Текст книги "Стигматы (ЛП)"

Автор книги: Колин Фалконер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 28 страниц)

XLII

Одного из молодых солдат где-то в темноте рвало от страха, а его более опытные товарищи, которым было приказано соблюдать тишину, пинали его сапогами, заставляя замолчать. Луны не было, лишь свет на сторожевых башнях указывал им путь.

Диего и Симон стояли во главе колонны рядом с белым дестрие[11]11
  Дестрие – крупный боевой рыцарский конь, как правило, жеребец.


[Закрыть] Жиля, массивным зверем с красными глазами. Он дергал поводья, топал копытом, возбужденный скоплением солдат вокруг. Двое оруженосцев с трудом удерживали его.

Крик застал его врасплох. У ворот началась битва. Полдюжины людей Жиля ночью взобрались на стены и теперь атаковали солдат у ворот.

Жиль велел отцу Ортису ждать его сигнала, прежде чем дать людям свое благословение. Теперь, когда в тишине больше не было нужды, Жиль повернулся в седле и указал на монаха.

– Говори, что должен, и поживее!

– Мужи Нормандии, – крикнул отец Ортис, – Бог сегодня с вами! Ваш враг – враг Христа! Ваш крестовый поход величественнее даже тех, что сражаются в Святой земле, ибо люди, против которых вы идете, – не просто язычники, грешащие лишь по неведению, но люди, вдохновленные самим Дьяволом, христиане, некогда спасенные кровью Христа, которые в своем убожестве теперь обратились против него! Они резали священников, оскверняли церкви и плевали на крест! Они целуют зад черной кошке и называют это Иисусом! Таким людям пощады не будет!

Раздались предупреждающие крики и предсмертные вопли у ворот. Жиль натянул поводья дестрие так, что тот взвился на дыбы, и огромные железные копыта обрушились в дюйме от лица Симона. Ворота Сен-Ибара распахнулись. Кто-то размахивал факелом, подавая сигнал.

Жиль не стал дожидаться, пока Диего закончит свое напутствие. Он пришпорил коня и крикнул команду к атаке. Его шевалье – его конные воины – и пехотинцы хлынули за ним.

Нормандская армия устремилась к воротам. Симон смотрел, охваченный ужасом и страхом.

– Ты в порядке? – спросил отец Ортис.

– Я в порядке.

– Тогда присоединишься ко мне в песне? – Он поднял крест над их головами, как раз когда над горой взошло солнце. Оно коснулось самого кончика, и тот вспыхнул золотом. Он запел: – Veni Sancte Spiritus…

У ворот раздался взрыв пламени, затем еще один. Они закончили гимн. Диего переминался с ноги на ногу под тяжестью позолоченного креста.

– Они что-то долго проходят через ворота, – сказал он.

Симон услышал паническое ржание лошади. Солдаты выбегали из ворот, охваченные огнем. Что-то было не так. Они уже должны были быть внутри.

– Споем гимн еще раз, брат Симон?

Они спели Veni Sancte Spiritus еще дважды. Когда солнце поднялось выше, в небо взметнулись два густых столба черного дыма.

– То, что вы им сказали, – пробормотал Симон. – Про черную кошку.

– Что с того?

– Я прожил здесь, в южных землях, всю свою жизнь. Никогда не слышал о таком.

– У меня надежные сведения.

– Эти Совершенные заблуждаются во многом, это правда. Но я не верю, что кто-то из них мог бы так поступить с кошкой.

– Неужели это так важно для вас в данный момент, брат Симон?

– Я верю, что Бог сделал нас хранителями великой истины. Нам не нужно приукрашивать ее ложью.

Один из пехотинцев Жиля сбежал с холма, его кожаная куртка дымилась. Он сорвал ее с себя, воя от боли. За ним последовал другой. Вскоре их были десятки, спотыкающихся, истекающих кровью, проклинающих.

Теперь появились шевалье, вся маленькая армия Жиля в беспорядочном отступлении.

– Что случилось? – крикнул отец Ортис.

Один из солдат подошел. Он потерял шлем и держался за руку, бесполезно висевшую вдоль тела. Кровь непрерывно капала с его пальцев.

– На стенах были не только люди Тренкавеля! Вся деревня нас ждала. Грязные дьяволопоклонники!

Последним вернулся сам Жиль. Он был похож на ежа, его кольчуга ощетинилась стрелами. Симон слышал, что убить рыцаря трудно, даже в ближнем бою, так как его доспехи в основном непробиваемы. Умирали всегда только пехотинцы, потому что у них для защиты был лишь кусок кожи или щит. Теперь он мог убедиться, что все, что ему говорили, было правдой.

Может, поэтому такие, как Жиль, так любили войну.

Нормандец снял шлем и швырнул его в грязь. Его мальчишеское лицо раскраснелось от пота, тонкие белые волосы прилипли к черепу. Еще больше стрел торчало в доспехах его дестрие, хотя одна пробила их, у плеча, и темная кровь струилась по его передней ноге. Он дрожал и кружился от боли и возбуждения.

– Что случилось, мой сеньор? – крикнул отец Ортис.

– Горожане сражаются вместе с солдатами. У них были заготовлены цепи через улицу, чтобы сбить наших лошадей, и даже бюргеры с крыш швыряли в нас камни. Потом они подожгли две телеги с сеном и столкнули их вниз по улице. Я потерял двух своих рыцарей и Бог знает сколько людей!

– Я же говорил ему, что мы к этому не готовы, – сказал Симон отцу Ортису.

– Вы сказали, что мы сражаемся только с солдатами! – крикнул Жиль на них. – Вы сказали, что народ – добрые католики, и только солдаты Тренкавеля будут с нами сражаться! Проявите милосердие, говорили вы! Ну, теперь видите, к чему нас привело милосердие! Там нет ни одного, кто не был бы целующим Дьявола ублюдком!

Он с силой вонзил свой меч в землю, острием вниз.

– Этому не бывать! – сказал он, указывая на них обоих, словно они были виноваты в его поражении. – Они пожалеют о том дне, когда выступили против Жиля де Суассона!

XLIII

Еще один долгий день в пути. Казалось, весь мир направлялся в Лион. Был сезон паломничества, и они миновали тысячи из них, все на пути в южные земли. «Священные войны хороши для дела», – так, по крайней мере, говорили трактирщики.

Они шли в одиночку или группами, распевая гимны, следуя за монахами и священниками, и несли знамена. Шли все: нищие, менестрели, освобожденные крепостные, студенты. Лишь изредка Филипп и его люди встречали других всадников: барона или епископа, или воловью повозку, везущую лес или свинец для церковной крыши. Тем не менее, продвигаться было трудно, ибо через каждую лигу стадо овец или скота замедляло их продвижение и пачкало дорогу.

Однажды поздним вечером, недалеко от Лиона, они остановились на отдых. Оруженосцы расседлали лошадей, охлаждая их шкуры ивовыми листьями, смоченными в реке. Тело Филиппа онемело от усталости после недели тяжелой езды и натерто тяжелой кольчугой. Он снял тяжелую латную рукавицу, чтобы вытереть пот и грязь с глаз. Рено помог ему снять дорожные доспехи; он застонал от облегчения, стряхнув их с себя, затем последовал за другими шевалье к воде, чтобы зачерпнуть пригоршнями прохладной воды и полить голову и шею, пил, пока живот не натянулся до предела.

Как только лошади были напоены, они разбили лагерь; их палатки, тяжелые повозки с поклажей и костры для приготовления пищи растянулись на сто шагов вдоль берега. Ночь наступила быстро. Филипп приказал Рено выставить часовых, затем завернулся в свой дорожный плащ и попытался уснуть, слушая треск сухих веток в костре, тихий говор людей, собравшихся вокруг него. Соленая свинина, которую они ели на ужин, вызвала жажду и беспокойство. «Прошу, Боже, позволь мне успеть. Не дай моему мальчику умереть». В лесу закричала сипуха. В такие безлунные ночи бродили оборотни и гоблины. Он коснулся креста на шее для защиты.

«Не дай моему маленькому мальчику умереть».

*

Он проснулся от того, что Рено грубо тряс его за плечо.

– Сеньор, с вашего позволения, проснитесь.

Инстинкт солдата: он мгновенно проснулся.

– В чем дело?

Двое его воинов стояли там с пылающими факелами, между ними – маленький мальчик. Они держали его за руки, с некоторым трудом, ибо он извивался, брыкался и пытался их пнуть. Одному из мужчин это надоело, и он ударил его рукоятью меча. Глаза мальчика закатились, и он опустился на колени.

– Хватит! – крикнул Филипп. Он вскочил на ноги и повернулся к Рено. – Что происходит?

– Часовые нашли его, когда он пробирался в лагерь. Он пытался украсть нашу еду.

Филипп присел на корточки. Взлохмаченный и грязный мальчишка был тощ, как шатровый шест. Он приподнял голову мальчика.

– Кто ты?

Но мальчик, оглушенный ударом, не отвечал. Тогда его оттащили к реке и окунули головой в воду, чтобы привести в чувство. Ребенок очнулся и затряс головой, как пес.

– Кто ты? – снова спросил его Филипп.

Глаза мальчика сфокусировались, он окинул взглядом одежду Филиппа – бархатную тунику и гранатовый перстень.

– Ну и видок, – сказал он. – Прямо как король Франции.

– Ударь его еще раз, – сказал Рено часовому.

Филипп покачал головой.

– Оставь. – Он взял мальчика за плечи. – Как тебя зовут?

– Лу, сударь.

– Откуда у тебя такое имя?

– Мать дала. А вы кто?

– Ах ты, наглый щенок, – сказал Рено и уже было замахнулся на него латной рукавицей, но Филипп его удержал.

– Меня зовут Филипп, барон де Верси. Я тот, у кого ты пытался украсть.

– Я умираю с голоду. У вас есть что-нибудь поесть?

Филипп посмотрел на Рено.

– Что нам с ним делать?

– Будь моя воля, я бы отрезал ему ухо, чтобы научить уважению, а потом бросил бы в реку.

– Сжалься, Рено. Он ненамного старше тебя, когда тебя привели ко мне.

– Я просто голоден, сеньор. Я не хотел ничего дурного.

– Ты вор.

– Что ж, возможно, сеньор. Но лучше быть вором с одним ухом, чем окоченевшим трупом у дороги, а я знаю, что выберу.

Филипп усмехнулся против воли. Он вытащил мальчика на берег и подтолкнул к Рено.

– Дай этому несчастному поесть.

– Сеньор, это плохая затея.

– Кусок соленой свинины и немного хлеба, раз он так отчаялся. Если он сможет это удержать в желудке, значит, он крепче меня, и он это заслужил. Ради всего святого, Рено. Я прошу у Бога Его милости, так разве я не должен ответить на чужую молитву, если это в моих силах?

Рено пожал плечами. Он схватил мальчишку за руку и потащил вверх по склону к лагерю. Филипп улыбнулся. Лу. Волк. Хорошее имя для падальщика. Он накормит оборванца, а утром отправит его восвояси.

Люди храпели, и костер превратился в пепел. Лу сжался у огня, впиваясь зубами в соленую свинину и почти не утруждая себя жеванием. Рено стоял над ним с горящей головней. Филипп изучал его: заморыш с ястребиным лицом и слишком длинными для его тела конечностями. В нем был вид побитой собаки, глаза, следившие за любым неожиданным движением, голова, постоянно вертевшаяся, готовая вжаться в плечи, готовая бежать.

– Ты откуда?

– Ниоткуда.

– У тебя нет дома?

– Был, когда отец был жив. Но он умер, и мы направились в Париж, где у моей матери есть двоюродный брат. Она говорила, он о нас позаботится, но она умерла по дороге. Подхватила лихорадку.

– Где она?

– Вон там, – сказал он. – Под деревом.

Филипп кивнул Рено и двум воинам.

– Оставьте нас. Хвалю вас за службу. Вы хорошо поработали. Спасибо, Рено. – Он присел на корточки рядом с мальчиком, спину его согревали умирающие угли костра.

– Куда вы едете? – спросил его Лу.

– В Альбигойские земли. Место называется Сен-Ибар.

– Зачем вы туда едете? Там война. Вы присоединяетесь к крестовому походу?

– Нет, мы не крестоносцы. Я однажды был крестоносцем в Утремере и больше никогда им не буду.

– Тогда зачем?

– У меня в Бургундии есть сын. Он умирает.

– Так почему вы не с ним?

– Ты веришь в чудеса, Лу?

– Слышал о них, от священников. Но никогда не видел.

– Я верю в чудеса. Я верю, что если буду усердно молиться Богу, Он услышит меня и ответит на мою молитву о сыне. Вот почему я еду в Альбижуа. Там есть женщина, которая может исцелять руками. Я собираюсь попросить ее вернуться со мной в Бургундию и исцелить моего сына.

– Вы сумасшедший.

– Да, ты, наверное, прав.

– Можно мне переночевать здесь? У костра? Обещаю, я ничего не украду.

– Хорошо. Но я тебя честно предупреждаю. Если попытаешься что-нибудь стащить, мой оруженосец Рено и вправду отрежет тебе ухо. При всей своей молодости он защищает меня, как медведица своего детеныша.

Мальчик облизал руки, чтобы почувствовать вкус свиного жира, а затем лег между двумя солдатами, чтобы было теплее. Филипп некоторое время сидел, наблюдая, как ветерок шевелит пепел в костре, затем снял свой плащ и накрыл им мальчика. Потом он снова уснул, гадая, почему решил поведать свои беды сироте и вору. Утром, он был уверен, маленький негодяй исчезнет вместе с куском хлеба и чьим-нибудь перстнем.

*

Филипп проснулся с первыми проблесками света. Он стряхнул с себя росу, пристегнул пояс и меч. К его удивлению, Лу все еще спал там, где он его оставил. Он разбудил мальчика и позвал Рено. Они заставили мальчика показать им тело его матери. Он гадал, не было ли это ложью, чтобы вызвать сочувствие, но в ста шагах от лагеря они нашли ее, как и сказал мальчишка, окоченевшую и холодную под каштаном.

Тело уже начало разлагаться, и лисы с воронами успели им полакомиться. Он велел Рено приказать людям вырыть ей могилу. Священника, чтобы проводить ее душу на небеса, не было, но Филипп прочел над ней молитву, когда все было кончено, и понадеялся, что этого будет достаточно.

Когда Филипп сел на Лейлу, Лу встал перед ним, преграждая путь.

– Возьмите меня с собой, – сказал он.

Филипп рассмеялся.

– С чего бы мне это делать?

– Вот видите, – сказал Рено. – Он как любой уличный пес. Вы бросили ему объедки, и он думает, что заслуживает большего.

– Не оставляйте меня здесь, сеньор.

– От тебя нет толку, мальчик. И у меня свои дела.

– Я говорю на langue d’oc – окситанском языке. Я не буду вас задерживать и могу оказаться благословением, когда вы попадете к этим щеголям и еретикам.

– Не думаю, что тридцать вооруженных воинов станут надежнее защищены с добавлением заморыша, едва доросшего до штанов. И я немного говорю на этом языке. Я выучил его в Утремере у южных рыцарей.

Лу схватил поводья.

– Тогда в качестве милости, сударь, возьмите меня с собой до Лиона. – Рено с досадой покачал головой.

Поддавшись порыву, Филипп наклонился, схватил Лу под мышки и поднял его на седло.

– Хорошо, мой маленький сеньор Волк. Ты нищий и вор, так что там ты себе на жизнь заработаешь.

– Спасибо, сеньор. Я не доставлю хлопот.

– Ничего хорошего из этого не выйдет, – сказал Рено.

XLIV

Лион, июль 1209 года

Вот же не повезло добраться до Лиона в рыночный день, подумал Филипп. Можно потерять полдня пути, просто чтобы перебраться с одного конца этого проклятого города на другой.

Улицы были забиты, у городских ворот царил хаос, а на главной площади едва хватало места для всех воловьих и ослиных повозок. Рынок представлял собой серое море овечьих спин, и шум после тишины дороги оглушал: водоносы звонили в колокольчики, подмастерья с грохотом катили свои бочки по брусчатке, гоготали гуси, визжал медведь из ямы для травли, и все это перекрывал оглушительный рев мула. Над всем этим Филипп слышал звуки лютни жонглёра и смех его слушателей.

Королевская флёр-де-лис была повсюду, город охватила ярость патриотического пыла из-за войны, словно Страна Ок была неверным захватчиком.

У церкви уже трудился священник, высоко подняв золотой крест, вокруг него теснилась восторженная толпа.

– …они оскверняют церкви и используют их для грязных плотских оргий… они открыто поклоняются Дьяволу. Они больше не люди, а слуги Сатаны! Даже эти так называемые дворяне, эти сеньоры Тренкавеля, Фуа и Тулузы! Мы слишком долго терпели этих дьяволов среди нас. Ибо не нужно кланяться Сатане, чтобы снова распять нашего Господа! Достаточно лишь укрывать таких людей, давать им приют. Если вы не за Бога, значит, вы против него! Но если вы присоединитесь к нам в нашем святом паломничестве против этих дьяволов, то заслужите место на небесах, и все грехи будут вам отпущены, ибо вы доказали свою любовь к Богу!

Рено и Филипп остановили лошадей, чтобы прислушаться.

– Нам то же самое говорили перед тем, как мы отправились в Утремер, – сказал Филипп.

– Здесь много новообращенных, сеньор.

– Они говорили, что миру придет конец, если мы ничего не сделаем против магометан, но единственный мир, который кончился, – это мой. Теперь мне не так уж и важен рай.

– Сеньор, вам не следует так говорить!

Филипп повернулся в седле и посмотрел на мальчика.

– Ты слышал, что я сказал? Считаешь меня еретиком?

– Мой отец, – когда он был жив, да хранит его Господь, – говорил мне, что если человек может обрести покой, перекрестившись, то так и следует делать. И он говорил, что если завтра придет кто-то другой и скажет, что это должен быть не крест, а круг, то пусть будет круг. Это еретик, сударь?

Филипп рассмеялся.

– Твой отец был практичным человеком.

– Он был лудильщиком, сударь, и на все руки мастером.

– И к любой религии тоже. Но это Лион, юный сударь. Я сдержал свое слово. Теперь ступай своей дорогой, и удачи тебе.

Лу слез со спины огромного боевого коня, но все еще цеплялся за одно стремя.

– Не возьмете ли вы меня с собой, сеньор? Я мог бы быть полезен.

– Для чего? – сказал Рено. – Как пристанище для вшей? Пошел прочь. Мой господин оказал тебе достаточно милости.

Филипп пришпорил коня, и мальчик вскоре затерялся в толкающейся толпе.

*

Пока его воины баловались разбавленным пивом в одной из таверн у главной площади, Филипп нашел церковь и вошел внутрь. При всем его показном безверии, он вовсе не был безбожником, несмотря на всю свою браваду. Разве не в том была суть его путешествия, чтобы вымолить у Бога милость?

Массивные железные подсвечники освещали мрак церкви, как дневной свет. Святые, нарисованные на колоннах, выглядели почти веселыми.

Он нашел статую Девы, упал на колени и прошептал:

– Ave Maria, gratia plena… – Затем он произнес молитву, как делал всегда, за своего сына. Возможно, он больше не верил ни в пап, ни в крестовые походы. Но он все еще верил в чудеса и надеялся, что одной этой веры будет достаточно.

К исповедальням тянулись рваные очереди, в церкви было так много народу, что едва хватало времени прошептать покаянную молитву и сунуть свою лепту в руку священника, как подходил черед следующего тайного грешника. Священные войны и вправду были хороши для дела, как и говорили трактирщики.

Когда он выходил из церкви, поднялась суматоха. Какой-то бюргер в меховой куртке и шелках размахивал в воздухе надушенным платком и, казалось, вот-вот упадет в обморок. Двое его слуг держали маленького оборванца, и один из них высоко поднял бархатный кошелек.

– Он здесь, сир! – крикнул он. – Мы его крепко держим!

Филипп сбежал по ступеням и встал между бюргером и его людьми. Их удивление быстро сменилось тревогой. Им сразу стало ясно, что Филипп – рыцарь, и с ним лучше не связываться.

– Отпустите его, – сказал Филипп и схватил Лу за волосы, заявляя на него свои права.

– Но, сеньор, он вор. Он украл у нашего господина…

Филипп обернулся на него.

– Если ты собираешься обращаться к барону и рыцарю, ты будешь делать это на коленях и понизив голос. – Его рука легла на меч. Мужчина отступил.

Таща за собой визжащего Лу, Филипп подошел к бюргеру и бросил в его сторону серебряную монету.

– За ваше беспокойство, сударь. Он больше не доставит вам хлопот.

Он оттащил Лу прочь.

– Ты, похоже, твердо решил лишиться ушей, мальчик. Мне следовало бы позволить им посадить тебя в колодки для урока.

– Ай, вы мне больно делаете!

– Мне следовало бы сделать тебе еще больнее. Искусство вора – не попадаться. Тебе этого никто не говорил?

– Куда вы меня тащите? Ай…

Филипп почти дошел до таверны, когда отпустил мальчика. Лу картинно пригладил волосы, а затем попытался его пнуть. Филипп покачал головой.

– Хорошо, можешь пойти с нами. По крайней мере, пока не научишься заботиться о себе лучше, чем сейчас.

Лу ухмыльнулся.

– Вы это серьезно, сеньор?

– Я никогда не говорю того, чего не имею в виду. – Он поднял глаза и увидел Рено, стоявшего у таверны и наблюдавшего. Его оруженосец покачал головой. «Ты об этом еще пожалеешь», – казалось, говорил его взгляд.

XLV

Сен-Ибар

Два дня ушло на то, чтобы зашивать раны на лошадях и людях, подсчитывать потери и изучать географию унижения. Жиль сидел в своем шатре и не выходил. Отец Ортис проводил дни, распевая псалмы под деревом. Жара была гнетущей; стрекот сверчков сводил с ума. Сен-Ибар, этот слабый городишко-крепость, пошатнул их веру. Нормандия думала, что все будет проще.

На второй вечер Жиль созвал совет, и отца Ортиса с Симоном вызвали в его шелковый шатер вместе с его рыцарями и оруженосцами. Присутствовал еще один человек, которого Симон не узнал, – щуплый мужчина с аккуратной черной бородкой. Он сидел в углу, на единственном другом стуле, одетый в цвета дома Тренкавелей и с выражением полного ужаса на лице.

Ночь тяжело дышала; воздух лип к коже, а кусачие насекомые делали всех раздражительными. Жиль сидел в кресле перед столом на козлах, на котором лежала большая карта, прижатая по углам маленькими камнями.

– Господа, позвольте представить вам мсье Робера Марти, до недавнего времени байля Сен-Ибара. Ночью, зная, что его долг – перед Богом, а не перед своим еретическим сеньором, он тайно покинул город и явился к нашим часовым, а они привели его ко мне. Он желает показать нам путь внутрь каструма.

– Слава Богу, – сказал отец Ортис.

– Можем ли мы ему доверять? – спросил кто-то, ночной дьявол с одним глазом и рыжей бородой. Его звали Гуго де Бретон, и он был самым доверенным лейтенантом нормандца. Он хрустнул костяшками пальцев, играя на публику и усиливая угрожающий вид, придаваемый ему увечьем.

Жиль повернулся к Роберу.

– Можем ли мы вам доверять?

– Я отдал себя в ваши руки. Думаете, я бы сидел здесь, если бы собирался вас обмануть? Я знаю, в чем заключается мой долг доброго католика.

– Правда в том, что он видел, что мы сделали в Безье, – сказал Гуго де Бретон. – Он обделался со страху.

– Он теперь один из нас, – сказал Жиль, как снисходительный отец. Он встал и указал на карту, разложенную на столе. – Он принес нам это, карту Сен-Ибара. Он хочет, чтобы мы знали, что есть еще одни ворота, прямо здесь. – Он постучал по бумаге указательным пальцем. – За ними есть тайный ход, который ведет под каструм и вверх к донжону. Робер проведет нас туда. Гуго возьмет половину наших войск и войдет этим путем, чтобы на этот раз мы могли захватить ворота изнутри. Но мы должны сделать это сегодня ночью, прежде чем Робера хватятся. Если они поймут, что их предали, они затопят ход.

– Для чего используется этот ход?

– Это спасательный туннель, который они использовали в прошлом, когда их осаждали люди графа Тулузского. Большинство жителей деревни ушли этим путем после нашей первой атаки. Внутри осталось лишь несколько солдат. Они планируют подождать еще день, а затем тоже бежать.

– Почему он нам это рассказывает? – спросил Гуго.

Жиль бросил Роберу кошелек.

– Он знает, какому господину лучше служить.

– Тот, кто предал однажды, предаст и дважды.

– Как только он проведет нас к воротам, он останется заложником здесь, в лагере. Он знает, что случится, если он нас обманет.

– Наши молитвы были услышаны, – сказал отец Ортис. – Это чудо.

– Жадность – это не чудо, – сказал Гуго. – А лишь неизбежность.

– Готовьте людей. Как только Гуго и его люди захватят ворота, я возьму своих рыцарей и потребую Сен-Ибар для Бога.

«Неужели я единственный в этой комнате, кто не видит тщетности всего этого?» – подумал Симон.

– А что насчет людей внутри? – спросил он. – Что насчет их душ?

Жиль посмотрел на него с изумлением.

– Их душ? Это забота Бога, а не наша.

– Так мы перережем нескольких человек, оставшихся верными своему сюзерену, и вознаградим этого Иуду?

Наступила тяжелая тишина. Отец Ортис уставился на него с изумлением.

– Эти люди выступили против Божьей армии, – сказал Жиль.

– Воинство Божье в Каркассоне, – сказал Симон. – А мы здесь не добились ничего.

Жиль с пинка опрокинул стол.

– Мы избавляем землю от ереси, как просила ваша Церковь! Я-то думал, вы здесь, чтобы наставлять нас в делах веры, отец Жорда? А похоже, теперь нам придется наставлять вас.

Раздался горький смех. Затем он и его солдаты покинули шатер, чтобы взять доспехи и оружие.

Отец Ортис схватил Симона за руку.

– Больше не смей говорить, пока я не позволю! Не забывай, кто здесь наставник, а кто – ученик.

Симон знал, что спорить дальше бессмысленно. Он все еще не мог избавиться от смрада Безье, засевшего в ноздрях: жженая и гниющая плоть, смешанная с конским навозом, и гул мясных мух. Он гадал, сможет ли когда-нибудь.