся со скал, вырисовывались силуэтом на фоне белого неба. Послеполуденная жара изматывала.

Он внезапно остановился и приложил палец к губам. Он указал вниз, в долину. Там было с дюжину всадников, в полных доспехах, с поднятыми забралами, на их сюрко алели красные кресты. У рыцаря во главе отряда был золотой крест на правом плече, и доспехи его выглядели дорого.

Он узнал три бледно-голубых орла на их знаменах и щитах. Это были нормандцы, с которыми он сцепился у Сен-Ибара. Филипп выругался себе под нос. Крестоносцы следовали по руслу реки. Шум потока заглушал их голоса, хотя он видел, как они перекликаются, пока их лошади пробираются по мелководью. Филипп затаил дыхание и молился, чтобы они прошли мимо и не заметили их.

Но тут один из шевалье случайно поднял глаза, остановился и, указав на них, крикнул своим товарищам, предупреждая об опасности.

– Наша удача кончилась, – сказал Филипп Фабриции. Он вскочил в седло позади нее и пришпорил Лейлу вверх по склону. Возможно, они смогут ускакать от них, ведь нормандцы были еще в ста шагах ниже по склону. Он оглянулся. Нормандские кони спотыкались и скользили на рыхлых камнях речного берега, они не были рождены для погони. Один конь в панике заржал, потеряв опору.

Двое шевалье выпустили в них стрелы, но те упали, не долетев.

Он думал, они в безопасности. Но лучшие из людей совершают ошибки; и с лошадьми было то же самое. Лейла шарахнулась в сторону, и он сразу понял, что что-то не так. Она закусила удила и заржала от боли. Он спрыгнул с седла, стаскивая за собой Фабрицию.

– Лейла! – крикнул он. – Что такое, девочка, что случилось?

Она держала правую переднюю ногу на весу. Филипп проклял Божьи очи. «Перелом!» Он видел, как из путового сустава торчит белая кость, и повсюду была кровь. Он вцепился в поводья, чтобы удержать ее, шептал ей, приложив руку к самому нежному месту на ее шее. Она немного успокоилась, но глаза ее были дикими от муки.

– О, Лейла, – простонал Филипп, – что же ты наделала? – Но он знал ответ. На полном скаку она угодила в кроличью нору.

– Что нам делать? – спросила Фабриция.

Филипп опустился на колени.

– Помоги мне снять доспехи! Я не смогу в них бежать.

Фабриция ковырялась со шнуровкой, стягивавшей хауберк на спине. Пока она это делала, он сбросил латные рукавицы и шлем. Целое состояние осталось лежать в траве; ничего не поделаешь. Но меч он оставит при себе.

Один из узлов затянулся, и она не могла его развязать. Он развернулся и перерезал его лезвием меча.

– Вы убьете меня сейчас? – спросила она. – Разве вы не это обещали?

– С какой стати?

– Капитан сказал, вы не должны позволить им взять меня живой.

– Нас еще не взяли.

– Я не могу бежать! Я едва могу идти.

– Я просил у Бога сто раз по сто утр. На этот раз он не посмеет мне отказать! – Он сбросил хауберк и встал. – Если не можешь бежать, ползи на вершину холма. Иди!

– А что с лошадью?

– Просто иди! Я следом.

Фабриция сделала то, что, как ей казалось, она не сможет; она почти до самого гребня лесистого хребта то ковыляла, то ползла, не обращая внимания на мучительную боль в ногах. «Какой в этом толк? – думала она. – У них есть лошади. Они нас догонят. Без Лейлы все безнадежно».

Она упала на колени. «Матерь Мария, благословенная среди жен, помоги мне сейчас». Она обернулась и посмотрела сквозь деревья. Она не видела его, но услышала предсмертный крик его лошади.

Она поднялась на ноги и, спотыкаясь, пошла дальше, а когда достигла гребня, снова упала, кубарем скатившись по склону с другой стороны. Наконец она осталась лежать на спине, глядя в небо.

Где Филипп?

Она поднялась на колени и ахнула. Она была всего в двух шагах от головокружительного обрыва. Она поняла, что, должно быть, находится на выступе скалы, ибо вода была прямо под ней, ревя в узком ущелье.

«Дыхание Божье. Это все равно что прыгнуть с вершины собора».

Что-то промелькнуло у нее перед лицом; она почувствовала, как оно пронеслось мимо. Она обернулась. В двухстах шагах дальше по скале стоял лучник, спокойно доставая из-за спины еще одну стрелу.

Она вскочила и вскрикнула от боли в ногах. Единственной ее надеждой спастись теперь было прыгнуть, но она не могла. Она предпочла бы умереть сотней других способов, но не этим.

Лучник тщательно прицелился. Она закрыла глаза и приготовилась умереть.

Она почувствовала, как что-то врезалось в нее, и тут же полетела вперед, не в силах остановиться, и с криком рухнула вниз, ударившись о воду далеко внизу.

LXX

Фабриция вынырнула, задыхаясь, и утонула бы, но течение быстро понесло ее к дальнему берегу. Она вытянула руку и ухватилась за нависающую ветку. Перед глазами плясали черные пятна. «Я должна держаться». Она почувствовала, что хватка ослабевает, но собрала силы, чтобы выбросить другую руку и вцепиться.

Она поняла, что это, должно быть, Филипп столкнул ее с обрыва. С первым же свободным вздохом она выкрикнула его имя. Она нигде его не видела. Она перебирала руками по ветке, подтянулась к берегу и легла там, откашливая воду изо рта и носа.

– Филипп!

Теперь она видела, что ее спасло: дерево упало у берега, наполовину погрузившись в воду. Возможно, оно рухнуло во время той же бури, что затопила пещеру.

– Сеньор! – Наконец она увидела его, цепляющегося за берег выше по течению. Хлипкая ветка, за которую он держался, не выдерживала его веса, и течение подхватило его и понесло вниз, к ней.

Фабриция поползла по стволу дерева на животе. Она обхватила одной рукой упавший ствол, вытянула другую руку и закричала его имя.

Он развернулся в воде, услышав ее, и выбросил руку. Она дотянулась до него, но он был слишком тяжел; она едва не упустила его. Каким-то образом ей удалось замедлить его настолько, что он смог ухватиться другой рукой. Он подтянулся по упавшему дереву, как и она, пока не выбрался из течения и не оказался в безопасности на мелководье.

Он упал лицом на берег, откашливая воду. В одной руке он все еще сжимал меч. «Как ему это удалось?» – подумала она.

Она опустилась на колени рядом с ним.

– Вы в порядке, сеньор?

– Почему ты не прыгнула?

– Я боюсь высоты.

Он начал смеяться, но смех перешел в новый приступ кашля. Наконец:

– А быть изнасилованной и зарезанной ты боишься меньше?

– Я не умею плавать.

– Я тоже.

– Почему вы не оставили свой меч? – спросила она.

– На случай, если придется разделаться с тобой, как я обещал капитану. Или ты забыла?

*

Он развел костер, чтобы согреться, так как был уже поздний вечер, и ущелье погрузилось в тень. Хвороста было вдоволь, ведь лето выдалось очень жарким.

– Разве крозатс не увидят дым и не узнают, где мы? – спросила она.

– Они и так знают, где мы, но достать нас смогут, только если прыгнут со скалы в реку, как мы.

Он подошел к воде, промыл льняные повязки, обмотанные вокруг ее рук и ног, и высушил их перед огнем. Он осмотрел ее раны. Они были маленькими и круглыми, но очень глубокими; он представил, что они проходят сквозь плоть. Те, что на ногах, выглядели еще хуже. Кожа вокруг них была бледной и сморщенной от воды. Как можно было сотворить с собой такое?

– Что случилось с вашей лошадью? – спросила она.

– Она сломала ногу. Должно быть, наступила в кроличью нору.

– Вы ее убили?

– Я сделал то, что должен был.

– Но вы, казалось, так любили эту лошадь.

– Я любил ее. Не думай, что я настолько ожесточился на войнах, что могу сделать то, что сделал, и спать спокойно. Но я не мог видеть ее боль, и ничем не мог ей помочь. Я попросил у нее прощения, а затем даровал ей милость. Это было чисто и быстро. Даже если Бог не знает значения слова «милость», мне хочется думать, что я знаю.

– Вам не страшно говорить такое? Вы не боитесь Бога?

Повязки высохли. Он начал перевязывать ей ноги.

– Возможно, еретики правы, и Бог этого мира – Дьявол, а истинного Бога я не знаю. Видишь, в этом для меня есть смысл. Это ересь, которую я могу понять.

– А как насчет этого, – сказала она, подняв руки. – Как это согласуется с тем, что говорят еретики?

Он покачал головой.

– Как ты говоришь, мы не можем знать всего. Некоторым вещам суждено оставаться тайной.

*

У них не было одеял. Он принес из леса столько дров, сколько смог, и они прижались друг к другу, согреваясь теплом своих тел.

«Я никогда такого не представляла, – подумала она. – Когда ты рождаешься в доме каменщика в Тулузе, стены города – это весь твой мир, и я думала, что моя жизнь будет такой же, как у моей матери, а у нее – как у ее матери до нее. И это не казалось такой уж плохой жизнью: хороший и сильный муж, который ее не бьет, добротный дом, окорока, висящие над очагом, добрые соседи и обещание теплого уголка в раю в конце пути».

Она и представить не могла, что однажды будет спать под открытым небом с французским дворянином, гонимая, как зверь, и проклятая даром, который отделял ее от всех остальных.

– Вы сказали, что видели моих мать и отца, что они направляются в Монтайе.

– В этих горах это единственное убежище от крозатс.

– Так вы думаете, они будут там, когда мы придем?

– Если переживут путешествие. Надеюсь, оно будет менее богатым на события, чем наше.

– Что они вам сказали обо мне? Как думаете, они считают меня ведьмой или безумной, как все остальные?

– Они сказали, что молятся за вас каждый день, и выглядели такими же встревоженными, как любые мать и отец. Если бы они знали, что вы сегодня ночью не в безопасности в монастыре, они бы умерли от беспокойства. Почему вы ушли?

– Потому что монахини тоже считали меня ведьмой. Они думали, что я сама нанесла себе эти раны, то ли потому, что я безумна, то ли потому, что мне нравится всеобщее внимание. Можете себе представить, что кто-то настолько жаждет людских взглядов, что каждый день втыкает себе в руки и ноги нож? Но люди так думают. Вы ведь тоже иногда так думаете, не так ли?

Он не ответил.

– Вы все еще будете хотеть меня, когда мы доберемся до Монтайе, сеньор? Я всего лишь дочь каменщика. Вы – господин. Это лишь на время? Я смогу вынести это, если вы скажете мне правду. Но у девушки вроде меня иногда могут появиться мысли не по чину.

– Вы забываете, я больше не сеньор, я безземельный, без гроша и отлучен от церкви. У меня нет будущего. На время ли это? Вся моя жизнь теперь – лишь на время.

Завыл волк, заставив ее вздрогнуть. Затем еще один.

Она вцепилась в руку Филиппа.

– Они звучат очень близко.

– Все в порядке, – сказал он. – Они не подойдут к огню. – Но он сел и вытащил меч из ножен.

Половинка луны плыла на фоне высоких белых облаков, бросая быстрые тени. Река скользила и дрожала, и свет струился, как ртуть. Он подбросил еще поленьев в огонь. Что-то шевельнулось в кустах.

– Что это было?

Он взял из огня головню и поднял ее высоко над головой. Где-то там сверкнула оранжевая пара глаз; четыре, а может, и больше.

– Пока мы у огня, они не рискнут подойти ближе, – сказал он.

– У нас хватит дров, чтобы его поддерживать?

– Не знаю. – Она услышала звон колокола к утрене в часовне Монтайе; значит, впереди еще пол-ночи.

Филипп стоял на страже, подбрасывая дрова в огонь, время от времени делая несколько шагов вперед и размахивая головней, чтобы звери отступили глубже во тьму. Она слышала их разочарованный вой, как они расхаживают взад-вперед по краю леса.

– Они голодны, – сказал он.

Луна скрылась за скалами. И тут, без предупреждения, она услышала шорох, когда один из них рискнул. Филипп рубанул по нему мечом, а затем, крутанувшись, рубанул снова. Искры от головни, которую он держал в другой руке, посыпались на траву.

Она услышала визг, когда один из зверей отлетел в сторону, а другой вскарабкался обратно по склону в лес. Он взревел и бросился на них, размахивая факелом по широкой дуге. Они зарычали и отступили, сверкая глазами.

Филипп подбросил еще дров в огонь.

– Все в порядке, – сказал он. – Теперь они не вернутся.

Фабриция вздрогнула и придвинулась ближе к пламени.

– Вы выстоите эту ночь? – спросила она.

– Мне не впервой. Кроме того, я совершил достаточно поступков, которые не дают мне спать и в самые безмятежные ночи.

– Каких поступков?

– Я убил свою лошадь. Я подвел свою жену и своего сына.

– Если называть свое горе провалом, его легче переносить?

– Почему вы так говорите?

– Вы вините себя во многом, что не в силах изменить. Может, вам стоит оплакать своего мальчика, а не бросать оскорбления Невидимому – или самому себе.

Он долго не отвечал. Но наконец пробормотал:

– Возможно, вы правы.

*

Волчья стая не отступила слишком далеко. Они оставались, пока солнце не показалось из-за скал, а затем исчезли в лесу, оставив своего мертвого товарища.

Когда солнце взошло, Филипп в изнеможении опустился на корточки, опираясь на меч, его голова покоилась на эфесе. Она положила руку ему на плечо. Как и катары, она верила, что убивать кого бы то ни было – грех. Но так легче было думать, стоя на коленях в церкви. В темноте, в окружении голодных волков, веру сохранить было труднее.

LXXI

Монтайе возвышался на одиноком утесе из почерневшего известняка. Под стенами крепости в желтом солнце дремали охристые крыши города. «Живущим здесь людям скоро предстоит грубое пробуждение», – подумал он.

С северной и восточной сторон головокружительные скалы обрывались в глубокие ущелья. Южные и западные стены были защищены высокими барбаканами. К нему можно было подойти лишь по дороге, ведущей вверх из долины.

Сначала Филипп изучал его глазами воина, оценивая слабые места, где бы он разместил свои катапульты, будь он врагом, как бы он лишил гарнизон воды. Красные стены, окружавшие город, могли удержать разбойников и волков, но не выдержали бы решительного штурма армии с осадными машинами. Он полагал, что люди Тренкавеля скоро это признают. Но сама крепость выглядела грозно.

Подъем к городу был долгим и жарким, мимо заброшенных виноградников и оливковых рощ. Фабриция сегодня шла лучше; она сказала, что ноги болят меньше. И все же ей потребовалось все утро, чтобы проковылять оставшиеся пол-лиги от ущелья.

Обочины дороги буйствовали тимьяном и дикими лютиками. Наконец-то немного радости. Они миновали мельницу и сторожевую башню. Повешенный, вернее, то немногое, что от него осталось, качался на ветру.

У ворот было всего двое стражников, лениво опиравшихся на свои пики. Один из них шагнул вперед и преградил путь своим оружием.

– Куда это вы собрались?

Филипп выхватил меч и в мгновение ока приставил его к горлу мужчины. Он схватил его за волосы и поставил на колени. Затем повернулся к его товарищу.

– Если ты шевельнешь хоть мизинцем, я вырежу ему потроха и засуну тебе в задницу, вы, наглые репы!

Ни один из них не шевельнулся. Один не мог; другой был просто слишком напуган. Филипп с трудом сдержал гнев.

– Меня зовут Филипп, барон де Верси. Я потерял своего коня, свои доспехи, свою веру и почти свою жизнь в вашей проклятой стране, когда пришел сюда с миром в поисках помощи. Я не потерплю больше дурных манер ни от кого. Если вы еще раз так заговорите со мной или с этой молодой женщиной, я вырежу вашу печень и скормлю ее вам целиком. Я ясно выражаюсь?

У стражников больше не было вопросов о их делах в Монтайе.

– У вас вспыльчивый нрав, сеньор, – сказала Фабриция.

– Один из моих многих недостатков, моя госпожа. Молю вас простить его. Я еще не прерывал поста, и меня оскорбляет третьесортный задира с пикой и плохими зубами. Я был воспитан в благородных традициях, и мне оскорбительно такое обращение.

Город был переполнен овцами, свиньями, козами и людьми. Пахло как в хлеву.

– Сеньор, в защиту тех людей у ворот, вы не похожи на господина, а я не похожа на госпожу. В нашем нынешнем положении мы сливаемся с простым стадом.

– К сожалению, вы правы, – сказал он. – Вы уже видите своих родителей?

– Пока нет.

– Беженцы, возможно, все внутри крепости. Пойдемте.

Каменный мост вел через сухой ров, а затем к деревянному подъемному мосту, который можно было опускать и поднимать из надвратной башни. Двор замка был в хаосе. Монтайе готовился к войне. Рыцари спешили в кузницу для последних поправок доспехов или заточки меча. Лакированные шлемы и щиты сверкали на солнце.

Беженцы разбили лагерь внутри и снаружи церкви. Уже стояла вонь, а осада еще даже не началась. Фабриция искала в испуганных лицах свою мать и отца.

– Может, они не пережили путешествие, – сказала она. Она схватила незнакомца, спросила, не видел ли он их; гиганта, сказала она, с кулаками как окорока; его жену, с рыжими, седеющими волосами и гордой походкой. Мужчина покачал головой и ушел. Она увидела кого-то из своей деревни и спросила снова. Тот неопределенно указал на другую сторону двора. Да, кажется, он видел Ансельма; посмотрите вон там.

Оборванец, сидевший на ступенях церкви, вскочил и выкрикнул ее имя; растрепанная женщина рядом с ним упала на колени и зарыдала. Фабриция бросилась к ним. Толпа вокруг смотрела холодно. Так мало радости в этом месте, возможно, она их раздражала.

– Мой крольчонок! – крикнул мужчина, подхватил ее и подбросил в воздух, как куклу. Фабриция разрыдалась, как и ее мать. Филипп помедлил, на мгновение подумав присоединиться к празднованию, но вместо этого отвернулся. Он был здесь чужим; он найдет ее позже.

Отряд солдат Тренкавеля, на щитах которых красовались горчично-черные цвета виконта, пробежал мимо него строем, направляясь к южной стене. Кто-то выкрикнул его имя. Филипп увидел, как Раймон отделился от отряда и направился к нему.

– Так ты добрался! Никогда бы не поверил. Но, сеньор, ты больше похож на разбойника, чем на господина. Ты в порядке?

– Вполне, для человека, которого гоняли по всей стране фанатики, который чуть не утонул и на которого нападали дикие звери.

– Что ж, ты добрался сюда, это уже триумф! Пойдем со мной, я найду тебе бокал вина. – Он обнял его за плечи и повел в донжон.