Текст книги "Стигматы (ЛП)"

Автор книги: Колин Фалконер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 28 страниц)

LXXXV

«Вот так мы и сидим на ветру под проливным дождем, – подумал Симон, – наша кожа задубела, как от этого бесконечного лета, и мы гадаем, где же все пошло не так. Лично я рад, что больше не будет ни увечий, ни резни».

Ветер рвал тонкий шелк шатра и грозил сдуть их всех в ущелье.

Сам Симон де Монфор сидел во главе стола. Он выглядел на все свои сорок девять лет, седобородый и мрачный, с лицом, о которое можно было колоть орехи. Говорили, он не был обычным христианским рыцарем, таким человеком, что сохранит добродетель даже в бочке с блудницами. Но, по всем отзывам, силен, как бык, и с такой же волей.

Отец Ортис объяснял ему превратности их кампании, приписывая Богу каждую победу и возлагая вину за каждую неудачу на Жиля де Суассона. Как бы ни рисовалась картина, Симону было ясно, что крестовый поход превращается в хаос. Де Монфор, может, и был провозглашен новым господином земель Тренкавелей, но это не делало его их хозяином. Теперь, когда приближалась зима, а герцог Бургундский и граф Неверский ушли домой со всеми своими солдатами, у де Монфора было не более тридцати рыцарей и их свиты, чтобы сдерживать и завоевывать юг Франции.

– Я намерен осадить катарскую крепость Кабаре, – сказал де Монфор. – Я не могу этого сделать, пока не буду уверен, что не подвергнусь атаке с тыла. Это значит, что мы должны овладеть этой крепостью.

– Теперь, когда у нас есть требушет, – сказал Жиль, – я гарантирую, что мы обрушим западную стену до Дня всех усопших.

– Если бы вы не потеряли первый, крепость была бы уже нашей, – сказал отец Ортис.

Жиль смерил его ядовитым взглядом.

– Ни один полководец не мог предвидеть столь дерзкой вылазки.

– Задача хорошего полководца – как раз и предвидеть ходы противника.

– У нас нет времени на препирательства, – сказал де Монфор. – Что сделано, то сделано. Бог испытывает нас, но он непременно дарует нам победу, если мы сохраним веру.

– Аминь, – произнес отец Ортис.

– Мне нужно больше людей, чтобы штурмовать стены, – сказал Жиль.

– У меня нет больше людей, – ответил де Монфор. – Многие из тех, кто шел с нами из Лиона, поспешили домой с первым же холодным ветром. Только на прошлой неделе еще два графа и даже два епископа оставили наш святой поход из-за дождя. У меня едва хватает воинов, чтобы оставить гарнизоны в уже завоеванных замках. Побеждать придется теми силами, что есть.

Симон гадал, как Жиль отреагирует на эту новость. Он отслужил свои сорок дней крестового похода и мог бы с почетом вернуться в Нормандию, обеспечив себе место в раю, если бы пожелал. Но он не выказывал и тени усталости от осады. Симон догадывался, что для него это стало делом личной чести, а может, даже мести. Он останется здесь, пока Монтайе не превратится в руины.

– Я предлагаю начать переговоры, – сказал де Монфор.

– В этом нет нужды. Если вы только проявите терпение.

Де Монфор поднялся на ноги.

– У меня нет времени на терпение. Я здесь исполняю Божье дело! Вся Церковь молится за меня. Нам нужна их сдача, сейчас же. Добудьте ее для меня, любым способом.

Симон мало что смыслил в ратном деле, но одно он знал твердо: законы войны требовали от осаждающих щадить жизнь любого гарнизона, сдавшегося на их милость. Жилю это было не по нутру, не сейчас.

– Я пришел сюда убивать еретиков, – сказал Жиль, – а не вести с ними переговоры.

– Если вы отпустите их сейчас, – сказал де Монфор, – это не будет иметь значения, ибо мы поймаем их позже. В конце концов, правосудие восторжествует. Поверьте мне. Но сейчас мне нужен Монтайе.

– Кроме того, лишь немногие из тех, кто внутри цитадели, – еретики, – заметил Симон, выбрав момент, чтобы высказаться. – Многие – добрые католики.

– Добрый католик не защищает ересь! – крикнул Жиль. – Для меня они все – дьяволопоклонники, и они должны за это пострадать.

Де Монфор повернулся к отцу Ортису.

– Что вы скажете на это?

– Я думаю, что предложение вырезать всех в крепости – едва ли хорошая основа для переговоров.

– Согласен, – сказал де Монфор и посмотрел на Жиля. – Вы это слышите, мой сеньор?

– Так вы отпустите их всех на свободу?

– Пусть те, кто любит Церковь, принесут ей клятву верности, и да, мы их отпустим. Тех, кто этого не сделает, мы сожжем.

– Это смехотворно! – крикнул Жиль. – Человек присягнет своему ослу, если это спасет ему жизнь!

– Если вы так думаете, – сказал отец Ортис, – то вы недооцениваете этих людей. Истинные еретики скорее взойдут на костер, чем отрекутся от своей безбожной веры. Именно это и делает их столь мерзкими и опасными.

Еще один порыв ветра, и фиолетовый шатер Жиля едва не рухнул. «Давайте уже договоримся и покончим с этим, – подумал Симон. – Я не выдержу и дня в этой гнусной стране».

– Значит, решено, – сказал де Монфор. – Отправьте им гонца под белым флагом с сообщением, что мы желаем переговоров.

– Я не стану говорить ни о каком мире с этими псами, – сказал Жиль.

– Тогда пусть это сделают ваши священники. – Он повернулся к монаху. – Вы сможете найти способ передать Монтайе в мое владение, отец Ортис?

Диего улыбнулся.

– Если на то будет воля Божья, – сказал он.

LXXXVI

– Сегодня всадник из лагеря крестоносцев приблизился к главным воротам под белым флагом. Они просят о переговорах.

– Значит, мы их дожали! – воскликнул Ансельм. – Они бы не стали торговаться, если бы не были на пределе!

Раймон пожал плечами.

– Но ведь… и мы тоже.

Он оглядел троих мужчин, которых пригласил в свои покои на совет. Они должны были выразить мнение остальных: Наваррского, командира наемников; Беренжера, гиганта-каменщика, ставшего представителем беженцев и знавшего теперь каждый камень и каждый кирпич в замке; и бюргера Жоана Бело в его шелковых штанах, который ратовал за перемирие и имел много сторонников среди горожан.

– Надо выслушать, что они скажут, – произнес Наваррский. – У нас не хватит людей, чтобы отразить еще один штурм.

– Да у них и самих не хватит людей на штурм, – сказал Ансельм. – Всякий видит, как поредели их ряды с конца лета.

– Ты каменщик, а не солдат. Откуда тебе знать, на что способна их армия? – Наваррский повернулся к Раймону. – Зачем ты его слушаешь?

– Я согласен с капитаном, – сказал Бело. – Давайте выслушаем, что они скажут. В конце концов, они говорят, что это война против ереси, а не против нас.

– Конечно, это война против нас! – крикнул Ансельм. – Посмотрите, что они сделали в Безье, в Каркассоне!

– А почему бы нам не предложить им еретиков в обмен на мир? – сказал Бело. – Посмотрим, что они на это ответят.

Ансельм бросился на него, и Наваррскому пришлось встать между ними. Раймон вскочил на ноги.

– Господа!

– Здесь нет еретиков! – кричал Ансельм. – Есть только мы, альбигойцы, и захватчики! Как ты можешь говорить такую мерзость! Катары были нашими соседями всю нашу жизнь, и какой вред они нам причинили? И ты их предашь?

– Ты так говоришь лишь потому, что твоя жена сама еретичка, – усмехнулся Бело.

– Предательства не будет, – сказал Раймон. – Либо мы все спасемся, либо никто.

Донжон содрогнулся, когда еще один камень с грохотом ударил в стену. Кто-то где-то закричал.

– Если эта стена рухнет, мы погибли, – сказал Наваррский.

– А что насчет барона де Верси? – спросил Ансельм. – Есть новости?

Раймон покачал головой.

– Он мертв, – сказал Бело. – Или, если он и прорвался через ряды крестоносцев, в чем я сильно сомневаюсь, то сейчас он уже в Бургундии, пирует за своим столом и считает себя самым удачливым человеком на свете.

– Мы должны вести переговоры, – повторил Наваррский.

– Хорошо, – сказал им Раймон. – Треть гарнизона мертва от болезней или в бою. Еще треть больна лихорадкой. Мы зарезали всех животных, и у нас заканчивается свежее мясо. Выбор у нас невелик. Послушаем, что скажут крозатс.

*

Солнце стояло так высоко, что било прямо в лицо Фабриции через высокое окно; свет, словно гвозди, впивался в глаза. Мать звала ее вставать с постели и помогать с утренним костром.

По крайней мере, голос был как у матери, но на ней был черный капюшон, так что это не могла быть она. Пейре был тут же, рядом. «Не забудь крест», – сказал кто-то. Это был отец Марти. У него был раздвоенный хвост, как у Дьявола.

«Она умирает», – сказал кто-то другой.

Ей дали воды, а потом она пошла в лес собирать травы. Там был луг с маргаритками, но люди все время мешали ей, давая чинить для них всякое: руку, печень, ногу. Она пыталась пробиться сквозь них.

Волк показал ей глубокую рану на шее от удара мечом и попросил положить туда руки. Но когда она протянула их, волк превратился в солдата и попытался ее задушить. Она открыла глаза, чтобы убежать от него. Пылинки, каждая размером с камень, плавали вокруг нее, и когда они опускались, пол дрожал.

Она так устала. Ей нужно было спать. Филипп держал ее за руку. У него в груди торчала стрела.

– Когда ты вернешься? – спросила она.

– Я никогда не вернусь, – ответил он.

– Фабриция, – сказал Ансельм. Она почувствовала, как он гладит ее по лицу. – Ты была очень больна, – сказал он.

– Ты здесь?

– Я здесь.

– Ты – сон?

– Не сон, – сказал он. Она ждала, что он превратится в дьявола, или змею, или шипы, но он не превращался. Она снова уснула.

Когда она проснулась, то увидела, как тень отделилась от одного из тел, лежащих рядом с ней. Она присоединилась к другим, собравшимся в углу. Они чесали в затылках и гадали, куда идти. Кто-то вынес их тела, и они последовали за ними. Ей хотелось пойти с ними, но плоть была слишком тяжелой и не пускала ее.

Отец ее сказал:

– Она вся горит. Будто у очага сидишь.

Когда она снова очнулась, ей показалось, будто она лежит в чем-то жирном, все было мокрым и вонючим. Она попросила воды, и человек в черной рясе дал ей чашку и сказал:

– Выглядите гораздо лучше. – Она была голодна. Она потянулась к кресту на шее и вспомнила, что его нет.

– Филипп, – сказала она.

LXXXVII

Симон выехал из лагеря вместе с отцом Ортисом. Де Монфор стоял у своего шатра, уперев руки в бока, и смотрел им вслед. Жиль даже не потрудился встать с постели. Он плохо спал. Симон часто слышал, как тот стонет и что-то кричит по ночам. «У него беспокойные сны», – сказал ему отец Ортис. «Если бы комендант Монтайе знал, в каком состоянии наш союз!» – подумал Симон.

Среди руин бурга все еще лежали трупы после атаки в первый день осады, многие – уже обугленные скелеты. Другие, после недавнего штурма, раздулись и посинели, их внутренности были разбросаны по полуострову падальщиками. Стервятники смотрели на него с презрением.

Защитники Монтайе выстроились на стенах и барбакане, наблюдая за их приближением. Штандарты Тренкавелей развевались на ветру над почерневшим от копоти надвратным домом. Главные ворота со скрипом отворились.

Трое всадников выехали под золотисто-черным знаменем Тренкавелей. Неужели это их предводитель? Он выглядел таким молодым.

Они остановились в дюжине шагов от них. Всадник во главе – совсем еще мальчик, по сути, – поднял руку. Симон заметил, что у него один глаз голубой, а другой зеленый. Удивительно.

– Я Раймон Перелла, – сказал он. – Я сенешаль Монтайе.

– Я отец Диего Ортис. Это отец Симон Жорда.

– Почему де Монфор не здесь?

– Он послал нас вести переговоры от его имени, ибо это дело не военное, а церковное.

– Неужели? Мы здесь, чтобы говорить о религии? Тогда почему вы не швыряете в нас святые Библии из своих осадных машин вместо камней?

– Мы желаем предложить вам милость.

– Я собирался предложить вам то же самое. Вам, похоже, холодно в ваших палатках, а скоро пойдет снег. Если вы уйдете сейчас, я обещаю не гнаться за вами и не перерезать вас, как псов.

Отец Ортис улыбнулся.

– Ну, вы же знаете, что этого не случится. Через несколько дней наш требушет обрушит ваши стены, и тогда вы непременно будете молить о нашей милости. Мы здесь ради святого дела Божьего. Почему вы закрыли перед нами ворота?

– Если вы здесь по делам Божьим, почему вы привели с собой армию?

– Мы здесь, чтобы искоренить ересь.

– Ересь? В Монтайе нет еретиков. Мы все добрые христиане.

– Если так, впустите нас в свою крепость, и мы все вместе отслужим мессу, а затем оставим вас в покое.

– А если нет?

– Симон де Монфор хочет этот замок. У него на подходе из Каркассона еще осадные машины, чтобы его захватить. Не стоит недооценивать его решимость добиться своего. Но если вы договоритесь с ним, он будет милостив, ибо он здесь по делам Папы. Если вы все добрые католики, как вы говорите, чего вам бояться?

Симон увидел колебание молодого человека. «Вам нужно продержаться всего несколько дней, – подумал он. – Если бы вы только знали!»

Он поднял глаза на барбакан и увидел женщину с рыжими волосами.

– Каких условий вы ищете?

– Вам всем будет позволено уйти со всем имуществом, которое вы сможете унести с собой. Никто не пострадает. Де Монфору нужна крепость, а не ваши жизни.

– Как мы можем вам доверять?

– Я – человек Божий.

– Вот именно. В Безье тоже были люди Божьи.

– Эти люди не имеют никакого отношения к Безье.

Снова колебание.

– Куда нам идти? – сказал Раймон Перелла, словно размышляя вслух. – Приближается зима.

– Вы могли бы пойти в Нарбонну. Они присягнули на верность Церкви и живут там в мире. Такова могла бы быть и ваша счастливая участь, если бы вы не закрыли перед нами ворота.

– Вы клянетесь, что никто не пострадает?

– Даю вам слово человека Божьего.

– Хорошо. Я представлю ваше предложение добрым людям Монтайе.

– У вас есть время до завтрашнего рассвета, но если мы не получим ответа к тому времени, де Монфор поклялся, что бомбардировка возобновится.

Они поехали обратно к своим позициям. Симон подождал, пока они не окажутся вне пределов слышимости, затем откинул капюшон и крикнул:

– Вы солгали ему! Это не то соглашение, которое нам было поручено заключить!

– Не смейте меня отчитывать, брат Жорда. Вы слышали, что он сказал. Все в Монтайе – добрые христиане, и если это правда, они уйдут свободными.

– Вы не упомянули клятву, которую они должны принести сначала.

– Разве? Вы, должно быть, ошибаетесь, ибо я уверен, что упомянул.

Он поехал вперед. Симон оглянулся на Монтайе, и на мгновение голос прошептал ему: «Вернись и предупреди их». Но он был уверен, что это голос Дьявола, и потому проигнорировал его.

И все же в ту ночь он не спал. Ему казалось, что, несмотря на все его благочестие, он становится тем, кем не хотел быть.

LXXXVIII

Отцу Ортису сегодня утром, казалось, было очень больно. Он обмакнул корку хлеба в вино и поморщился от боли в ноге. У него ревматизм, сказал он. Он с трудом пытался сменить позу, но когда Симон попытался помочь ему встать, он оттолкнул его.

– У меня лишь немного затекли суставы, я не немощен!

Зима была уже близко. Туман спускался в долину, словно зловещее присутствие. С холста их шатра капал мокрый снег.

Симон вздрогнул от близкого звука трубы. Этим утром воины впервые за много недель проявили рвение; их заверили, что они провели последнюю ночь, сбившись в кучу в протекающих палатках. «Вы одержали славную победу для Христа», – сказал им де Монфор.

– Почему ты мрачен? – спросил отец Ортис. – Это день ликования. Они открывают нам ворота. Бог даровал нам еще одно чудо.

– Разве это чудо, отец Ортис, когда вы лжете?

– Что вы хотите мне сказать, брат Жорда?

– Вы сказали их командиру, Раймону Перелле, что они не пострадают.

– При условии, что они присягнут на верность Церкви и символу веры.

– Вы забыли сообщить ему об этом условии. Не все из них это сделают, не так ли? Не все они верны Церкви.

Отец Ортис с силой ударил ладонью по столу.

– Если они не могут исповедовать верность Божьей Церкви, то они не достойны ваших жалких слез! Почему вы должны беспокоиться о безбожниках? Осудит ли меня Бог, если такие люди будут обмануты? Я не понимаю вас, брат Жорда. Мы здесь творим дело Божье, а вы говорите со мной как юрист!

– Они заключили с нами мир, потому что вы их обманули.

– Если эти люди сознательно укрывают тех, кто вредит Богу, то они вредят нашей Церкви и должны быть приведены к покорности любыми средствами, какие мы можем измыслить! Они защищают тех, кто плюет на крест, они называют содомитов, богохульников и дьяволопоклонников своими соседями! Но я буду милостив к ним и дарую им жизнь, хотя, будь я справедлив, они все сгорели бы в этот день вместе с еретиками, которые являются врагами Божьими!

Симон знал, что спорить дальше бесполезно, он и так уже сказал слишком много. И кроме того, возможно, отец Ортис был прав; в битве между добром и злом священник Божий не всегда мог соблюдать тонкости. Они, как он сказал, вели войну с Сатаной и не могли позволить себе быть слишком деликатными.

Он вышел из шатра. Мир был влажным и капающим. Брызги дождя хлестнули его по лицу. Воины в полных доспехах бежали беглым шагом; рыцари звали своих коней; слышался лязг стали, когда готовили пики, мечи и копья. Горстка паломников, что еще оставалась с ними, собралась, чтобы петь Veni Sancte Spiritus. Какая жалкая кучка, все сбились под высоким деревянным крестом, мокрые и дрожащие.

Де Монфор уехал на рассвете, чтобы продолжить свой квест – быть везде в Стране Ок одновременно. Теперь, когда перемирие было заключено, у него нашлись дела в другом месте. Как только он уехал, Жиль вновь обрел энтузиазм в защите Христа. По его приказу оборванных мальчишек послали собирать хворост, чтобы начать строить костер для нечестивых, в тот самый миг, как распахнутся ворота.

*

Фабриция стояла с отцом на крепостной стене, глядя, как крестоносцы снимают лагерь и приближаются к воротам. Раймон в окружении горстки своих оборванных рыцарей и шевалье ждал верхом в цитадели. Наемники и пехотинцы стояли за ними, ряд за рядом, привратники ждали его сигнала. «Когда они увидят, как мало нас осталось, – подумала она, – то пожалеют о своей дешевой сделке».

– Неужели все кончено? – спросила она.

– Будем надеяться, – ответил Ансельм. – Но я на всякий случай исповедался священнику.

– Нам всем обещали безопасный проход.

– Когда это свершится, тогда и поверю.

Она посмотрела вниз, на ступени церкви, на жалкую кучку бюргеров и пастухов, вцепившихся в свои убогие узелки; после пережитого в этом аду богач был едва отличим от бедняка. Она увидела Добрых людей, стоявших чуть поодаль в своих черных капюшонах, среди них – ее мать.

Ансельм взял ее за руку. Раймон подал знак. Ворота со скрипом отворились.

*

Войдя в ворота, Симон упал на колени в благодарственной молитве, сжимая в пальцах деревянное распятие на шее. Он поднял глаза на барбакан. И увидел женщину с поразительными рыжими волосами и яркими зелеными глазами. Он услышал голос, свой собственный, из далекого прошлого: «Фабриция Беренжер, я думаю о вас денно и нощно. Не могу думать ни о чем другом. Я весь в огне».

«Ад, – подумал он, – не обязательно топить углем и пылающей серой. Он может быть холодным и мокрым от дождя; сожаление и ненависть к себе служат не хуже любых дьявольских вил, а истерзанный разум мучит не меньше, чем истерзанная плоть».

LXXXIX

– Муж.

Ансельм удивленно обернулся.

– Я тебе больше не муж, – сказал он Элионоре.

– Да, конечно, я не имею права так тебя называть. – Но она все равно взяла его руку и удержала. – Dieu vos benesiga, Ансельм. Да благословит тебя Бог и да приведет к доброму концу, в их религии или в нашей.

Ансельм попытался вырвать руку, но она крепко держала.

– Ты был хорошим мужем, и я благодарю тебя за всю твою доброту. Прости, что я разочаровала тебя под конец. Но теперь мы прощаемся. Мы больше никогда не увидимся здесь. Хотя, возможно, на небесах, ибо именно туда я скоро отправлюсь. – Она повернулась к Фабриции, обняла ее. – Прощай, сердце мое.

Отец Виталь принимал поклонение десятков крезенов. Фабриция поняла, что сейчас произойдет.

– Нет, мама. Пожалуйста, не позволяй им сделать это с тобой.

– У меня нет выбора. Все в порядке, я готова. Ты ведь не думаешь, что они нас отпустят, правда?

Жиль де Суассон въехал в цитадель, его рыцари и шевалье следовали за ним, его белый дестрие вскидывал голову, противясь узде. Толпа отхлынула, чтобы не попасть под копыта. Отец Ортис ехал позади, высоко подняв медный крест.

Пехотинцы ворвались следом и стали проталкиваться сквозь толпу с пиками и копьями. Совершенные были заметной мишенью и не сопротивлялись аресту. Через мгновение солдаты заковали их в кандалы и погнали к воротам.

Наемников и рыцарей Раймона с их воинами быстро разоружили. Их оружие свалили в кучу посреди двора.

– Что вы делаете? – крикнул Раймон. Он указал на Ортиса. – Вы обещали нам всем безопасный проход!

– Ты сказал, что здесь все христиане! – Он указал на Добрых людей. – Так кто же они? Ты тоже мне солгал!

– Это предательство!

– Клятва имеет силу лишь между христианами. А эти дьяволы… – он указал на закованных в кандалы катаров, которых теперь выводили за ворота, – …эти – не христиане. – Отец Ортис развернул коня. – Я проведу тщательное расследование среди всех здесь присутствующих во благо ваших вечных душ. Всякий, кто подверг свой дух опасности ереси, должен принести мне полную и чистосердечную исповедь и взамен будет вновь принят в лоно Святой Церкви и получит снисхождение. Каждый из вас принесет клятву верности Христу, и после этого мы будем милостивы, хоть вы и подняли против нас оружие и укрывали этих безбожных тварей, которых вы называете Совершенными. На этом условии вам будет позволено уйти отсюда невредимыми!

Элионора споткнулась, когда ее толкали к воротам. Когда она упала, один из солдат с силой опустил пику ей между лопаток. Она закричала от боли. Ансельм взревел и ринулся сквозь толпу. Увидев приближение этого гиганта, солдат отступил, но Жиль опередил его и преградил ему путь конем. Он без колебаний сбил его с ног плашмя мечом. Всех остальных согнали на другую сторону площади, ожидать допроса.

*

Добрые люди вывели за ворота под охраной пехотинцев-крестоносцев. Симон вел их, сидя на сером мерине. Костер из хвороста, соломы и смолы был уже готов. Катаров быстро сковали вместе железными цепями.

Когда все было готово, еретиков согнали в центр костра. Симон увидел, что среди них была женщина. Он не ожидал, что придется сжигать женщин.

Им дали возможность отречься и вернуться ко Христу, но это была лишь формальность. Один из солдат поднес головню к соломе. Симон начал вслух читать из своего молитвенника, возвышая голос над треском смолы. Женщина закричала. Он с трудом сглотнул, во рту пересохло. Он понял, что ему придется выкрикивать молитвы, перекрывая их предсмертные муки. Несколько человек, несмотря на тяжелые цепи, попытались вырваться из пламени, и солдаты пиками швырнули их обратно в огонь.

«О Боже, прости меня».

Порыв ледяного ветра раздул пламя, и на мгновение он увидел женщину и ее спутников, корчившихся в горящей одежде. Затем ветер дунул в другую сторону, и их всех накрыло удушливым черным дымом. Даже солдаты были вынуждены отступить.

Он прикрыл лицо рукой, защищаясь от жара. Его мерин бил копытом, встревоженный пламенем. Он пропел еще несколько слов во славу Божью, а затем решимость покинула его.

Ему хотелось заткнуть уши, чтобы не слышать криков, но он знал, что солдаты смотрят на него. Он старался сохранять самообладание, но крики не прекращались. Он не мог поверить, как долго горит человек. Почему они не могли умереть, почему должны были так визжать?

Он впервые присутствовал на сожжении, никогда прежде не вдыхал запаха паленой плоти и не слышал, как человеческий жир шипит в огне. Он никогда не видел, как от жара лопается человеческая ступня, и кости вылетают в огонь.

Но наконец все было кончено, хвала Господу нашему Иисусу Христу. Он смотрел на чернеющие тела, жарившиеся в пламени, и прижимал плащ ко рту и носу, чтобы солдаты не увидели, как его рвет.

После этого воины разгребли тлеющие угли. Они вытащили из костра почерневшие трупы длинными палками и дробили кости металлическими прутьями, ибо закон гласил, что ничто от тела еретика не должно остаться и осквернять землю. Измельченный пепел и кости позже будут брошены в реку для окончательного рассеивания.

Он закрыл свой молитвенник и отвернулся. Он чувствовал себя оскверненным. «Мне уже никогда не отмыться».