Текст книги "Стигматы (ЛП)"

Автор книги: Колин Фалконер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 28 страниц)

XCVII

Ансельм обнаружил, что иногда зима в горы приходит медленно; она просачивается в трещины, безмолвная, как иней. Но в ту ночь, когда он вернулся в Монтайе, она нагрянула разом – ледяные ветры, вывшие в соснах, а за ними шквал мокрого снега.

На следующее утро, когда он проснулся, вся долина была укрыта белым одеялом, а воздух был так холоден, что царапал горло, словно бритва. Затвердевшие сугробы намело даже в южный трансепт церкви, где стена была повреждена во время осады.

Он уставился на крышу. В своде от удара камня осталась длинная трещина.

– Зимой я мало что смогу починить, – сказал он Симону. – Но вы же не хотите, чтобы стало хуже. Я могу сделать временный ремонт с помощью подпорок, чтобы она не обрушилась, но мне понадобятся рабочие.

– Думаешь, может? Обрушиться, я имею в виду.

– Не узнаю, пока не поднимусь туда и не посмотрю поближе.

Симон оглядел церковь.

– Посмотрите, что наделали эти еретики! Они даже святых с корбелей сняли. Вот все, что осталось. – Он указал на двух каменных ангелов, стоявших по обе стороны от апсиды.

– Не беспокойтесь, отец. Я вам отстрою новую церковь. – Он перевел взгляд на священника. – Как моя дочь?

– Ей не причинили вреда.

– Я могу ее увидеть?

– Я спрошу отца Ортиса.

– Она долго не протянет в той крысиной норе, куда вы ее бросили, не в такую погоду.

– Закончите свою работу, и ее освободят.

– Моя работа займет месяцы. Я даже к крыше не смогу приступить до весны. Вы позволите моей бедной дочери гнить там до тех пор?

– Это решать отцу Ортису, – сказал ему Симон.

– Она ни в чем не виновна.

– Она приписывает себе чудеса.

– Она говорит, что видела Деву, и иногда молится за людей. Какой в этом вред?

– Не укладывается в голове, что Дева явила себя дочери каменщика, а не мужу ученому, постигшему духовные тайны, который мог бы использовать такое видение на благо всех. Павел пережил свое откровение на пути в Дамаск, и из этого родилось прозрение великого человека и основа нашей Святой Церкви; если бы Господь вместо этого явил себя пастушке, что хорошего вышло бы из этого?

– Отпустите ее, ради всего святого.

– Обещаю, я поговорю с отцом Ортисом ради вас, Ансельм. Это все, что я могу сделать. А теперь принимайтесь за работу. Я предоставлю вам рабочих из числа паломников.

Ансельм смотрел ему вслед. Когда-то он считал отца Жорду хорошим человеком. Но теперь ему казалось, что сердце монаха гнило изнутри, как яблоко, что портится с сердцевины.

*

Симон поднялся по истертым каменным ступеням на барбакан. С приземистого неба срывались редкие снежинки, тая ледяной влагой на его медвежьей накидке. Ветер стонал над стенами, а мороз жег уши.

Далеко внизу он мог различить замысловатые узоры на снегу, оставленные каким-то зверьком. Длинные ледяные пальцы свисали с буковых деревьев.

Еретики говорили, что вся красота мира – иллюзия, что Дьявол создал ее с той же целью, с какой создал телесную красоту: чтобы соблазнить душу и заставить ее цепляться за все преходящее.

Они уговорили Жиля остаться и держать гарнизон в крепости на зиму, но вести из других частей Страны Ок были мрачными. Многие замки, захваченные де Монфором летом, взбунтовались. Пятьдесят его людей попали в засаду на дороге в Кабаре, и их прислали обратно без носов, губ и глаз. Теперь они были островком христианства, окруженным катарами и гоблинами, что обитали в этих оскверненных лесах. Он подумал о Фабриции, дрожащей в своей темнице. Ансельм был прав: она долго не протянет там в такую погоду. Отец Ортис обещал освободить ее и нарушил свое слово.

От горьких раздумий его оторвал звук трубы, прозвучавшей тревогой у главных ворот. По мерзлой дороге зацокали копыта, послышался бряк сбруи. Симон побежал к барбакану, думая, что на них напали, но на плечах приближавшихся воинов были белые кресты, а вели они в поводу вьючных лошадей, груженных припасами. Наконец-то хорошие новости.

Хотя и не совсем. Едва всадники оказались в цитадели и спешились, как начались неприятности. Жиль зашагал по замерзшим лужам с обнаженным мечом.

– Что этот пес делает в моем замке? – крикнул он.

Отец Ортис бросился между бароном и высоким рыцарем, командовавшим подкреплением.

– Что ты делаешь? – спросил отец Ортис. – Он один из нас!

– Он предатель!

– Тебе бы молиться о побольше таких предателей, – сказал Филипп. – Я привел тебе сотню воинов для усиления гарнизона. Или ты предпочитаешь сражаться с солдатами Тренкавеля в одиночку?

Жиль повернулся к отцу Ортису.

– Я видел этого рыцаря на этом самом барбакане, когда мы осаждали крепость! Он тогда сражался на стороне еретиков!

– Я северянин, как и ты. Я оказался здесь в ловушке во время осады, но никогда не сражался против вас. Я сбежал благодаря собственной дерзости и добрался до Тулузы. Думаешь, епископ доверил бы своих людей еретику?

Отец Ортис набросился на Жиля.

– Убери свой меч!

– Я ему не верю!

– Он носит святой крест. Убьешь его – ответишь за это. Приди в себя. Мы окружены врагом, и нам нужен каждый человек, которого мы можем найти. Разве он не рисковал своей жизнью, скача через эти горы, чтобы привести нам подкрепление, в котором мы так нуждаемся? А теперь убери свой меч.

Лицо Жиля вспыхнуло розовым. Он вложил меч в ножны с неохотой человека, отрывающего себе руку. Он не сводил глаз с Филиппа.

– Мы с тобой еще сведем счеты, – сказал он. – Я этого так не оставлю.

XCVIII

Отец Ортис был удивлен, как быстро Ансельм возвел свои леса. Каким-то образом он уже организовал свою толпу воинственных паломников в работоспособную бригаду.

Он стоял в нефе с отцом Жордой и наблюдал за его работой.

– Он проворен для человека своего возраста, – сказал он.

– Как я вам и говорил, отец, он один из лучших. В Тулузе у него была прекрасная репутация. Теперь, когда вы увидели, что он серьезно взялся за дело, я полагаю, вы освободите его дочь, как и обещали.

– Я обещал это рассмотреть.

– Но, отец…

– Тебе еще предстоит научиться добродетели послушания, брат Жорда. Почему ты всегда должен со мной спорить?

– Но я говорил со многими людьми, которые ее знают. Она никогда не утверждала, что творит чудеса. Она не представляет угрозы для веры. Мы должны ее отпустить.

– Разве ты не слышал, как она говорила со мной у ворот? Я не намерен обсуждать это с тобой дальше, брат Жорда. – Он снова обратил свое внимание на каменщика. – Что он там делает, как думаешь? – Он крикнул ему, чтобы тот спускался. Ансельм слез с лесов с легкостью человека вдвое моложе.

«На нем лишь перчатки без пальцев и туника, – заметил отец Ортис. – Кажется, он нечувствителен к холоду».

– Есть проблема, – сказал Ансельм, проворно спрыгнув на пол.

– Какого рода проблема?

– Я осматривал трещины в своде и при этом нашел надпись. Она на латыни, я думаю. Я не могу ее прочесть. Возможно, она священна и ее следует сохранить, но я беспокоюсь, что ее оставили катары.

– Зачем бы им это делать?

Ансельм пожал плечами.

– Я бы хотел, чтобы вы ее увидели. Я никогда раньше не видел надписи в таком неподходящем месте.

К лесам была приставлена деревянная лестница, ведущая на площадку на полпути вверх, а дальше вела веревочная лестница. Отец Ортис поколебался, затем подткнул свою сутану за пояс на талии, как женщина подтыкает юбки. Он последовал за Ансельмом вверх по лестнице. Каркас площадки качнулся под их весом.

Ансельм легко добрался до деревянных досок, перекинутых через свод. Отец Ортис, наконец, с трудом взобрался по веревочной лестнице и присоединился к нему.

Ансельм указал на что-то, вырезанное в камне, на полпути через мостки. Отец Ортис медленно двинулся вперед. Он никогда раньше не был на лесах; он начал потеть, несмотря на холод.

– Смотрите сюда, – сказал Ансельм.

Отец Ортис увидел то, на что указывал Ансельм: крест, вырезанный в камне, а рядом с ним слова: Rex Mundi. Rex Mundi, Царь Мира! Так катары называли Дьявола.

– Это святотатство, – сказал отец Ортис. – Как оно здесь оказалось?

– Я его здесь вырезал, отец.

– Ты? Что ты имеешь в виду?

– Я хотел, чтобы вы это увидели перед смертью. Я хотел, чтобы вы знали, что я думаю о вас и всех таких священниках, как вы.

Отец Ортис уставился на него, сбитый с толку.

– О чем ты говоришь?

– Вы ее никогда не отпустите. Я знаю, что не отпустите. Вы дадите ей сгнить в темнице.

– Конечно, я ее освобожу. Даю вам свое слово. А теперь спустите меня отсюда!

– Высоко, не так ли? Мы так высоко, что почти на небесах. Можем отправиться туда вместе, если хотите.

Отец Ортис оглянулся через плечо. Веревочная лестница казалась такой далекой. Он начал пятиться по доскам назад, тем же путем, каким пришел.

– Подумай о своей душе, Ансельм. Если ты причинишь вред священнику, ты будешь проклят навеки.

– Возможно, оно того стоит.

– Если я умру, она тоже умрет! У нас была сделка, помнишь? – Он увидел Симона далеко внизу. – Помогите! – крикнул он.

– Тоже мне, сделка. Я больше не доверяю ни одному из вас, ублюдков.

Отец Ортис повернулся и бросился к лестнице, но Ансельм был быстрее. Он обхватил его руками и легко удержал.

– Ты будешь гореть за это в аду, целую вечность!

– Вечность того стоит, дьяволов ублюдок. – Леса качнулись и заходили ходуном. – Интересно, кто прав, вы или катары? Кто-то из вас должен быть неправ. Очень скоро мы это выясним наверняка. Больше никаких сомнений, а?

Отец Ортис обмочился. Ансельм брезгливо нахмурился.

– Ну же, чего вы боитесь? Я оказываю вам услугу. Я переношу вас в рай!

– Не надо, – прохныкал отец Ортис.

– Мы отправимся на небеса вместе. Нам ничего не будет больно, разве что когда мы достигнем земли. Это будет быстро, мы ничего не почувствуем. Не совсем та милость, что вы оказали моей бедной Элионоре, не так ли? Попрощайтесь с миром, отец Ортис. Если это и впрямь творение Дьявола, то нам обоим лучше убраться отсюда.

*

Отец Ортис закричал, но недолго. Падая, он задел одного из каменных ангелов, отломив ему крыло и голову. Симону показалось, что, приземлившись, они подпрыгнули на палец от земляного пола.

Мертвые, они образовали на полу ужасную, кровавую картину; отец Ортис лежал внизу, Ансельм – сверху. Одно из сломанных крыльев статуи лежало у черепа отца Ортиса. Голова ангела – у его ног.

Симон вспомнил слова Фабриции: «Ты умрешь в окружении ангелов». Он пошатнулся, а затем побежал за помощью.

XCIX

Тело омыли, облачили в литургические одежды и положили на катафалк в нефе. Его запястья были связаны так, что руки лежали на груди в молитвенной позе, сжимая золотое распятие. Вокруг него зажгли сотни свечей.

Жиль упал на колени, чтобы помолиться за душу отца Ортиса, а когда закончил, встал и подошел к отцу Жорде, стоявшему на страже в тени часовни.

– Ты следующий, – сказал он и вышел.

Филипп вошел, чтобы отдать дань уважения. Осматривая труп, он поднял бровь.

– Он был когда-то очень красив?

– Он был благочестив и не заботился о плоти.

– Тем лучше, видя, что с ней стало. Даже не скажешь, была ли у него борода. Была?

– Небольшая.

– Это может быть и каменщик. Возможно, вы сожгли не то тело. – Филипп взглянул на дверь крипты. Они были совершенно одни. Он достал из-за пояса кинжал и небрежно приставил его к горлу Симона.

– Что ты делаешь? – спросил Симон.

– Где она? – сказал он.

– Это твой план? Перерезать мне горло в крипте?

– За неимением лучшего. Угроза перерезать человеку яремную вену уже срабатывала для меня раньше.

– Она в тюрьме под донжоном, и мое убийство не поможет тебе ее оттуда вытащить.

– Ты очень спокоен для человека с ножом у горла.

– Если бы ты хотел меня убить, ты бы уже это сделал. Полагаю, тебе что-то от меня нужно. И поскольку мы оба хотим одного и того же, я не думаю, что мне стоит тебя бояться.

– Мы оба хотим одного и того же? Ты так думаешь?

– Мы оба хотим, чтобы девушка благополучно выбралась из этой темницы и покинула это место. Не так ли, Филипп?

– Откуда ты знаешь мое имя?

– Я провел несколько часов в компании ее отца, когда мне было приказано вернуть его сюда, в Монтайе. Он был замерзший, скорбящий и несчастный, и чувствовал потребность излить душу. Он рассказал мне все о тебе, о том, как Фабриция возлагала большие надежды на некоего дворянина из Бургундии. Он думал, что ты мертв или бросил ее. Вижу, он ошибался в обоих случаях.

Филипп убрал кинжал за пояс.

– Ты знал, кто я, когда я прибыл в замок?

– Конечно.

– Ты мог бы предать меня отцу Ортису и тому другому альбиносу-ублюдку.

– У меня не было никакого интереса тебя предавать.

– Почему ты хочешь помочь девушке?

– Не все священники подобны отцу Ортису.

– Нет, все.

– Что ж, тогда, возможно, я не очень хороший священник. Она несправедливо обвинена.

– Когда это справедливость волновала клирика? Тут что-то большее.

Симон опустил глаза.

– Возможно, она сама тебе расскажет, когда вы будете далеко отсюда.

Филипп поднял бровь.

– Да неужели, не похож ты на такого. Скорее любитель мальчиков, чем любовник, если не возражаешь.

– Как ты планируешь ее вытащить?

Филипп пожал плечами.

– У тебя есть деньги?

– Немного.

Симон протянул руку.

– Дай их мне. Я подкуплю ее тюремщика.

– Почему ты просто сам не прикажешь ее освободить? Разве ты не можешь теперь, когда тот мертв?

– Тюремщик – человек барона. Он падок на золото, а не на приказы, особенно от священника. Ты знаешь какой-нибудь выход из этого места, кроме как через главные ворота?

– Один. Сомневаюсь, что новые хозяева уже его обнаружили.

– Где?

– Под конюшнями. На торцевой стене есть железная решетка; если на нее нажать, она ведет в помещение, которое можно принять за кладовую. Но оттуда ведет другой туннель, и он спускается под замком в пещеру.

– Хорошо, оставь это мне. Проведи время в молитвах, подальше от сеньора. Я найду тебя сегодня вечером после повечерия. Будь готов к отъезду.

Филипп решил ему довериться, потому что у него не было выбора. По привычке он осенил крестным знамением тело отца Ортиса и покинул крипту.

C

Мертвая женщина была лагерной потаскухой, и по ней никто не будет скучать.

Она лежала в углу церкви, как груда тряпья. Одному Богу известно, какая гниль или болезнь ее сгубила, хотя когда-то она, должно быть, была достаточно миловидной. Она пробормотала последнюю исповедь, хотя была так слаба, что он едва мог ее расслышать. Он все равно отпустил ей грехи; скоро она станет проблемой судьи куда более глубокого, чем он.

Когда ее последний хриплый вздох замер, он совершил крестное знамение и поднялся на ноги.

– Что нам с ней делать? – спросил один из солдат.

– Отнесите ее в крипту.

Два солдата переглянулись. Один ухмыльнулся, другой покачал головой; печально было видеть, как низко, должно быть, пала репутация церковнослужителей, если они подумали, что он намеревается осквернить труп. Впрочем, его больше не волновало, что о нем думают такие люди.

*

Неподалеку от него Филипп стоял на коленях перед святилищем Мадонны в трансепте, глядя на пятна крови на земле. Часть ее брызнула на колонны. Фабриция всегда описывала своего отца как доброго великана; но такая доброта непостоянна, подумал он. Они довели беднягу до безумия. «Бойся человека, которому нечего терять».

Он думал о Фабриции, о том, что она, должно быть, страдает. «Еще несколько часов, – подумал он, – потерпи». Сегодня вечером он вытащит ее из той могилы, в которую ее похоронили. Он не допускал мысли о неудаче. Он подвел слишком многих людей в своей жизни. Не в этот раз.

– Так ты вернулся? – Он поднял глаза. Это был Лу. – Каменщик убил священника. Я был здесь. Я все видел.

– Он был храбрым человеком.

– Он был сумасшедшим. Ты вернулся за мной?

– За женщиной.

– Ты собираешься вытащить ее отсюда?

– Сегодня вечером. Хочешь пойти с нами?

– Ты это говоришь только потому, что если не возьмешь меня, я могу рассказать Жилю все, что о тебе знаю.

– Это правда. Но я также обязан тебе жизнью. Я этого не забыл.

Лу опустился на колени рядом с ним. Он уставился на изображение Мадонны на стене.

– Значит, ты не уйдешь без меня?

– Жди у конюшен сегодня вечером после повечерия. Даю тебе свое слово.

– И ты должен его сдержать, сеньор. Пожалеешь, если не сдержишь.

Филипп смотрел, как он ускользает. Неужели мальчишка ему угрожал? Возможно, ему следовало послушать Рено в ту ночь у дороги. «Сеньор, это плохая затея».

*

Симон отвел тюремщика, Ганаша, в сторону. Человек этот не был, как он предполагал, полным скотом. От его дыхания несло чесноком, а зубы были гнилыми, но он знал цену монете-другой.

Симон также видел, что Ганаш его боится, поэтому он вперил в него взгляд, давая понять, что может быть ничуть не менее безжалостным, чем его предшественник, отец Ортис.

– Не пророни об этом ни слова, иначе тебе придется плохо. Я об этом позабочусь.

– Отец, я честный человек, – сказал Ганаш, не в силах оценить иронию этого заявления. – Вы можете на меня положиться.

«Мне нужно полагаться на тебя всего несколько часов, – подумал Симон. – После этого это уже не будет иметь значения».

*

Несколько часов спустя Ганаш отодвинул засов люка, и Симон спустился в яму.

Он поднял факел и в свете свечи изучал бледный скелет перед собой. Она была покрыта грязью и язвами.

Он почувствовал, как его дух рвется, словно пергамент.

– Снимай одежду, – сказал он.

Она подняла руки, чтобы закрыть глаза, факел ослеплял ее.

– Отец Жорда?

– Снимай одежду, – повторил он. Он дал ей шерстяную тунику, плащ и сапоги. – Надень это. Одевайся, быстро.

Она возилась с гнилыми тряпками, в которые была одета, но отупляющий холод делал ее пальцы неуклюжими.

– Отвернись, – сказала она. Она надела новое одеяние и плащ, которые он принес. Плащ был из медвежьего меха и с капюшоном. Он был таким теплым; она не чувствовала тепла с тех пор, как ее сюда бросили.

– Нам нужно спешить, – сказал он.

– Что происходит? Куда вы меня ведете?

– Прочь отсюда.

– Отец Ортис меня освободил?

Как он мог ответить на ее вопрос, не рассказав ей всего? Вместо этого он опустился на колени перед ней.

– Ты часто думаешь о том, что мы сделали в тот день?

– Иногда, – сказала она.

Он поднял свою сутану.

– Смотри, – сказал он. – Сюда. Что ты видишь?

Он поднес факел, чтобы она могла видеть. Ее стошнило, и она отвернулась.

– Я хотел жить целомудренной жизнью, как Христос, но мысли о тебе преследовали меня днем и ночью, даже после того, как я исповедался настоятелю. Я пытался очиститься через боль. Я хлестал себя по спине до крови, но все равно думал о тебе, во время молитвы, во время пения псалма. Даже после того, что я сделал, я знал, что это неправильно, но вскоре я захотел сделать это снова. И тогда я сделал это. Я думал, что, удалив свой самый мерзкий член, я освобожусь, чтобы исполнять почетные обязанности своего сана. Я сделал это для Бога, и я сделал это, чтобы освободиться от тебя.

Он покачал головой.

– Я чуть не умер. Я провел месяцы в лазарете. Даже сейчас рана причиняет мне боль каждый день, и я не могу нормально мочиться. Так что теперь ты видишь, как никто другой, я понимаю, что такое истинное покаяние. – Он опустил свою рясу. – Я думал, после этого я освобожусь от мыслей о женщинах. И все же с того момента, как я снова тебя увидел, старые желания вернулись, хотя у меня больше нет плоти, чтобы их удовлетворить. Так скажи мне, Фабриция, это та любовь, о которой поют трубадуры? Ибо хотя я никогда больше не смогу обладать тобой, я не могу видеть, как ты страдаешь, и я поставлю на кон свою жизнь, чтобы сохранить твою.

Он встал.

– В церкви существует великая мерзость евнухов, и мне приходилось хранить эту тайну. Только настоятель и эскулап-целитель в Сен-Сернене знали об этом. Но они молчали ради меня, а теперь они оба мертвы.

– Неужели это такой грех – желать женщину, Симон?

– Это уводит нас от Бога. Даже ваши Добрые люди с нами в этом согласны.

По лестнице в темницу спустился еще один монах, перекинув через плечо тело в льняном саване. Он сбросил труп на пол и откинул капюшон.

– Филипп!

Он обнял ее.

– Видишь? Я не мертв. Никто не стрелял в меня из лука. Твои сны – это просто сны. – Он подхватил ее на руки. – Вытащим ее отсюда, – сказал он Симону.

Симон подошел к телу лагерной потаскухи и снял с него саван. Теперь, если Жиль и вспомнит, что бросил в темницу молодую женщину, его будет ждать ее труп; Ганаш за одну ночь заработал жалованье за два месяца, а мертвая девица – отпущение грехов. Интересы всех были соблюдены.

*

Лютый холод пробирал до костей; пахло древесным дымом, нечистотами и резкой вонью лошадей из конюшни. Филипп держался в тени, подальше от глаз ночной стражи. Конюшонок подскочил, когда услышал их, но Симон бросил ему несколько монет и велел спать дальше.

Лу уже ждал, возникнув из темноты и увязавшись за ними.

– Куда мы идем? – спросил он.

– Увидишь.

– Что он здесь делает? – спросил Симон. – У меня нет для него лошади.

– Она ему и не нужна. Поедет со мной. – Филипп толкнул решетку.

Симон поднял факел, нашел вход в туннель и начал спускаться. Им нужно было торопиться, на случай если конюшонок решит поднять тревогу.

– Мы возвращаемся в твой замок в Бургундии? – спросил Лу.

– Нет, парень, туда нам дороги нет.

– Почему?

– После такого Церковь меня не простит, уверяю тебя.

– Тогда что ты будешь делать?

– Стану файдитом, полагаю. Отправлюсь в Каталонию. Работу солдата я всегда где-нибудь найду.

– Ты и вправду откажешься от своего замка и земель? Ради этой женщины? И это то, что ты мне предлагаешь? Жизнь, как у меня была прежде?

– Я тебя не брошу, Лу, я дал тебе слово. Я обязан тебе жизнью. Но я не обещал тебе жизнь в замке, я обещал лишь, что не оставлю тебя.

Лу замолчал. В одно мгновение он был здесь, семенил рядом с ними в темноте, а в следующее – его уже не было.

*

В пещере их ждали две лошади. Они беспокойно переступали с ноги на ногу, их дыхание поднималось густыми облаками.

Филипп помог Фабриции сесть на одну из лошадей.

– Всего две лошади? – спросил он Симона. – Ты не едешь с нами?

– Я священник, я посвятил свою жизнь божественному. Куда мне идти?

– Мальчишка проболтается. Он тебя предаст.

– Если мне суждено быть проклятым, то на этот раз я буду проклят как мужчина, а не как его половина.

– О чем ты говоришь?

– Она тебе расскажет, – сказал Симон. – А теперь ступайте, пока кто-нибудь не поднял тревогу.

Фабриция протянула ему руку; Симон взял ее и поцеловал ей пальцы.

– Ступай с Богом, – сказал он.

Филипп вскочил на другую лошадь и понукнул ее вперед. Ветер стонал в устье пещеры, принося с собой вихри льдинок.

– Прощай, священник, – сказал Филипп.

– Dieu vos benesiga, – повторил Симон и скрылся в темноте.