Текст книги "Стигматы (ЛП)"

Автор книги: Колин Фалконер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 28 страниц)

IV

– Сегодня на нашей улице была беда, – сказала Элионора. – Старик Рейнар и его жена. Молодчики епископа выломали ему дверь, перевернули в доме все котлы и выбросили все добро бедняги в грязь. И все потому, что он приютил у себя двух Добрых людей[1]1
  «Добрые люди» (оксит. bons omes) – самоназвание духовных лидеров и проповедников катаров. В исторической традиции они также известны как «Совершенные» (perfecti). В отличие от обычных верующих-крезенов, они принимали строгие обеты аскезы, отказывались от имущества, брака и употребления мяса.


[Закрыть]  на прошлый день святого Иоанна.

– Что ж, нечего укрывать священников-еретиков! – сказал Ансельм, но тут же добавил: – Они ведь не тронули его?

– Слава Богу, нет. Сброд! – Элионора поставила на стол горшок с бобами и бараниной. – На, ешь.

– Сегодня на площади, прямо у собора, чуть не случилась драка. Какие-то люди потешались над монахом.

– Эти клирики заслуживают всего, что получают. Только и говорят что об аде, днях святых да о том, чтобы мы вовремя платили десятину.

– Они швыряли в беднягу грязью за то, что он проповедовал святое слово Божье! Клянусь, приди в Тулузу сам Иисус, его бы и здесь затолкали и выгнали за ворота.

– Господь бы сюда и не пришел, если бы увидел, как ведут себя его священники! Блудники и воры, вот они кто.

Фабриция увидела, как краска бросилась в щеки отца. Зачем мать так его дразнит? В последнее время они постоянно спорили о религии.

– Есть и те, кто не позорит свое звание.

– Назови двоих! – сказала Элионора с набитым ртом.

– Добрый проповедник, над которым сегодня так издевались на рынке. Все говорят, он ведет целомудренную жизнь, и все, что у него есть, – это одежда на нем.

– Это только один.

– Ну что ж, тогда монах, который придет ко мне завтра. Отец Симон. У него безупречная репутация. Добрый человек и верный слуга Церкви.

Элионора улыбнулась, и ее тон стал мягче.

– Что ж, муж, это двое, это верно. Но двое на один из величайших городов христианского мира – это негусто. А какое у тебя дело к этому священнику?

– Он секретарь приора. Он поручил мне провести кое-какие ремонтные работы в клуатре Сен-Сернен. Он предложил щедрейшую плату за наши услуги.

– И правильно.

– У Церкви много благодетелей.

– Да уж. Весь христианский мир, да еще и с процентами!

Ансельм пропустил колкость мимо ушей.

– Работы хватит еще как минимум на два лета. А к тому времени, может, и Пейре будет готов меня сменить.

Оба посмотрели на Фабрицию, и она почувствовала, как щеки вспыхнули жаром. Она опустила взгляд в свою миску и постаралась сосредоточиться на еде.

– Ты сказал ей, что ты решил? – спросила его Элионора.

– Что мы оба решили.

– Я лишь сказала, что не буду возражать. Добрые люди говорят, что всякое деторождение – грех, а значит, и брак ведет ко греху. Если уж ей суждено выйти замуж, я не стану этому мешать.

– Ты не будешь рада крепкому зятю с умелыми руками, который подарит нам внуков и позаботится о нас в старости? Человеку, который присмотрит за нашей дочерью, когда нас не станет?

– Я знаю, ты желаешь нам всем только лучшего, – сказала Элионора мягче. – Но чем старше я становлюсь, тем больше беспокоюсь о своей душе, а не об этом изношенном теле.

Фабриция думала, отец вот-вот взорвется.

– Эти священники-еретики вскружили тебе голову! – сказал он. Он повернулся к Фабриции в поисках поддержки. Она знала, что он хочет для нее только лучшего. Как она могла сказать ему, что не желает замуж за Пейре, не имея на то веской причины?

– Может, ты не замечаешь, какие взгляды притягиваешь на рынке, – сказал он ей. – Мне будет спокойнее, зная, что ты замужем и обвенчана, и что не всякий молодой хлыщ в Тулузе будет смотреть на тебя, как волк на свой ужин.

– Ансельм!

– Это правда. Она миловидна, и ей нужен такой муж, как Пейре, чтобы защитить ее от подобной дерзости. – Он потянулся через стол и взял ее за запястье. – Он хороший человек, один из лучших в Тулузе. Он о тебе позаботится, и хоть он и большой, но он добрый. Он даже муху не прихлопнет, если та сядет на его сыр за обедом.

Когда она не ответила, он добавил:

– Я устраиваю тебе прекрасную партию, Фабриция. Ты будешь обвенчана как подобает.

Она и вправду была в том возрасте, когда пора замуж, но гадала, отчего отец вдруг так горячится по этому поводу. Может, из-за того, что видел, как ее сразила гроза. Ему и так было дурно оттого, что у него нет сына; а без дочери у него не будет даже внуков, чтобы утешить его в старости.

– Пейре однажды продолжит мое дело, когда я уже не смогу держать молоток или забираться так высоко. Это Божье дело, и он для него подходит. У него сила ломового коня и нрав ангела. Я бы упокоился с миром, зная, что однажды мой внук оставит свой след на соборах Тулузы и займет мое место в гильдии.

Она по-прежнему молчала.

– В чем дело? Тебе не нравится Пейре? Он тебя чем-то обидел?

– Я хочу принять постриг, – сказала она, но горло ее сжалось, и слова прозвучали едва слышным шепотом. Он долго молчал, и она гадала, услышал ли он ее.

Когда она подняла глаза, он смотрел на нее в ужасе.

– Такая хорошенькая девушка, как ты? Ты хочешь провести остаток жизни в монастыре? Зачем тебе такое? – Когда Фабриция не ответила, он повернулся к Элионоре. – Ты слышала, что она сказала?

– Я ничего об этом не знала.

– Значит, это не твоих рук дело?

– С чего бы мне желать для нее еще больше Рима?

Фабриция ждала его гнева, но этот взгляд, полный боли и глубокого разочарования, был куда хуже.

– Такие места – для вдов и опозоренных женщин, – сказал он.

Что она могла ему сказать? «Я никогда не чувствовала себя частью этого мира, папа. Всю жизнь меня мучают странные сны и предчувствия. Теперь я вижу, как статуи двигаются и говорят, словно живые. Я думаю, у меня какой-то недуг, помутнение рассудка. Я не хочу заразить им кого-то еще».

– Я хочу посвятить свою жизнь Богу, – пробормотала она.

Ансельм отодвинул еду и с силой ударил ладонями по столу.

– Это безумие, – сказал он, и хотя он имел в виду не совсем то, слова эти все равно резанули ее.

– Я не могу выйти за Пейре. Он скоро умрет.

– Пейре? Но он совершенно здоров. Я не знал юноши крепче него. Он в жизни ни дня не болел.

– Твой отец правду говорит. Что ты имеешь в виду? Почему ты думаешь, что он умрет? – Теперь и Элионора смотрела на нее, и на ее лице было не только недоумение, но и страх.

– Забудь эти глупости, – тихо сказал Ансельм. – Сделаешь, как я говорю. – Он встал и пошел сесть у очага, что-то ворча себе под нос. Он смотрел на угли в очаге, пока те не остыли, и все еще сидел там, когда его жена и дочь ушли спать.

*

Фабриция не могла уснуть.

Что с ней творится? Она думала о том, что случилось с ней сегодня в соборе Сен-Этьен, когда статуя Богоматери сошла с пьедестала. В памяти она видела ее так же ясно, как видела за ужином собственных мать и отца. Но это не означало, что все было на самом деле. Неужели она и вправду верила, что Мадонна говорила с ней?

С самого детства она видела то, чего не видел никто другой, слышала звуки, которых не слышал никто другой: мелькающие в полумраке призраки; внезапный взмах вороньих крыльев в темной комнате; шорох плаща в пустом покое; шепот голосов из теней, когда она была совсем одна.

Она едва научилась ходить, когда впервые, смеясь, показала пальцем на фей в саду; ее оживленные беседы с невидимым сперва заставляли отца улыбаться, потом хмуриться, а потом и ругаться. К тому времени, когда она стала достаточно взрослой, чтобы ходить на рынок без сопровождения, она научилась притворяться, что не слышит воплей из заброшенной хижины у восточной стены или темных духов повешенных под стенами у Гаронны.

Ей казалось, будто она не до конца выскользнула из материнского чрева. Часть ее все еще ощущала тот мир, откуда она пришла, и тосковала по нему.

Чтобы скрыть свою тайну, она отчаянно цеплялась за то, что было твердым и настоящим: за камень отцовской церкви, за очаг материнской кухни. Со временем она научилась проводить месяцы, видя лишь тех, кто был рядом на самом деле; в свете очага не мерцали звезды, по углам не двигались призраки. Мир был прочным и пах землей, сыростью и камнем.

Она решила, что забудет о том, что случилось сегодня в церкви, и сделает так, как говорит отец. Замужество с Пейре будет не так уж и плохо. Он хороший, сильный малый, и с ним она не будет голодать. Так почему же она видела его распростертым на полу церкви, с мозгами, разбрызганными по каменным плитам?

*

На следующее утро она спросила Элионору о Пейре. Считает ли она, что это правильный выбор для нее?

– Он сильный, работящий, и ты никогда не будешь голодать.

Такого ответа и следовало ожидать. В конце концов, чего еще женщина может желать от брака?

– А каково это... лежать с мужчиной?

– Так вот что тебя тревожит? Послушай, дитя, твой отец – единственный мужчина, которого я знала. При всей своей стати он человек нежный, и я никогда не чуралась его объятий. Ты это знаешь.

– Так ты полюбила его с самого начала?

– С самого начала? Мое начало было таким же, как и твое. Все устроил мой отец, и я благодарна ему за его мудрость. Это, конечно, было не так, как в песнях менестрелей, но мы привыкли друг к другу, и теперь, я думаю, я люблю его больше всего на свете, кроме тебя. – Она обняла ее. – Все будет хорошо, вот увидишь. А теперь одевайся, дитя, и ступай на рынок, а то все лучшее разберут.

V

Она могла бы дойти до ворот Сен-Этьен с завязанными глазами, ведь два года подряд она каждый день ходила этой дорогой, чтобы отнести отцу обед. Она узнавала аромат розовой настойки из аптекарской лавки; трактир – по запаху кислого вина и рыбы, ведь трактирщик подавал соленую сельдь, а кости посетители привычно выплевывали на тростник, устилавший земляной пол; затем – стук молота в кузнице, и она ощущала жар, спеша мимо закопченной мастерской.

Она вжалась в стену, когда по переулку на своем огромном боевом коне проехал рыцарь-тамплиер – вонь от него могла свалить быка, ни слова учтивости, бородатый гигант с широким мечом на поясе, который был больше ее самой. Она попыталась увернуться от грязи, летевшей из-под его копыт. Ну и копыта! Таким впору кости в крошево и пыль стирать.

Ночная гроза превратила площадь в море грязи и мусора. Городской смрад усугубляла липкая морось, и люди были на взводе. Труппа бродячих акробатов, выступавшая на площади каждый день, двинулась дальше, и теперь лишь несколько хозяек торговались за яйца и соль с дрожащими от холода лоточниками. У одного из лотков вспыхнула ссора: две женщины сцепились из-за обвеса.

Неподалеку торговец пряностями, уже уличенный в подделке гирь, жалко торчал у позорного столба. Не было даже мальчишек, которые швыряли бы в него камни.

Она шарахнулась в сторону от вола с повозкой – грязь из-под колес обрызгала ей платье – и побежала через площадь к церкви. Какие-то ратники, стоявшие возле хозяйского коня, отпустили ей вслед пару сальных шуточек, и она поспешила прочь.

Ансельм окликнул дочь, и отец Симон Жорда оторвался от своего занятия – они с каменотесом как раз чертили в грязи план стен приората. Фабриция Беренжер с плетеной корзинкой на руке пробиралась сквозь рыночную толпу. Он увидел пламя рыжих волос – точно факел в серой, толкающейся людской массе у ступеней собора.

На несколько ударов сердца он перестал замечать гвалт торговцев у ворот Сен-Этьен, торги и брань на рынке, лай собак, вонь людских тел. Взгляд его был прикован лишь к обладательнице этой огненной гривы – юной женщине, тонкой, как тростинка, с поразительными зелеными глазами. И с чувством, близким к ужасу, понял, что она идет прямо к ним.

– Остается вопрос цены, – произнес он, пытаясь вновь сосредоточиться на деле. Но тут рыжеволосая девушка подошла к ним, и отец заключил ее в медвежьи объятия. На ней была длинная туника из тонкой шерсти с узкими рукавами, надетая поверх льняной рубахи с высоким воротом. На ногах – туфельки из мягкой телячьей кожи.

Ее поразительные волосы, дикие и неукрощенные, ловили солнечные блики. Он уловил запах лаванды от ее одежды; она была усладой для всех чувств. Он смотрел на нее дольше, чем следовало. Заметив его взгляд, она не опустила глаза, а взглянула в ответ так дерзко и вызывающе, что у него перехватило дух.

Он оторвал от нее взгляд с той же поспешностью, с какой изголодавшийся человек отодвинул бы от себя полную тарелку. С этой минуты он притворялся – хоть и без особого успеха, – что не замечает ее. Словно на грудь навалили камней. Он был изумлен не меньше, чем встревожен. Вожделение – или любовь, как называли его миннезингеры, – было для монаха старым врагом, и Симон думал, что давно его одолел.

Он поспешно завершил дела. Пока Ансельм брал у девушки свой обед, он подробно излагал свои планы насчет приората. Симон сделал вид, что слушает, затем пробормотал вопрос о плате для Ансельма и его рабочих. Ответ он едва расслышал. Согласившись на условия, он поспешил прочь.

Mea culpa. Mea maxima culpa. [2]2
  Слова молитвы.


[Закрыть]

– Кто это был? – спросила Фабриция.

– Тот самый священник, о котором я говорил твоей матери. Отец Симон Жорда. Хороший человек, и хоть мне и больно это признавать, твоя мать права: таких в Церкви нынче мало.

Она пошла за отцом в неф. Церковь Сент-Антуан стояла через площадь от великого собора Сен-Этьен; «крошка от каравая», как называл ее Ансельм, почти на столетие преданная забвению. Ансельму поручили ее отремонтировать.

– Что у нас сегодня на обед? – спросил он. Заглянул в плетеную корзину. Там были хлеб, вареная грудинка и кувшин вина. – А Пейре хватит? – Пейре работал на лесах высоко у них над головами. Ансельм помахал ему, и Пейре помахал в ответ. – Пейре! – крикнул Ансельм. – Спускайся! Пора есть!

Фабриция огляделась. Работа в Сент-Антуан продвигалась медленно, ведь у Ансельма была лишь горстка рабочих и плотников. Казалось, епископ предпочитал тратить деньги на собственный дворец в городе. Сегодня здесь были только плотник, стекольщик, художник да несколько крепостных или вольноотпущенников в роли тачечников и разнорабочих. Был еще каменщик-чернорабочий, который клал на раствор тяжелые камни новой стены, выраставшей из южного трансепта и все еще скрытой за лесами из связанных шестов. С помощью сложной системы веревок и блоков наверх поднимали камень. Делали это в несколько приемов, ведь каждый такой голиаф нужно было втащить почти на высоту башни.

Ансельм гордился заказом, ведь то, что некогда было темной известняковой коробкой, его руки превращали в нечто великолепное. Краска на сводчатых балках потускнела от времени, но теперь на капителях появилась позолота, а на хорах – новые деревянные скамьи для монахов. Он расширил апсиду, чтобы разместить новый алтарь, и продлил эту часть здания в стороны, образовав трансепт и тем самым придав всему строению форму креста.

Она уставилась на выцветшие фрески на деревянном потолке. Ансельм подошел и встал рядом.

– Жалкое зрелище, не правда ли?

– Когда-то, должно быть, было красиво.

Он покачал головой.

– Эти плоские потолки давят на душу. Новая архитектура позволяет нам с помощью контрфорсов и стрельчатых арок поднимать потолки все выше и выше. Так сейчас делают в Шартре и в Бурже. Как бы я хотел построить собор!

– Но если бы ты работал над собором, ты бы не дожил до конца строительства.

– Это не имело бы для меня значения. На закладном камне был бы мой знак. Попав на небеса, я мог бы указать вниз и сказать: «Смотрите, вот что я построил». И им пришлось бы меня впустить! – Он взял ее за руку. – Церковь строят как притчу о нашей жизни. Ты знала об этом?

Его прервал лай собаки, которую какой-то деревенщина притащил с собой, пока глазел на гобелены. Неподалеку два бюргера жарко спорили о цене тюка шерсти. Он нахмурился и увел ее от них в другой конец придела.

В солнечном луче плясали пылинки. Он указал на ряды колонн, заполнивших неф.

– Эти колонны и своды – тьма леса, из которого мы все вышли. А там, наверху, прямо над алтарем, представь себе однажды огромное окно-розу. Оно будет как солнце, указывать нам путь вперед. А что это за путь? Это Он!

Иисус страдал на своем кресте, склонив окровавленную голову.

– Господь наш страдает за каждого из нас, ведя нас по пути искупления. Этот придел – путь нашей жизни, и Он там, в конце, ждет, чтобы привести верных к воскресению.

Он указал на свод.

– И наконец, когда мы прибываем сюда, в конце наших жизней, мы поднимаем глаза и видим небесный свет, льющийся из окон клерстория, и это напоминает нам о великом и небесном Иерусалиме, что ждет нас. Вот чем твой отец зарабатывает на хлеб, Фабриция. Простой каменотес, а я показываю каждому, кто сюда приходит, его предназначение и Божью милость в нем.

Она улыбнулась. Она, конечно, слышала эту историю и раньше, но никогда не уставала смотреть на страсть, с которой он ее рассказывал, ибо он, казалось, никогда не уставал ее повторять.

Она снова подняла глаза и увидела, что Пейре готовится спускаться с лесов. Она тут же поняла, что сейчас произойдет, и взглянула на даму в синем, стоявшую в своей нише в стене. «Прошу, нет».

Пейре вскрикнул, теряя опору на деревянных лесах. Его руки замелькали в воздухе в то пронзительное мгновение, когда он понял, что обречен, и он крикнул еще раз, на этот раз застонав от отчаяния. От звука удара о каменные плиты ее замутило. Ей показалось, что пол содрогнулся, но это было лишь воображение, порожденное ужасом.

Ансельм не видел, как он упал. Он обернулся лишь в последний миг и увидел Пейре, скорчившегося в нефе, с черепом, расколовшимся, как перезрелый помидор, с руками и ногами, раскинувшимися под неестественными углами.

Он подбежал и обхватил юношу руками, не замечая крови на своих ладонях и коленях.

– Пейре! Пейре, сын мой. Что же ты наделал?

Мозги были повсюду. Ей показалось, ее вот-вот стошнит. Ансельм смотрел на нее с открытым ртом, и она прочла в его глазах вопрос.

«Я не могу выйти за Пейре. Он скоро умрет».

– Как ты узнала?

Фабриция не могла ответить. Она оглянулась на даму в синем, которая лишь улыбалась ей в ответ, ласково, как мать. Пусть это и было своего рода безумием, но от него нельзя было просто отмахнуться.

Она опустилась на колени рядом с отцом, положила белую руку на большое безжизненное тело в его объятиях, словно сама была виновна в его смерти, лишь предвидев ее.

– Мне так жаль, – сказала она.

VI

Бывали дни, когда Ансельм не произносил ни слова. Он начинал работу в церкви вскоре после утреннего колокола к «Ангелусу» и оставался там еще долго после вечерни. Он обедал и ужинал там же, а когда дни стали короче, часто работал при свечах. Без подмастерья работы прибавилось вдвое, ведь теперь Ансельм был единственным каменщиком.

Но Фабриция знала, что не поэтому он так себя изнурял; что он кричал в соборе в тот день, когда умер Пейре? «Пейре, сын мой». Ей было тяжело видеть его горе, и она чувствовала себя в какой-то мере ответственной.

Однажды после полудня она принесла ему ужин в церковь. Приближалась зима, прошел праздник святых Симона и Иуды, и по утрам было холодно. Свежую каменную кладку в церкви укрыли соломой, чтобы раствор не потрескался от морозов. Леса на новостройке напоминали истлевшие кости какого-то гигантского зверя. Скоро тачечников рассчитают, и отец перейдет работать в капитульную залу. Всю зиму он будет тесать и украшать камни для ниш и окон.

Ансельм был в тунике, фартуке и маленькой круглой шапочке, которая отличала его как вольного каменщика, того, кто обрабатывал «чистый» камень для украшения сводов, притвора и узоров окон клерстория. Он работал молотком и зубилом над блоком, который должен был занять свое место в тимпане над южным порталом.

Она смотрела, как он работает. Его дыхание превращалось в маленькие облачка пара. Внутри церкви было сумрачно и холодно, но он носил перчатки без пальцев, ведь для этой работы ему нужна была ловкость кончиков пальцев. Его ладони были покрыты такими толстыми мозолями, словно он и так был в кожаных перчатках, а предплечья – толстыми, как у палача; и все же он мог выводить из капителей цветы и виноградные листья так, будто лепил их из глины.

Он поднял глаза, увидел ее, и его лицо расплылось в улыбке.

– Фабриция! Хорошо. От холода я проголодался. Надеюсь, у тебя в корзинке есть теплый хлеб твоей матери. – Он сунул молоток и шило в карман фартука.

– И немного овечьего сыра, что я купила на рынке, и фляга пряного вина, чтобы согреться.

Он достал из фартука нож и отрезал сыра. Затем опрокинул флягу и, запрокинув голову, влил вино себе в горло.

Она рассматривала работу, оставленную им на верстаке. Он высекал из камня дьявола, вплетенного в узор из виноградных листьев. Работа была такой тонкой, что казалась не резьбой, а жизнью, рожденной из необработанного камня. Жутковато-прекрасной. Кто бы мог подумать, что такой грубоватый человек хранит в душе подобные видения?

– Это прекрасно, – сказала она.

– Это всего лишь камень, Фабриция. Вот ты – прекрасна. Твоя мать прекрасна. А это лишь подражание, для святой цели Господней. – Он покачал головой. – Хотя, признаюсь, я не всегда понимаю Его цели. Зачем он забрал Пейре? Все, чего хотел этот мальчик, – строить церкви во славу Его, и вот его нет.

Фабриция положила свою руку на его. Она чувствовала его тепло даже сквозь перчатку. В нем было столько сдерживаемой энергии, что он излучал жар, как печь, даже в самые холодные дни.

– Как ты узнала? – Он посмотрел на нее, и она увидела страх на его лице. – Ты сказала, что он умрет. Как ты узнала?

Она покачала головой.

– Почему ты это не остановила? – спросил он.

– Как, папа? Как сказать кому-то то, что еще не случилось, и заставить поверить? Как я могла помешать Пейре лезть на леса и делать свою работу, потому что мне приснился сон?

– Ты все равно должна была что-то сказать.

– Я сказала.

Ансельм закрыл глаза, кивнул.

– Но кому снятся такие сны?

– Ведьме?

– Замолчи! Ты не ведьма! Это все та гроза, да? Молния? Ты с тех пор сама не своя.

– Нет, папа. Я никогда не была такой, как все. И до этого всякое бывало. После грозы просто стало хуже, вот и все.

– Что «всякое»? – Она не ответила. Ансельм понурил голову. – Крольчонок мой, – сказал он. – Что же нам с тобой делать?

Она вздохнула. Она знала, что он не захочет это слышать.

– Папа, прошу, помоги мне. Я хочу принять постриг.

– Нет. Я не буду сейчас об этом говорить.

– Для меня это единственный путь. Мы оба это знаем.

– Не сейчас, – сказал он, вырвал свою руку и вернулся к работе.

*

Вместо того чтобы сразу идти домой, Фабриция пошла к святилищу Богоматери в Сен-Этьен. На улице, сбоку от огромной церкви, была запертая дверь, ведущая в ризницу. Что-то заставило ее обернуться, когда она проходила мимо; она увидела там парочку: у парня штаны были спущены до колен, а девушка обвила его бедра лодыжками. Фабриция остановилась и уставилась на них.

Она не могла отвести глаз от лица женщины. Она и раньше видела на улицах непристойности – Тулуза была многолюдным городом, и люди предавались порокам где придется, – но это была не дешевая шлюха. Ее голова была откинута назад, рот открыт в безмолвном крике. Это была страсть, а не уличная торговля. Может ли какое-либо телесное переживание быть настолько сильным? Женщина так крепко цеплялась за своего любовника, что ее пальцы побелели. «Вот как выглядит радость», – подумала Фабриция.

Глаза женщины моргнули и открылись, и на мгновение они уставились друг на друга. Затем Фабриция отвернулась и, дрожа, поспешила в церковь.

Она зажгла свечу у ног Мадонны и поцеловала холодный мраморный подол ее одеяния. Закрыла глаза и попыталась силой воли убедить ее заговорить, как прежде.

– Двинься для меня, – умоляла она. – Поговори со мной! Скажи, что мне делать!

Она сильно, до боли, прижала руки ко лбу и ждала, когда святая заговорит. Но была лишь тишина.

Той ночью она лежала на своем соломенном тюфяке у огня, слушая, как ночной сторож на площади стучит своим окованным железом посохом и кричит: «Все спокойно!» «Но не все спокойно», – подумала она.

Она давно боялась медленного погружения в безумие, что закончит свои дни в сточной канаве, с пеной на губах, покрытая нечистотами, под градом камней насмехающихся мальчишек. Она решила, что если вместо этого уединится в монастыре, то избавит мать и отца от своего позора, и их не изгонят вместе с ней.

– Прошу, Пресвятая Матерь, прекрати это, – прошептала она. Измученная, она закрыла глаза, боясь уснуть из-за снов, которые могли прийти.

И приснился ей рыцарь со стальными голубыми глазами. Она ехала на пони, а он шел рядом, ведя его за недоуздок. Он улыбался ей. Внезапно он упал со стрелой в груди. Он исчез в пропасти, что разверзлась у горы рядом с ними. Она проснулась среди ночи, выкрикивая его имя.

Филипп.