Текст книги "Стигматы (ЛП)"

Автор книги: Колин Фалконер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 28 страниц)

LVII

На его сюрко не было нашито креста, значит, он не крозат. И все же волосы его были зачесаны назад и умащены, на северный манер. Он в одиночку сразился с целой армией, говорили солдаты. Он уже убил или ранил пятерых из них.

Значит, убийца, как и все эти остальные. И все же у него было такое умиротворенное выражение. Он выглядел почти… прекрасным.

– Ты можешь что-нибудь для него сделать?

Вся эта кровь в волосах, на доспехах и на лице. С чего начать?

– Я не знаю, – сказала она. Солдаты помогли ей перевернуть его на бок, чтобы снять хауберк и тунику. На землю выпал женский серебряный гребень.

Его лицо и шея были задублены и обожжены солнцем, но под доспехами кожа была бледной, как слоновая кость. Он пах дымом, лошадьми и кровью. Она возложила на него руки и помолилась.

Она гадала, когда он войдет в ее жизнь, и вот теперь, когда он был здесь, она гадала – почему? Она не знала, кто он, но он не был ей чужим. Он был воином, которого она видела во сне, идущим рядом с ее лошадью.

Его глаза дрогнули и открылись.

– Алезаис, – сказал он. – Я скучал по тебе.

*

Филипп строил замки из грязи в лужах дождевой воды во дворе. Вышла его бабушка в белом чепце и велела ему идти в дом. На кухне клубы пара поднимались от котла, висевшего над открытым огнем, а в куполообразной хлебной печи жарко горел хворост. Бабушка усадила его есть гороховый суп. Было утро, каменные плиты были холодными, а новый тростник на полу царапал ему ноги.

Он очнулся: значит, это был лишь сон. Он позвал своего оруженосца, Рено. Над ним склонилась жена, и рука его потянулась к ее груди, и он улыбнулся. Она резко оттолкнула его, грубиянка, а ведь грудь жены была одним из величайших удовольствий в его жизни.

Женский голос: «Кажется, ему лучше».

Столько народу! Его бросили лежать в большом зале. Он поискал глазами Годфруа, Рено или повара. Никого из них он не знал. Может, госпожа Жизель избавилась от его челяди, пока его не было. Он увидел солдата без ступней и кистей. Стрела все еще торчала у него в груди.

– Отдыхай, – сказал он ему. – Лучшее средство.

Он крикнул:

– Нельзя ли здесь потише? – Но вырвался лишь хрип. Он хотел было крикнуть снова, но забыл. Закрыл глаза.

Святой оторвался от своей книги.

– Ну, и какие у тебя грехи, господин Филипп?

– У меня их нет, они отпущены, когда я принял знамя Христово. Мне обещан рай.

У святого была козлиная бородка и черные кудри. На голове – тюрбан.

– Не в этом раю, – рассмеялся он.

Там был Рыжебородый, он хлестал хвостом, как ящерица. В руках у него были глаза Рено, и он бросал их, как игральные кости. Филипп ахнул и попытался схватить его.

– Отдыхай, – сказал ему кто-то, и на лбу у него оказалась прохладная ткань. Кто-то другой спросил, не хочет ли он исповедаться.

– Нет, – сказал он, – это слишком долго, а я слишком устал.

К тому же, он гордился своими грехами. Он бы хотел обсудить их со своим Создателем лично, по-мужски. Вот, мол, мой список. А теперь давай посмотрим на твой.

Он открыл глаза. Над ним склонилась женщина.

– Я упал на голову, когда пытался выбраться из церкви, – сказал он ей.

– Как и все мы, – ответила она, что показалось ему странным, но, возможно, он это просто выдумал.

Он услышал женский голос:

– У него удар по голове, а может, и не один. Повреждена лодыжка и левое запястье. Но хуже всего – ребра. Что-то сломано внутри, и он дышит собственной кровью.

– Он умрет?

– Возможно. На все воля Божья.

Она дала ему выпить что-то горькое. Он выплюнул.

Он устал вести счет всем в своих снах. Тридцать семь. Нет, еще трое; теперь сорок. Они сидели на скамьях перед очагом, сушили сапоги и гетры у огня. Запах мокрой кожи и шерсти смешивался с вонью навоза, глины и гнилой соломы на полу.

– Просто отдыхай, – прошептал Годфруа, принявший облик красивой женщины с рыжими волосами.

Его оруженосец, Рено, сказал:

– Еще не ваше время, сеньор. Вы должны вернуться.

– Назад, куда? – спросил он, и тут появился его сын, играющий с его мечом.

– Положи, – сказал он, – тебе еще рано.

А рыцарь с зеленым и голубым глазом рассмеялся и сказал:

– Что ж, мне-то хватило возраста, чтобы спасти твою жалкую шкуру.

– Он горит, – сказала женщина. Он подумал о маленьком Рено, о том, как ему было холодно. Что лучше – умереть ото льда или от огня? Конец один. Он попросил воды на латыни и на арабском, и почувствовал, как она приподняла его голову, и когда она вливала воду ему в губы, ее волосы коснулись его лица, и он почувствовал запах лаванды.

LVIII

– Фабриция Беренжер, – сказал он.

Она ухаживала за другим больным, когда услышала, как он произнес ее имя. Она обернулась и увидела, что он смотрит на нее. У него были огромные карие глаза и такой прямой взгляд, что это смутило ее.

– Откуда вы знаете мое имя?

– Это вы, не так ли?

Она кивнула.

– Вы – причина… по которой я пришел в Страну Ок.

– Я не понимаю вас, сеньор.

– Одна мудрая женщина сказала мне, что вы… великая целительница. Мой сын был болен. Я думал, вы сможете его спасти. Но он… но он теперь мертв. Похоже, вместо него вы спасли меня.

– Вас спас Бог. Я лишь молилась за вас.

– Тогда Бог… поражает меня. Зачем Ему было меня спасать?

– Не нам знать помыслы Господни. – Она приложила руку к его лбу. – Жар спал. Дыхание стало ровнее. – Она приподняла его голову и дала ему глоток воды.

– Где я? – спросил он.

– Это место называется Симуссен.

– Что это? Замок?

– Пещера. Пещера – и собор.

– Как… я сюда попал?

– Вас нашли солдаты виконта. Они сказали, вы в одиночку напали на все Воинство.

– Это еще один сон? – Он огляделся. В пещере были сотни людей – сидели на земле, лежали, ели, разговаривали. И все же во всем был порядок. Крики и смех детей эхом отдавались под сводчатым потолком.

Как и сказала Фабриция, пещера и собор.

– Я выбрал день своей смерти. Почему… я здесь?

– Никто не выбирает день своей смерти. Его выбирают за нас.

– А рыцарь с рыжей бородой тоже спасся?

– Вы можете спросить об этом у людей Тренкавеля, когда они вернутся. Я никогда не спрашиваю, как вы, мужчины, пытаетесь друг друга убить. Мне это неинтересно.

– Кто все эти люди?

– Некоторые из Безье, некоторые из Сен-Ибара. Они пришли, чтобы попытаться укрыться от солдат.

Он схватил ее за запястье.

– Это правда, что… вы можете исцелять? Это… вы меня исцелили?

– Я давала вам травы и свои молитвы. Иногда люди поправляются, а иногда нет. Это не от меня зависит.

– Насколько я ранен?

– Когда вас принесли сюда, мы думали, вы умираете.

– Но теперь я… жив.

– На все воля Божья. – Она попыталась высвободиться, но он держал. – Вы очень красивы, – сказал он. – Я ожидал… каргу с куриными косточками в волосах, пахнущую окопником и первоцветом.

– Я сегодня утром мылась. Вымыла все куриные косточки. Они начали чесаться.

Он улыбнулся.

– У меня есть кое-что важное… что нужно вам сказать. – Он отпустил ее, измученный этим небольшим усилием, и его рука упала.

– Говорите.

– Я нашел… ваших мать и отца.

У Фабриции перехватило дыхание.

– Где? Они живы и здоровы?

– Они живы. Благодаря доблести… людей, с которыми я ехал. На них напали крестоносцы, но они выжили. Они на пути к месту… которое они назвали Монтайе.

– Вы с ними говорили?

– Конечно. Они сказали мне, что вы в монастыре под названием Монмерси. Мы как раз… направлялись туда, когда попали в засаду.

– Это правда. Я покинула монастырь неделю назад. Собиралась вернуться в деревню, но потом узнала, что там крозатс, и пришла сюда. Я думала, мои бедные родители мертвы.

– Могу вас заверить, они очень даже… живы. Они хотели, чтобы я вам это передал.

– Спасибо вам за эту весть. Вы не представляете, что это для меня значит.

– Мне было приятно принести ее… вам. Кстати, меня зовут Филипп, барон де Верси.

– Я знаю, кто вы, – сказала она и отошла, чтобы заняться другими.

Он смотрел, как она ухаживает за больными и ранеными. Их было, должно быть, два или три десятка, лежавших на песке у входа.

Фабриция Беренжер была длинноногой, зеленоглазой и с огненными волосами; на голове у нее был платок, а одета она была в простую коричневую тунику. На руках – рукавицы, хотя стояло разгар лета, и она заметно хромала. Но это не умаляло ее красоты; это делало ее лишь еще более пленительной. В каждом ее малейшем движении была безмятежность, которую он видел лишь у одной женщины – своей жены.

– Только посмотрите! Некоторых, похоже, невозможно убить!

Филипп поднял глаза; это был свежий лицом рыцарь с одним зеленым и одним голубым глазом.

– Вы должны были умереть, друг мой. – Он присел на корточки и протянул руку. – Меня зовут Раймон Перелла, я сенешаль виконта Тренкавеля.

– Это вы… привезли меня сюда? – спросил Филипп. – Я вам обязан… благодарностью.

– Не мне, а той целительнице. Я думал, вы уже покойник. Как только человек начинает кашлять таким количеством крови, через час он уже холоден и недвижим. К счастью для вас, она была здесь. – Раймон приподнял тунику Филиппа. – Посмотрите-ка! Если бы не хауберк, он бы вас пополам разрубил.

Филипп осторожно провел пальцем по ребрам. Вся правая сторона была в синяках, лиловых и желтых.

– Вы либо самый храбрый человек, которого я когда-либо встречал, либо самый безумный. Вы думали, что одолеете их всех? Впрочем, я благодарен за то, что вы отвлекли их внимание. Сомневаюсь, что наша засада была бы столь успешной без вас.

– Что стало с рыцарем… с рыжей… бородой?

– Я не видел такого, по крайней мере, среди мертвых, которых мы там оставили. Значит, это было личное дело?

Филипп кивнул.

– Да, было.

– Значит, вы òme de paratge. Человек чести. И к тому же северянин! Не думал, что эти два понятия совместимы. Почему вы не с крозатс?

– Этот крестовый поход – война… Папы, а не Бога. Я пришел сюда по своим делам. У вас есть мой… конь? Лейла. Большая арабская кобыла.

– Конечно, у нас ваш конь, мы тоже люди чести, а не конокрады. Есть еще одна пещера, ниже по склону, где мы держим животных. Она там, в безопасности, накормлена и напоена. Когда поправитесь, можете забрать ее и ехать обратно в Бургундию, если хотите.

– А что насчет… Воинства?

– Крозатс осадили Каркассон. Те из нас, кто остался, будут сражаться с ними здесь, в Монтань-Нуар. Когда придет зима, им все надоест, и они отправятся домой. А тогда мы вернемся в Каркассон и Безье и вышвырнем оттуда остальных ублюдков. – Он хлопнул Филиппа по плечу, заставив того поморщиться. – Удачи, друг мой. До самой смерти не забуду, как один человек вышел против двух десятков. Хотел бы я, чтобы вы сражались за нас! Dieu vos benesiga! – Он вышел из пещеры.

Филипп огляделся. Запястье все еще было жестким и опухшим, лодыжка тоже. Но ему надоело лежать здесь, как калеке. Он с трудом сел, а затем медленно поднялся на ноги. Осмотрелся. Пещера и собор, так она это назвала? Меткое описание, ибо потолки были высокими и сводчатыми, и каждый тихий звук отдавался эхом, словно в церкви. Но вместо мрамора или каменных плит пол этого собора был из мягкого белого песка. Она была больше любой церкви, в которой он когда-либо бывал. Он даже не видел ее конца, мерцание факелов и костров, казалось, уходило на сотни шагов во тьму. Смолистые известняковые потолки поддерживались тяжелыми деревянными балками, глубоко вбитыми в скальные стены, местами на высоту в полдюжины человек или больше. Эта пещера, должно быть, существует очень давно.

– Вам следует отдыхать, – послышался голос.

– Фабриция, – сказал он.

Она заставила его снова сесть. В руках у нее была глиняная миска.

– Вот, выпейте, – сказала она. Это был отвар из ячменя и овощей, первая еда, которую он ел за несколько дней. Хватило одного глотка, чтобы понять, как он голоден. Он поднес миску к губам и не думал ни о чем другом, пока не выпил последнюю каплю.

– Спасибо, – сказал он, закончив, и вернул ей миску. Ему вдруг стало неловко, что она видела его животный голод.

– Давно вы не ели?

– Давно. Нет, подождите. Кажется, два дня назад у меня на завтрак был кузнечик.

Двое мужчин в черных рясах, войдя, склонили головы. Они были похожи на изголодавшихся ворон: высокие скулы, бледные и костлявые.

– Кто они?

– Это Добрые люди.

– Еретики?

– Да, еретики. Те самые, которых так боится Папа в Риме.

– Не очень-то… впечатляют.

– Ну, они всего лишь люди. А чего вы ожидали?

– А вы… вы еретичка, Фабриция Беренжер?

– Нет, я добрая католичка. Но я всю жизнь прожила бок о бок с Совершенными и их последователями и скажу вам вот что: они лучше любого священника, которого я когда-либо встречала, и уж точно попадут в рай на тысячу лет раньше любого епископа.

– Я ожидал чего-то… более грозного.

У них были темные глаза, длинные черные волосы, пояса из витой веревки. Он слышал, что все они содомиты и дьяволопоклонники, и выглядели они, конечно, соответственно.

Они опустились на колени, чтобы помолиться над кем-то на другой стороне пещеры. Он увидел, что к их черным рясам прикреплены свитки пергамента. Евангелие от Иоанна, как ему говорили. В Бургундии за хранение Евангелия можно было угодить на костер. Он задумался, что же такого в Божьей книге, чего священники не хотят, чтобы он знал.

– Сеньор, вы действительно проделали весь этот путь, чтобы найти меня?

– Да.

– И вместо этого каким-то образом ввязались в драку с пятьюдесятью крозатс.

– К тому времени я узнал, что мой сын мертв.

Ее лицо изменилось, словно в глазах погасла свеча.

– Мне очень жаль. Так что же – убийство утоляет ваше горе?

– Человек, с которым я сражался, выколол глаза моему оруженосцу и, можно сказать, убил его. Это был вопрос чести.

– Я никогда не видела чести в убийстве, только ужас и горе. Но вы рыцарь, сеньор, а я всего лишь дочь строителя церквей, так что вам, я уверена, виднее.

Он ухватился за подол ее платья.

– Если бы я добрался сюда вовремя, вы бы смогли спасти моего сына?

Она покачала головой.

– Я всего лишь обычная женщина. Я никого не могу спасти.

– Тогда почему люди думают, что вы можете?

– Я не знаю, сеньор. Может быть, потому что они этого хотят. – Она вскочила.

– Куда вы? Я вас чем-то обидел? Я не хотел.

– Вы воин, сеньор, человек насилия. Не вы меня оскорбляете, а ваше призвание. Скажите, что вы будете делать теперь, когда Бог снова исцелил вас, хотя вы должны были умереть от ран?

– Я найду этого дьявола с рыжей бородой и сведу с ним счеты.

– А потом?

– Нет никакого «а потом». Он рыцарь, и за его спиной четыре десятка воинов. Даже если я преуспею в своей мести – а я преуспею, – его люди убьют меня.

– И когда вы оба будете мертвы, вашему другу вернут глаза, и он выйдет из могилы? Нет? Тогда в чем смысл?

– Долг рыцаря – браться за оружие, чтобы защищать свою семью, свою собственность и своего короля. И превыше всего – свою честь.

– И своего Бога?

– Иногда и Его.

– Как крозатс сражались за честь Бога в Безье и в Сен-Ибаре? Как может быть мир, пока все сражаются за Бога? По моему опыту, сеньор, люди используют Бога как предлог, чтобы делать то, что им вздумается. Хотя я и католичка, я верю, как и эти Добрые люди, что убивать при любых обстоятельствах – грех.

– И все же вы исцелили меня.

– Как я уже говорила, я вас не исцеляла. Я лишь молилась за вас. Я рада, что вам лучше.

– Но если вы меня так презираете, почему вы за меня молились?

Она сделала нечто поразительное: присела на корточки и провела кончиками пальцев по его лицу, словно искала какой-то маленький, написанный на нем секрет. Ее зеленые глаза впились в его.

– Чего вы хотите, Филипп?

– Чего я хочу? Я хочу знать, что все это значит. Я ищу что-то, что объяснит мне, что случилось со мной и с моей жизнью. Я был готов умереть, даже жаждал этого. Бог забрал мою жену, моего сына и моего лучшего друга. И все же Он сохранил мне жизнь, и я не понимаю Его замысла. Ничто из этого не имеет для меня смысла. Есть ли в этом причина или просто случайная удача? Есть ли Бог в Своих черных небесах, смеющийся над нами, или в моей жизни действительно есть какой-то смысл? Вот чего я хочу – я хочу знать ответ на этот вопрос, прежде чем умру.

Она взяла его за руку.

– Пойдемте со мной, – сказала она.

LIX

Фабриция прикрыла свечу ладонью, защищая ее от сквозняков.

– Эти пещеры были высечены в горах еще во времена римских императоров, – сказала она. – Они искали золото.

Огромная пещера сужалась, переходя в один узкий туннель. Им, очевидно, часто пользовались, так как в нескольких местах он был укреплен прочными бревнами, а вдоль стен в железных подсвечниках горели факелы.

И тут:

– Кровь Господня!

Он испытал нечто подобное однажды, когда вошел в новый собор, который строили в Париже. И все же это было в дюжину раз больше. Словно сам Бог выдолбил гору своим кулаком, как ребенок вынимает мякиш из буханки, оставляя лишь корку.

Стены из известняка, почерневшие от векового дыма, уходили к потолку, затерянному в вечной ночи. Волны мраморной скалы подсвечивались тысячей свечей; горный хрусталь сверкал, как звезды. Гладкие кальцитовые столбы поднимались из теней, образуя скамьи и колонны церкви из живого мела.

На мраморной стене в дальнем конце пещеры были нарисованы солнце и серебряный диск луны. Под ними стоял стол с белой скатертью, приготовленный как алтарь. Сначала было тихо, лишь медленно капала вода, но потом он услышал шепот голосов из туннеля, когда за ними в пещеру потянулись люди; сначала горстка, потом два десятка, потом сотня, и еще сотня. Никто не говорил громче шепота, но в этом совершенном скальном соборе каждое слово отдавалось эхом дюжину раз.

Филипп остановился, схватившись за ребра, чтобы перевести дух.

– Кто… эти люди? – спросил он. – Они все… еретики?

– Они бы себя так не назвали, сеньор. Они крезены – верующие.

– И во что же они… верят?

– Их отличает то, во что они не верят, сеньор. Они не верят, что Бог сотворил мир. Они верят, что его сотворил Дьявол, которого они называют Rex Mundi, Царь Мира, и что он равен Богу, и мир – его творение. Все, что мы видим вокруг, существует для того, чтобы заставить нас забыть, что мы, на самом деле, – чистый дух и не можем погибнуть. Они говорят, что после смерти нет ада, что, на самом деле, ад – это и есть этот мир. Они также верят, что все, к чему мы прикасаемся или что видим, по своей сути зло, и путь души – это не искупление, а возвышение, и что все души должны оставаться здесь, переселяясь из тела в тело, до того дня, когда они снова научатся стремиться к звездам.

– Они думают… что этот мир – ад?

– Они говорят, что ад – это не место, куда ты попадаешь после смерти, это место, куда ты попадаешь, когда рождаешься. Вот почему Бог не может нам здесь помочь, несмотря на все наши молитвы, так как это владения Дьявола. Всякое убийство – грех, и даже есть мясо – неправильно, потому что это означает убийство другого живого существа. Но акт любви – самый страшный грех из всех, ибо он втягивает еще одну душу в этот мир боли.

– Значит, все эти люди… целомудренны? Они… живут как монахи?

Она покачала головой.

– Нет, так живут только Совершенные. Для большинства людей, даже для крезенов, эта дисциплина слишком сурова. От верующего требуется лишь совершать акт почтения перед любым Совершенным. Они должны поклониться и сказать: «Молите Бога, чтобы он сделал меня хорошим христианином и привел к достойному концу». В остальном верующий может делать, что пожелает: жениться, зарабатывать деньги, идти на войну, даже посещать мессу в католической церкви. Лишь в самом конце большинство людей принимают обеты целомудрия, бедности и прочего. Но ведь, когда ты вот-вот умрешь, я полагаю, не так уж и трудно отказаться от мяса и плотских утех.

– Очень практичная религия, значит.

– Разве практично то, что они не угрожают сжечь всякого, кто в них не верит? По-моему, это просто по-человечески. Моя собственная мать – крезенка.

– А вы?

– Я люблю Мадонну, но уважаю Добрых людей. Они, как и следует из их имени, добры. И, возможно, они правы насчет мира, я не знаю. Возможно, у них есть ответы, которые вы ищете. Не Бог наказал вас в этом мире, потому что Бог не может до вас дотянуться. Это сделал Дьявол. Это ваш ответ?

Один из Совершенных – Фабриция сказала, что его зовут Виталь – занял место за алтарем и начал проповедь. Хотя он говорил едва слышным шепотом, его голос был отчетливо слышен даже в дальнем конце пещеры, где стояли Фабриция и Филипп. Это была история о рае; вначале, сказал он, некоторые духи провалились сквозь дыру в небе на землю. Бог наступил на дыру, но было уже поздно, чтобы остановить их падение. Так что с того момента и до скончания времен все добрые души должны были пробивать себе путь обратно на небеса, становясь Совершенными или принимая таинство консоламентума. Когда на земле, наконец, не останется праведников, тогда станет возможен конец света. Небо упадет на землю, а солнце и луна будут поглощены огнем, а огонь будет поглощен морем. Земля станет озером смолы и серы.

Когда проповедь закончилась, крезены как один преклонили колени и вместе произнесли:

– Молите Бога за нас, грешных, чтобы Он сделал нас добрыми христианами и привел к доброму концу.

И Виталь поднял руку в благословении:

– Dieu vos benesiga. Да благословит вас Бог, сделает добрыми христианами и приведет к доброму концу.

Когда все закончилось, Фабриция взяла его за руку.

– Пойдемте, – сказала она.

*

Он следовал за ней при мерцающем свете свечи, все глубже в гору. Он гадал, куда она его ведет. Стены туннеля смыкались. Он ударился головой о выступ и остаток пути шел, согнувшись.

Он ощущал ее тепло и близость. «Может, она хочет уединения», – подумал он. Давно он не прикасался к женщине; бедная Жизель могла бы это подтвердить.

Он с трудом поспевал за ней, ребра болели, дыхание сбивалось. Она остановилась и подождала его.

– Я задыхаюсь… как… старик.

– Не беспокойтесь. Скоро вы снова будете собой и достаточно здоровы, чтобы снова начать убивать.

– Я не получаю удовольствия… от убийства. Турниры – да… помериться умом… и силой руки… с другим ради… чести или его… коня. Но отнимать жизнь – это не то… от чего я получаю удовольствие.

– Люди умирают, получаете вы от этого удовольствие или нет. Итог один.

– Иногда нет выбора. Чтобы защитить свою… семью, или свою веру, или свои… земли, человек должен сражаться. Таков… порядок вещей.

Он почувствовал на лице дуновение теплого воздуха и понял, что они почти у конца туннеля. Он гадал, какой новый сюрприз она ему приготовила.

– Человек может найти оправдание чему угодно. Слова можно извратить. Истину – нет.

Она шагнула в сторону. На мгновение он застыл на краю пропасти. От потрясения он ахнул, едва не сорвался, но она схватила его за руку и оттащила назад.

– Что это… за место? – спросил он, когда отдышался.

Узкая полоса света пробивалась сквозь потолок пещеры из расщелины в земле наверху – перст Божий, указующий путь в ад, подумал он. Внизу была лишь тьма, до самого дна. Свет не мог пробиться до дна.

Она указала. Он обернулся и увидел огромный кальцитовый столб, наросший на самом краю пропасти. Части его обрушились в бездну, так что теперь он принял форму молота.

– Молот Божий, – сказала она. – Лишь немногие его видели.

Он взял у нее свечу, поднял над головой, чтобы лучше рассмотреть.

– Почему его так… называют?

– Во времена вестгодов сюда приводили пленников и бросали их в эту яму. Не могу представить, что это была за смерть. Но так эта скала и получила свое имя. Молот Божий, конечно же, – это смерть. В конце концов, мы все им сломлены. Это единственная реальность, единственный миг в нашей жизни, когда мы познаем истину, что мы рождены, чтобы умереть. Остальное – сон Дьявола.

Когда он повернулся к ней, она легко коснулась его руки кончиками пальцев. Она была так близко; сквозь вырез ее платья он мельком увидел бледное, цвета слоновой кости плечо, увидел, как пульсирует жилка на ее шее. Он представил себе впадинку под ключицей и мягкую округлость ее груди.

– Вы благородного происхождения, Филипп де Верси?

– Барон, как я вам и говорил.

– Тогда простите, если я говорила с вами дерзко. В моих жилах течет лишь кровь простолюдина. Я не вашего сословия.

– Вы спасли мне жизнь. Я позволю вам говорить со мной, как пожелаете.

– Не думаю, что это возможно, – сказала она. – А жаль, мне бы хотелось.

Она была так близко, что он чувствовал ее дыхание на своей щеке. Она отвернулась от него и повела обратно по туннелю, навстречу угасающему свету.

На полпути она протянула руку и остановилась, чтобы отдохнуть. Когда она пошла дальше, он увидел, что она оставила на известняке кровавый отпечаток ладони.

– У вас кровь, – сказал он.

– Это ничего.

– Вы поранились?

Она села на камень, морщась от боли.

– Мне нужно немного отдохнуть, – сказала она. Он присел рядом с ней. На стенах были грубо нарисованы древние фигуры. Прохладная капля воды упала ему на шею.

– Что такое? Что случилось?

– Держите свечу, – сказала она. Он взял свечу, и она стянула одну из своих перчаток. Та была липкой от крови. Она протянула ему руку. – Смотрите сами.

Филипп уже видел такую рану, в Утремере, когда одному воину пронзил руку сарацинский дротик. Но эта рана была чистой и благоухала, словно свежесрезанная лаванда. Он наклонился, чтобы рассмотреть ее, но в этот миг сквозняк задул свечу.

– Кто это с вами сделал?

– Никто.

– Ее нужно как следует перевязать.

– Это ничего не изменит. – Она натянула перчатку. – Такая же рана у меня на другой руке и на обеих ногах.

– Тогда откуда они у вас?

– Я не знаю. Они начались как язвы и с каждым днем становились все больше.

– Это раны креста.

– Да.

Она встала и, хромая, пошла обратно к главной пещере.

– Жизнь загадочна, сеньор. Потому я и не крезен. Добрые люди – действительно добрые, но они говорят, что знают ответы на все, а я не понимаю, как это возможно.

– Мы все должны во что-то верить.

– Мы можем верить во что угодно, но мы не обязаны. Если простите, сеньор, мне кажется, вы хотите не во что-то верить, а властвовать над жизнью, даже над самим Богом. Вы хотите, чтобы Он исполнял ваши приказы, как хотели, чтобы Он спас вашего сына.

– Разве это было так несправедливо?

– Это ни справедливо, ни несправедливо, просто так устроен мир. Я вижу, как вы любили своего мальчика. Вы сделали все, что могли, возможно, больше, чем сделал бы любой другой, чтобы спасти его. Вы хороший человек. По крайней мере, когда в руке у вас нет меча.

Они дошли до главной пещеры. Фабриция пошла ухаживать за больными. Филипп опустился на корточки, ошеломленный всем, что увидел и услышал. Эта пещера напомнила ему о его собственной жизни. Ему казалось, что под миром света и воздуха есть другой мир, подземное царство, ждущее, когда он его исследует, место, где лежат его истинные ответы.

Не в силах уснуть, он смотрел, как звезды плывут по небу в зеве пещеры. Фабриция двигалась среди сгрудившихся больных при свете одной свечи. В лесу снаружи то нарастал, то стихал гул насекомых.

Мысли о Боге, мысли о плоти; она пробудила в нем нечто, что он считал мертвым, вновь прижгла клеймо к его телу. Он думал, что, найдя ее, получит ответы, но вместо этого она лишь задала еще больше вопросов.

Бог, бессильный вмешаться, был по крайней мере понятен, и его жизнь тогда обретала некий смысл. Был ли это тот ответ, который он искал? Мир, несомненно, казался дьявольским, что бы ни говорили священники.