Текст книги "Стигматы (ЛП)"

Автор книги: Колин Фалконер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 28 страниц)

ПРОЛОГ

В пяти лье к западу от Акры,

год от Рождества Христова 1205

Надежда.

Без надежды человеку не выжить, думал Филипп. Лишь она одна не дает смерти показаться желанной. Теперь моя надежда – жена. А Бог и честь выставили меня дураком.

Они отплыли с приливом в воскресенье, в день Господень. Ему предстояло в последний раз увидеть Акру и Святую землю, по которой ступал Иисус, но он не задержал на них взгляда. Лучший друг остался в неглубокой могиле на склоне холма, у самых стен крепости; остальные верные люди, что отправились с ним в поход, и вовсе не удостоились христианского погребения – их похоронили лишь стервятники да пустынные гиены.

Над водой, гладкой и маслянистой, стелился туман.

Он все еще видел ее лицо. Алезаис, милая моя, любимая.

Один из матросов посмотрел на него.

– Что вы сказали?

Филипп вперил в него тяжелый взгляд.

– Ты ко мне обращаешься?

Матрос коснулся своего чуба.

– Простите, сеньор. Я невольно подслушал. Вы назвали женское имя.

– Да, имя моей жены, – ответил он. – Я представил, будто она здесь.

Конечно, для простого матроса спросить такое у человека его круга было дерзостью. Но Филиппу хотелось говорить, и поведать этому человеку, что у него на душе, казалось лучше, чем бродить по палубе, бормоча себе под нос.

– Брак устроил мой дядя. Я был его подопечным – отец погиб на турнире, когда мне исполнилось десять. В восемнадцать лет дядя дал мне землю, укрепленное поместье и жену. Ей было пятнадцать, и она не снимала вуали все венчание. Мои кузены наплели мне, будто у нее на кончике носа бородавка величиной с грецкий орех, так что, когда она откинула вуаль, я не поверил своим глазам – такое прелестное личико взглянуло на меня. С тех пор я был сражен наповал. Кто-то сочтет меня слабаком, но она – единственная женщина, которую я знал.

– Что вы, сеньор, я бы не счел вас слабаком, я бы счел вас счастливцем. Не многие могут похвастаться, что любят своих жен. Редкое созвездие сходится для мужчины.

– Клянусь, увидь ты ее, ты бы презирал меня за то, что я оставил ее ради этого гибельного места.

Услышав такое кощунство, матрос перекрестился и отвернулся.

На палубе под знаменем со святым крестом собрались несколько монахов и затянули псалом. Они верили, что молитвой и благочестием смогут изгнать магометан со Святой земли. Когда-то, наверное, и он в это верил, но теперь он больше не верил в чудеса.

Он облокотился на деревянный поручень, и стоило ему закрыть глаза, как тот обернулся каменным парапетом его замка в Труа. Внизу, у реки, шла большая стирка, на камнях было разложено постельное белье – отбеливалось на солнце. Ворота замка стояли настежь, каменщики чинили сломанные корбели и заделывали крошащийся в стенах раствор. Под ним двор кишел слугами и лошадьми, конюхи чистили стойла, и по булыжникам текли черные ручьи, унося с собой клочки мокрой соломы. Кудахтали и разгуливали куры, а в воздухе пахло лошадьми, сырым навозом и весной.

Уже недолго. Все это ждало его там, за светлым горизонтом, и попутный ветер дул в спину. Скоро он вернется к жене и к своей земле, где сможет отдохнуть и исцелить душевные раны.

Туман рассеялся, и солнце начало припекать, будто его поджаривали на жаровне. Он нашел на палубе клочок тени под узким парусом. За двенадцать месяцев в Утремере его лицо стало орехово-коричневым, но кое-где виднелись багрово-розовые пятна – там, где кожа сходила полосами. Он тосковал по дождю и по утрам, влажным от росы.

Он закрыл глаза и в своих грезах перешагнул через спящего у очага поваренка, пока мимо, пошатываясь, тащил огромную бадью с водой из колодца другой служка. Филипп окунул в нее лицо, жадно напился, а потом вдохнул утренний запах замка: горелый воск, пот, остывшая еда, старый эль.

В большом очаге горел огонь. Он спрятался за каменную колонну, чтобы незаметно понаблюдать за женой во время ужина. Ее окружали фрейлины и капеллан, а пажи спешили подать чаши для омовения рук, чтобы она могла смыть с пальцев жир. По ее знаку к столу подошли менестрели, чтобы доесть остатки ужина, затем пропели благодарственную молитву, и столы на козлах убрали в сторону.

Она отошла к окну отдохнуть, ее дамы расположились вокруг на скамьях и на подушках на полу. Он увидел, как между ее бровей пролегла маленькая морщинка, когда она посмотрела из окна на ленту реки и серые черепичные крыши поместья. На ней было облегающее платье из синего бархата, цвета ее глаз. Фрейлины смеялись, увлекая ее в игру в бабки, и она визжала, как ребенок, всякий раз, когда выигрывала.

Каждый день в Утремере он терзал себя: не завела ли она любовника, какого-нибудь трубадура, какого-нибудь завистливого герцога? Думала ли она обо мне так же часто, как я о ней?

*

Едва земля скрылась из виду, как наступил штиль. Четыре дня и четыре ночи они пеклись на солнце и дрожали от ночного холода. Еще одна божья шутка. Теперь он сомневался, доберется ли вообще когда-нибудь домой.

Пока корабль беспомощно качался в безветрии, пять сотен человек потели, проклинали все на свете и стонали. В мертвом воздухе стояла удушающая вонь от людей и скота. Матросы посвистывали, призывая ветер, и этот тихий, тоскливый звук, казалось, вот-вот сведет его с ума. Он сидел на палубе, съежившись от отчаяния, и думал о жене и о том, что скажет ей, когда наконец снова ее увидит.

Прошел всего год, а казалось – целая вечность. Тогда им двигало рвение явить свою верность Богу, отдать Ему долг службы. Каким же другим человеком он был; он думал, что будет сражаться за возвращение Иерусалима. А вместо этого стал заложником бесконечных, ожесточенных споров между баронами и тамплиерами о том, кто чем владеет, и был послан в несколько одиноких стычек в пустыне, которые не принесли ничего, кроме смерти нескольких хороших людей.

На растрескавшихся губах он чувствовал вкус соли. Всякий раз, когда он пытался смочить их языком, они трескались и кровоточили. Это было хуже, чем в пустыне. Солнце палило нещадно. Под палубой можно было укрыться в тени, но он не решался спускаться туда из-за жары, вони и крыс.

Жди меня, сердце мое. Я возвращаюсь домой.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I

Тулуза, 1205 год

Бог избрал Фабрицию Беренжер посреди Тулузы, в самый разгар грозы. Одним громовым касанием перста Он поверг ее наземь.

День был теплый, не по сезону. Гроза налетела внезапно: с севера на небе закипели чернильно-черные тучи, как раз в тот миг, когда колокола собора Сен-Этьен звонили к вечерне. Ледяной порыв ветра ударил ее, словно пощечина, когда она бежала через рыночную площадь, – удар столь яростный и неожиданный, что она едва устояла на ногах.

Дождь обрушился на брусчатку, словно град медных гвоздей, и в мгновение ока ее юбки промокли насквозь. Она не успела заметить зубчатую искру, что дугой прочертила небеса. Миг ослепительного света – и пустота.

Удар молнии, как кто-то позже сказал, прозвучал так, будто сами небеса раскололись надвое. Но Фабриция его не услышала – она уже лежала без чувств на земле.

Даже ее отец на другой стороне площади от толчка рухнул на корточки – так дрогнули под ним камни. Говорили, в тот день все собаки в Тулузе посходили с ума.

Ансельм Беренжер ждал, что на небе появится сам Бог или Дьявол. Но не случилось ни того, ни другого. Через несколько мгновений, когда он пришел в себя, он ухватился за каменную колонну и поднялся на ноги. И тут он увидел свою единственную дочь, лежащую посреди залитой водой площади, и подумал, что она, должно быть, мертва.

Он взвыл, спотыкаясь, бросился через площадь и, выкрикивая ее имя, перевернул ее на спину. Она была белой как полотно. Веки ее были полуопущены, а глаза закатились, отчего она стала похожа на демона. Он подхватил ее на руки и слепо понес по улицам, на бегу громко проклиная имя Господа, ибо не сомневался, кто ее убийца. Небо мерцало и вспыхивало, и раскаты грома заглушали его муку и его кощунства.

*

Когда Фабриция открыла глаза, в комнате было трое, и улыбался из них лишь один. Над ней склонились мать и отец; лицо Ансельма исказила гримаса ужаса.

– Она жива! – выдохнул он.

– Я же говорила, что с ней все будет в порядке, – сказала мать.

– Она была мертва, Элионора! Это чудо. Господь нас пощадил! Он вернул мне мою девочку.

Фабриция содрогнулась от холода.

– Принеси еще одеяло, – услышала она голос матери. – Она вся промерзла. И долго ты ее держал под дождем, старый козел?

Фабриция перекатилась на бок, обхватила себя руками и подтянула колени к груди. Кожа была холодной, как мрамор. Она была нагой. Как это случилось? Она попыталась вспомнить. Но больше ее озадачила женщина, стоявшая в углу. На ней было длинное синее платье с капюшоном, а кожа светилась в мерцающем свете оплывающих свечей. Она знала, что уже видела ее где-то.

– Милая моя. Ты в порядке? Скажи что-нибудь.

– Кто это? – спросила Фабриция.

– Она говорит, – произнес Ансельм. – Слава Богу!

Элионора смахнула с лица слезы. Она взобралась на кровать и прижала дочь к груди. Фабриция ощутила на шее ее теплое дыхание.

– Кто вы? – спросила Фабриция, глядя в пустой угол комнаты.

Ансельм огляделся. Во второй раз за день ему стало очень, очень страшно.

– Фабриция? – спросил он. – С кем ты говоришь?

– Что случилось, папа?

– Разве ты не помнишь? В тебя ударила молния, когда ты переходила площадь перед Сен-Этьеном.

– Не надо было мне ее посылать, – всхлипнула Элионора. – Сама бы отнесла тебе ужин.

– Я не помню, – сказала Фабриция.

– Я думал, мы потеряли тебя!

– Ты избрана, – сказала ей женщина в синем.

– Но почему именно я?

Мать села и потрясла ее.

– Фабриция? С кем ты разговариваешь?

– Здесь никого нет, – сказал Ансельм. Он взял ее лицо в обе ладони, заставляя посмотреть на себя. – Фабриция? Что такое? Кто здесь, с кем ты говоришь? – Его глаза расширились. – С ней что-то случилось, – сказал он жене. – Она сошла с ума.

Элионора осторожно опустила голову дочери на подушку и укрыла ее до подбородка медвежьими шкурами. Она пригладила ей волосы и поцеловала в лоб.

– Просто отдыхай, – прошептала она. Затем отвесила мужу крепкую затрещину. – Она не сошла с ума! Что ты несешь? Ей просто нужно поспать. Неужели не видишь?

В очаге горел огонь, и Фабриция смотрела, как они отошли туда и сгрудились на двух табуретах. Ансельм снял мокрую рубаху и повесил ее сушиться перед пламенем, от нее пошел пар. Они с Элионорой зашептались, но она не могла разобрать, о чем они говорят.

Женщина в синем исчезла.

– Теперь я вспомнила, кто вы, – сказала она вслух. Это воспоминание заставило ее усомниться, жива ли она на самом деле. Она положила руку на грудь, пытаясь нащупать биение сердца; оно было каким-то другим, временами вздрагивало, словно ребенок в утробе.

Женщина была ненастоящей, решила она. Просто потрясение оттого, что смерть прошла так близко, просто лихорадка, помутившая разум. Сейчас она уснет, а утром все забудется.

II

Пейре де Фаргон был сутулым гигантом, всего на год или два старше Фабриции. Он напоминал ей одну из тех скульптур, что ее отец высекал для капителей в церкви – нарочито огромных, для большего впечатления. Каштановые волосы падали на темно-карие глаза, один из которых был шире и темнее другого. Этим глазом он видел хуже, отчего его мастерство в обращении с молотком и зубилом казалось еще более поразительным.

Он стоял над ней, и лицо его было искажено тревогой. За его плечом стоял Ансельм.

– Пейре? Что ты здесь делаешь? – спросила она.

Он казался потрясенным. Отец сильно толкнул его плечом.

– Твой отец рассказал мне, что случилось, – сказал он. – Я за тебя беспокоился.

– Ничего страшного. Я в порядке.

Она попыталась встать с кровати, но не смогла. Ноги казались слишком слабыми, чтобы ее удержать. Мать оттолкнула мужчин и снова уложила ее.

– Я говорила этим двум болванам не беспокоить тебя.

Фабриция вспомнила, что случилось прошлым вечером: как она переходила площадь, а потом очнулась здесь, в своей постели, вся промокшая, и над ней стояли мать и отец. Значит, не сон.

Элионора выпроводила мужчин за дверь, отчитывая их за то, что они мешают дочери отдыхать. Она принесла ей ломоть хлеба и бульон с плиты на завтрак.

– Сегодня ты должна отдыхать, – сказала она.

Фабриция обнаружила, что проголодалась как волк, и впилась в хлеб зубами. Мать сидела и смотрела на нее так, словно не могла поверить, что Фабриция и вправду здесь.

– Что здесь делал Пейре? – спросила Фабриция, выпив бульон.

– Ты же знаешь, ты ему нравишься, – сказала Элионора. – Твой отец хочет устроить ваш брак.

Фабриция выдавила слабую улыбку. В тот миг замужество с Пейре казалось ей таким же реальным, как и дама в синем. Единственное, что оставалось – это забыть о них обоих и притвориться, что они ей привиделись.

– Завтра на площади ярмарка, в день святого Иуды. Если окрепнешь, Пейре тебя сводит.

– Я бы сходила, – ответила она. Она, конечно, имела в виду, что хотела бы пойти на ярмарку; что она думала о Пейре – это был совсем другой вопрос.

III

Колокола Сен-Этьена звонили к терции, их звук глушил белый и тяжелый туман, висевший над рекой. Солнце сегодня будет жарким, а воздух уже стал густым и влажным. От брусчатки поднимался пар. Сильная гроза забила все стоки, и город провонял, а грязь на рыночной площади была густой, как каша.

Как и в любой праздничный день, улицы и площади были полны народу. У городских ворот толпились люди, а на рыночной площади едва хватало места для всех воловьих и ослиных повозок, что съехались в город. Пахло навозом и пирогами торговцев. На главной площади стоял гвалт от медвежьей травли и разухабистых песен менестрелей.

Они остановились послушать одного из жонглёров. Он вытащил из-за спины из футляра свою колесную лиру и заиграл.

Взгляни на эту розу, Роза, и, взглянув, мне улыбнись,

И в отзвуках твоего смеха запоет соловей.

Возьми эту розу, Роза, ибо она – цветок самой Любви,

И этой розой возлюбленный твой пленен.

Менестрель играл с таким комическим страданием на лице, что вскоре вокруг него собралась небольшая толпа, смеющаяся и кричащая. Он заиграл снова, на этот раз не песню, а монолог, который сопровождал драматическими пассажами на своей лире.

Я научу галантных кавалеров истинному искусству любви.

Если они последуют моим урокам, то скоро одержат множество побед.

Если хочешь женщину, что будет достойна твоего имени,

то при первом же намеке на бунт говори с ней угрожающим тоном.

Если она посмеет ответить, твоим ответом должен быть удар кулаком в нос.

Если она будет с тобой груба, будь с ней еще грубее,

и скоро она будет повиноваться тебе беспрекословно.

Все это время публика хохотала, а в конце раздались бурные аплодисменты. Закончив, он пустил по кругу обезьянку с маленькой шапочкой, и толпа, в знак признательности, бросала в нее свои денье. Пейре тоже бросил.

– Ну что, ты всему этому веришь? – спросила она его, когда они пошли дальше.

– Конечно, нет.

– Значит, когда у тебя будет жена, ты не собираешься бить ее по носу, если она тебе ответит?

– Да как я посмею! – рассмеялся он. – Твой отец говорит, ты в уличных потасовках любого мальчишку в округе побивала!

– Мальчишки тогда были меньше. И потом, откуда ты знаешь, что я буду твоей женой?

Он посмотрел на нее, словно вопрос его озадачил.

– Твой отец обещал мне, – сказал он.

На северном небе появилось черное облачное пятно, обещавшее к вечеру еще одну грозу. «Пейре говорит о браке так, будто все уже решено». Она попыталась представить себе целую жизнь рядом с ним, и не смогла. Но что еще ей оставалось? Не могла же она вечно жить под отцовской крышей. Она услышала далекий раскат грома. Может, до этого и не дойдет; может, у судьбы иные планы. Она поняла, что они остановились у фонтана, где в нее ударила молния. На камне остались свежие следы ожогов. Кроме этого, все было как всегда.

– Вот уже три года я работаю на твоего отца без платы, чтобы изучить ремесло, – говорил он ей. – Следующий год будет моим последним в подмастерьях, гильдия сделает меня каменщиком, и у меня будет свой собственный знак. Я начну работать на себя, строить дома для богатых бюргеров. Ты не пожалеешь, что вышла за меня. – Когда она не ответила, он добавил: – Я смотрел на тебя с той самой минуты, как увидел. Для меня никогда не было никого, кроме тебя.

Его слова застали ее врасплох. Она не нашлась, что ответить.

– Ты и не знала?

Она покачала головой.

– Я и сам чуть не помер, когда увидел, что с тобой сталось. Вышел из церкви, а там твой отец держит тебя на руках, словно младенца, а ты белая как полотно, и голова, и руки-ноги безвольно повисли, точно ты мертвая.

– Я ничего этого не помню.

– А след остался? Моя мать говорит, видела одного человека, которого вот так же ударило. У него был след, где она вошла, и еще один – где вышла. Но он, правда, умер.

Она знала про того человека; как раз прошлым летом еще один паломник из Гаскони так же удостоился божьего внимания во время бури, и от того несчастного остались лишь сандалии да горстка пепла.

– Нет, следа не было.

– Может, она ударила рядом с тобой. Я слышал, так бывает.

По его лицу она поняла, что, хоть он и был к ней расположен, но в то же время и побаивался ее. Несомненно, он слышал слухи. Некоторые всегда считали ее странной. Она даже удивилась, что такой прямой и простой малый, как он, вообще ее захотел.

– Он сказал, ты говорила бессвязно, будто с духами да призраками.

– Раз он так говорит, значит, так и было. Я ничего не помню до самого утра.

– Что ж, я рад, что ты снова здорова, потому что не знаю, что бы я делал, если бы с тобой что-то случилось.

«Ну вот, – подумала она, – он высказался и теперь ждет, что я этому обрадуюсь». И почему бы и нет? Он крепкий и сильный малый, во многом похож на ее отца – работящий и добродушный. О чем еще мечтать?

У церкви Сен-Этьен проповедовал какой-то монах, громогласно отчитывая добрых жителей Тулузы за неверность Риму и живописуя им муки ада. На нем было белое одеяние пьемонтцев, а поверх – черный плащ августинских каноников. Это выдавало в нем одного из учеников Доминика Гусмана, испанского монаха, при одном упоминании имени которого ее мать плевала в огонь. Один из городских бюргеров прервал свои утренние дела, чтобы вступить с ним в спор под ободряющие возгласы и скабрезные выкрики небольшой толпы, собравшейся на ступенях.

Пейре наклонился и швырнул в его сторону пригоршню грязи. Толпа рассмеялась.

– Пейре, что ты делаешь? Господь покарает тебя за оскорбление божьего человека!

– Он человек папы, а не Бога, – ответил тот. – Почему они не оставят нас в покое?

Фабриции тоже хотелось, чтобы ее оставили в покое. Все эти разговоры о замужестве выбили ее из колеи. Но она не хотела его обижать и потому сказала, что хочет зайти в церковь и поблагодарить Мадонну за свое спасение. Это была не совсем ложь: как еще она могла выжить, если не чудом?

– Я пойду с тобой, – сказал он.

– Нет, подожди меня здесь, – ответила она. – Я недолго.

*

В церкви уже было полно паломников, а торговцы бойко торговали своими пирогами с говядиной и изюмом. Так было каждое лето: город наводняли пилигримы, идущие в Сантьяго-де-Компостела, и не было в городе ни одного священника или трактирщика, который бы на них не наживался. Она привыкла к их буйному благочестию: они шествовали по улицам, распевая псалмы, а самые ревностные шли босиком, хлеща себя по пути цепями. Каждый день целые толпы шли к Нотр-Дам-де-ла-Дорад, чтобы поглазеть на золотые мозаики с изображением Христа и Девы, а затем приходили сюда, чтобы помолиться над мощами святых.

Она протолкнулась сквозь толпу, заполнившую неф, морща нос от вони. У большинства паломников были длинные посохи, похожие на пастушьи, а у некоторых к одежде были пришиты свинцовые значки, обозначавшие святые места, которые они посетили: пара скрещенных ключей – Рим, раковина гребешка – святой Иаков. Эти почтенные мужи, без сомнения, были паломниками по ремеслу, которым какой-нибудь богатый бюргер заплатил, чтобы они отмолили его грехи.

Она опустилась на колени среди венков из цветов, лицом к лицу с Девой. Поцеловала ноги святой, прижавшись лбом к пьедесталу.

Зажгла свечку.

– Матерь Мария, благодарю тебя за мое спасение, за то, что сжалилась надо мной, бедной грешницей.

Сквозь туман пробилось солнце. Оно уже стояло достаточно высоко, чтобы его лучи проникали сквозь высокие окна клерстория, дотягиваясь до сводов собора, словно золотой перст Божий. Она обрадовалась, увидев, что на этот раз Его божественное прикосновение было нежнее, чем в прошлый раз, когда Он указал на нее.

Внезапно в голове у нее загудело, будто налетел пчелиный рой, и в тот же миг дама в синем сошла со своего пьедестала и протянула к ней мраморную руку. Фабриция ахнула и моргнула.

– Ты избрана, – сказала она.

Фабриция приподнялась и огляделась, думая, что и другие, должно быть, увидели это чудо, но никто не глазел, не кричал и не показывал пальцем. Все было так, будто Дева по-прежнему стояла там, в своей нише высоко на стене. На мгновение у нее возникло искушение закричать, чтобы появились свидетели, но тут она осознала более страшную истину: папа был прав. Я лишилась рассудка.

В панике она снова опустила голову, сосредоточившись на своих руках, все еще сложенных в молитве.

«Успокойся, Фабриция». Когда она снова подняла глаза, Богоматерь вернулась к своему величавому бдению, и глаза святой вновь стали незрячими – лишь искусное изваяние из резного и полированного камня. Она решила, что никому об этом не расскажет. Это было минутное помешательство; она притворится, что этого никогда не было. Чудеса и видения – для святых, а не для дочерей каменотесов. Она еще долго стояла на коленях; не от благочестия, а потому что колени ее так сильно дрожали, что она не могла встать. Все реальное ускользало от нее. Мир и все, что в нем, стал зыбким, как туман.

Когда Пейре наконец вошел в церковь, чтобы ее найти, она все еще стояла на коленях, дрожа, и, как он потом рассказал ее отцу, «у нее был такой вид, будто она увидела привидение».