Текст книги "Стигматы (ЛП)"

Автор книги: Колин Фалконер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 28 страниц)

CI

Жиль проснулся в поту. Опять дурной сон. Один из его управляющих стоял над ним, тряся его за плечо. Он шлепком отбил руку мужчины и сел.

– Что ты здесь делаешь?

Мужчина попятился.

– Сеньор, простите, что разбудил вас. Но к вам пришли.

– Сейчас же час ведьм, кишки Господни!

– Он говорит, что ему жизненно необходимо увидеть вас сейчас.

Один из стражников вшвырнул нарушителя в комнату. Управляющий подал Жилю халат, тот встал с кровати и уставился на выскочку, осмелившегося явиться в его покои в такой час. Всего лишь заморыш.

– Что это?

Мальчишка, будь он проклят, казалось, ничуть не боялся.

– Я Лу, сир.

– Избить его и выбросить вон, – сказал он стражникам.

– Нет, сеньор! Прошу вас, сеньор, вы захотите услышать, что я скажу. Вы не пожалеете.

– Что ты можешь знать такого, что могло бы меня заинтересовать?

– Сведения, сеньор. То, что вы хотели бы услышать.

Жилю хотелось хорошенько его пнуть, но он сдержался.

– Какого рода сведения?

– О французе, том, которого вы не любите. Том, что пришел от епископа с новыми солдатами.

– И что с ним?

– Он солгал отцу Ортису о своем имени. Его настоящее имя – Филипп де Верси. Это он устроил засаду на ваших людей.

– Откуда ты это знаешь?

– Я был с ним. Я все видел.

Жиль скрестил руки на груди.

– Кто ты, мальчик? Как ты попал в Монтайе? Ты с паломниками?

– Я тень, сеньор. Я проскальзываю здесь, проскальзываю там, никто меня не замечает. Я видел о Филиппе де Верси такое, что вы хотели бы знать. Если бы я мог сказать вам, где он сейчас, разве вы не хотели бы это услышать?

– Он здесь, в крепости.

– Был, сеньор, но больше нет.

– Что ты имеешь в виду? Он ушел? Как?

– Вы ведь хотите видеть его холодным и мертвым, не так ли? Так что сначала мы торгуемся, сеньор. Так будет правильно.

– Торговаться? – «Да он и вправду так думает, – подумал Жиль. – Этот кусок грязи, этот уличный мусор хочет со мной торговаться?» – Сделка такова. Ты расскажешь мне, что знаешь, а я не прикажу забить тебя до смерти во дворе. – Он навис над ним. Мальчишка Лу не дрогнул. Что ж, яйца у него были, без сомнения, хоть сам он был не больше кочерги. Жиль протянул руку, и управляющий подал ему кошель. Он дал мальчику серебряный денье. – Говори, где он.

Мальчишка Лу вернул монету.

– Мне не нужны деньги, сеньор.

– Чего же ты хочешь?

– Я хочу коня с белым пятном над глазом. И хочу спать на перине. Я хочу, чтобы вы взяли меня в Нормандию, в свой замок, и сделали оруженосцем.

Жиль схватил его за горло и прижал к стене. Кровь Господня, да он бы выжал его, как тряпку, и выбросил в окно. Но тут он откинул голову и рассмеялся.

– Клянусь Дьяволом, ты наглый маленький негодяй. Хорошо, будет по-твоему. – Он отпустил его. – Говори, что знаешь, и побыстрее.

– Под конюшнями есть туннель; он ведет из замка тайным ходом. Он забрал женщину из тюрьмы и намеревается скакать с ней в Каталонию.

– Как он вытащил ее из тюрьмы?

– Священник ему помог.

– Священник? Клянусь волосатыми нечестивыми яйцами Дьявола, зачем бы ему это делать?

– Не знаю, сеньор. Но я знаю, что он это сделал. Своими глазами видел.

Жиль поднял его за плечи и бросил на кровать.

– Вот, мальчик, вот твоя перина. Устрой его поудобнее, управляющий, он это заслужил. Принесите мне доспехи и разбудите моего сержанта. Скажите ему, что есть работа.

– А как же моя лошадь? – спросил Лу.

Жиль уставился на него.

– Я возьму тебя в Нормандию, будешь там моей маленькой тенью. Если сослужишь мне такую же службу, как здесь, то однажды у тебя будет конь. – Он покачал головой. – Когда у тебя, парень, яйца отрастут, их лязг услышат в Константинополе. – Он повернулся к управляющему. – Быстрее! У меня есть работа!

CII

Ночью налетела метель и набросила на долину белое покрывало. Но рассвет выдался холодным и синим, и от яркого солнца блеск снега резал глаза.

Они были на высоких перевалах, и путь был коварным. Филипп вел обеих лошадей за недоуздки. Фабриция, все еще слабая после заточения, вынуждена была цепляться за холку своей лошади, чтобы не потерять сознание. Тело ее онемело от холода, даже под медвежьим плащом, который дал ей Симон.

Снег скрыл тропу, ведущую вверх по горе. Здесь, наверху, мир был безмолвен, лишь изредка раздавался резкий треск ветки, где-то в лесу не выдержавшей под тяжестью снега.

– Монастырь Монмерси как раз за хребтом, – сказала она.

Словно по сигналу, по снегу пробежала лиса со своей добычей – курицей, безвольно висевшей в ее пасти.

– Кур здесь красть больше негде, – сказал он. Кровь птицы окрасила снег – бордовое на девственной белизне.

– Я и не думала снова вас увидеть, сеньор.

– Было бы так легко вернуться. Я был искушаем. Но не смог.

– Что случилось в Тулузе?

– Я убедил епископа, что я его человек. После того как он принял мое покаяние, он дал мне сотню воинов для Симона де Монфора. Мы расстались в самых добрых чувствах, хотя после этого он, возможно, будет отзываться обо мне не так лестно.

– Твоя епитимья?

– На коленях, с голой спиной, с веревкой кающегося на шее, а затем сотня ударов розгой, довольно кротко нанесенных, как мне показалось. После чего меня вновь приняли в любящие объятия Церкви.

– Ты позволил ему себя избить?

– Оно того стоило. Боль была не слишком сильной. – Что ж, небольшое преувеличение: этот папистский ублюдок бил меня как собаку. Чего только не пришлось вытерпеть, пресмыкаясь перед этим святошей!

Он остановился, глядя через долину. Вдали виднелись дальние стражи Пиренеев, врата в Каталонию и в безопасность. Его конь дрожал, переступая копытом. Из ноздрей поднимался пар. Ему нужно было когда-нибудь рассказать ей об отце. Она должна была знать. Он гадал, как найдет слова, чтобы это сказать.

– Фабриция, – начал он, и больше говорить не пришлось. Его лицо сказало ей все.

Она приложила пальцы к его губам.

– Пожалуйста. Не говори.

Но он должен был ей рассказать, чем пожертвовал ради нее Ансельм.

– Он вернулся за тобой. Отец Ортис заставил его…

Он не закончил. Слева, в лесу, он услышал звук – звяканье конской уздечки. Он прищурился от слепящего блеска снега и увидел отряд всадников, наблюдавших за ними, неподвижных, у кромки деревьев. Чего он не увидел, так это лучника, чья стрела угодила ему прямо в грудь и сбросила его с края утеса в ущелье.

CIII

– Филипп!

Фабриция скатилась с лошади. Но едва ее ноги коснулись земли, она поскользнулась на льду и тоже чуть не сорвалась с обрыва.

Она лежала на спине, оглушенная. Она услышала цокот лошадиных копыт и мужской смех. Затем они выехали из-за деревьев, дюжина человек, все в капюшонах и плащах. На их щитах были три синих орла дома Суассонов.

Один из мужчин держал арбалет. Он ухмыльнулся ей. У него был сломан зуб.

Жиль слез с коня, передав поводья своему сержанту. Он снял кожаные перчатки и засунул их за пояс.

Он присел на корточки.

– Я тебя знаю, – сказал он. – Ты дочь каменщика, не так ли? Будь моя воля, я бы сжег тебя с твоей проклятой матерью. Это, возможно, спасло бы жизнь тому монаху, но он меня никогда не слушал.

– О чем вы говорите?

– Ты хочешь сказать, что не знаешь? Конечно, ты же была заперта в тюрьме. Неужели он тебе не рассказал, твой благородный любовник? Тот испанский монах приказал твоему отцу починить церковь, и каким-то образом старый ублюдок уговорил его подняться с ним на леса. Как только Ортис оказался наверху, твой отец схватил его и сбросил их обоих вниз. Пол был земляной, так что они оставили приличную вмятину. Мы сожгли тело твоего отца и растолкли его кости в пыль, как поступаем с любым еретиком.

Фабриция плюнула ему в лицо. Во рту у нее пересохло, так что вышло не очень, но ей было приятно видеть, как он вздрогнул. Он сильно ударил ее, прежде чем вытереть лицо.

– Покажи мне свои руки, – сказал он.

Фабриция не двинулась с места. Он схватил ее за запястья, стащил перчатки и уставился на одну руку, затем на другую, а потом перевернул их.

– Где эти раны, о которых все говорят?

– Они исчезли.

– Значит, это была всего лишь очередная байка. Я так и думал. А как насчет твоих магических целительных сил? Или это были просто очередные шлюхины уловки? – Он снова ударил ее и встал. Он кивнул в сторону утеса. – Он умер быстрее, чем я надеялся. Я хотел сделать это сам, не торопясь. И все же, честь соблюдена.

Все было так, как ей снилось. Филипп исчез, и теперь этот монстр с розовыми глазами собирался убить и ее. Ей было все равно, все, кого она любила и кто любил ее, теперь были мертвы. Она предпочла бы присоединиться к ним.

– Это правда, что вы, еретики, считаете любое убийство злом?

– Что бы вы еще обо мне ни говорили, я вам скажу, я не еретичка.

– Тогда докажи мне это. – Он достал из-за пояса кинжал, поднес лезвие к ее носу, поворачивая его в слабом солнечном свете, затем легко провел им по ее большому пальцу, чтобы она увидела, как легко он режет кожу. – Возьми, – сказал он.

Она покачала головой, но он схватил ее за запястье и вложил его ей в руку.

– Возьми! А теперь – убей меня. Докажи мне, что ты не еретичка. Катар бы этого не сделал, я прав? Это было бы пятном на их душе. Но ты только что сказала мне, что ты не еретичка. И у тебя есть веская причина: я приказал людям разжечь костер, на котором сожгли твою мать, и я только что убил твоего любовника. Ты должна ненавидеть меня больше любого человека на свете. Это правда, я вижу это в твоих глазах. Так убей меня и покажи, что ты добрая христианка. – Он приложил палец к своей шее. – Бей сюда. Это лучшее место.

Сержант заерзал на своей лошади.

– Сеньор…

Жиль поднял руку, призывая его к молчанию.

– Если ты перережешь вену, – сказал он Фабриции, – никто ничего не сможет сделать. Это будет идеальная месть. Ты ведь этого хочешь, не так ли?

Его глаза не отрывались от ее. Он улыбнулся и снова указал на свою шею, подзадоривая ее.

Часть ее действительно задавалась вопросом, сможет ли она это сделать. «Возможно, он тоже задается этим вопросом; вот чего он ждет, малейшего движения моих глаз, когда я приготовлюсь нанести удар, и это будет для него предупреждением. Как только я двинусь, он схватит мое запястье и сломает его».

– Ты думаешь, мои люди убьют тебя, если ты причинишь мне вред, – сказал он, – и ты права, они убьют. Но с ними это будет быстро. Моим способом, если ты оставишь меня в живых, это будет медленно. Вот твой выбор.

«Филипп бы не колебался, – подумала она. – Сделай это, сделай». Была ли она слабой или сильной? Убийство ничего бы не дало, ничего бы не изменило.

«Сделай это сейчас», – услышала она шепот Филиппа.

Она уронила нож в снег.

– Я разочарован, – сказал он. – Я думал, ты хотя бы попытаешься, хотя бы ради своего любовника. Он ведь был твоим любовником, не так ли? Поэтому он и вернулся за тобой. Ты, обычная маленькая шлюха, которую он мог бы купить за два гроша где угодно. Каким же дураком он оказался.

Он поднял нож и убрал его за пояс.

– Тебе следовало сделать это, пока у тебя был шанс. Теперь для тебя все будет очень плохо. Очень плохо.

CIV

Филипп открыл глаза и увидел небо цвета серого кварца. Он попытался пошевелить головой и застонал от боли в черепе. Снег падал ему на лицо. Он высунул язык, чтобы поймать одну-две снежинки, почувствовал ледяные кристаллы в бороде.

– Фабриция? – сказал он. Он вспомнил, как вел ее лошадь под уздцы. Что случилось потом?

Он попытался сесть и увидел стрелу, торчащую из его груди. Он ахнул и схватился за древко, застрявшее в кольчуге, которую он носил под плащом. Он отломил конец оперенного древка и отбросил его в сторону.

– Фабриция?

Он почувствовал, как к горлу подступает тошнота, повернулся на бок, и его вырвало. Он обнаружил, что смотрит в пропасть. Он вытянул руку, чтобы подтянуться назад.

Он лежал, борясь с желчью. Он не смел пошевелиться. Он лежал на небольшом уступе отвесной скалы. Ветер шевелил лед, бросая ему в лицо крошечные осколки.

«Как долго я здесь? Как низко я упал?» Он согнул обе ноги в коленях, проверяя их. Затем глубоко вздохнул и почувствовал острую боль в спине. Он предположил, что его тело слишком замерзло, чтобы сильно болеть. Настоящая боль придет, когда он снова согреется.

«Если я доживу до того, чтобы снова согреться».

Что ж, он не мог долго здесь лежать, он замерзнет насмерть. Он должен был попытаться встать на ноги, вскарабкаться обратно на утес. Он не мог сделать это в кольчуге. Она спасла ему жизнь в последний раз.

Сначала он снял тяжелые кожаные перчатки, затем потянулся к поясу и нащупал свой кинжал. Его пальцы сомкнулись на рукояти; они почти замерзли, он едва их чувствовал. Он согнул их; они были онемевшими, и он подул на них, пытаясь согреть. Они должны были быть проворными; если он уронит нож, выхода не будет.

Он двигался медленно и обдуманно, сначала разрезая свой сюрко, чтобы добраться до завязок хауберка. Его и так было трудно надевать и снимать, стоя в спальне своего замка с управляющим и еще одним слугой, помогающими ему; делать это здесь, лежа на спине, казалось невыполнимой задачей.

Он медленно сел, голова кружилась, и нащупал трещину в скале. Он зацепился за нее пальцами левой руки и держался, пока головокружение не прошло.

Он дотянулся ножом до спины, нащупал левой рукой нижний ремень и стал пилить его лезвием.

Еще одна завязка была на затылке, и он перерезал ее. Теперь оставалась последняя, посередине спины, и он знал, что ее будет перерезать труднее всего. Но когда он потянулся назад, его замерзшие пальцы зацепились за рваный край сюрко, и он уронил нож. «Кровь Господня!»

Он подумал, что ему конец. Он услышал, как кинжал звякнул о камень. Он слепо зашарил в его поисках, уверенный, что тот соскользнул с края.

Нет, он все еще был здесь.

Его пальцы с благодарностью сомкнулись на рукояти.

– Уронишь его на этот раз – ты покойник, – сказал он себе.

Он нашел завязку посередине спины и с преувеличенной осторожностью перепилил ее.

Теперь нужно было попытаться снять хауберк.

Подул порыв ветра, и он подождал, пока тот утихнет. Он подышал на пальцы, прежде чем снова ухватиться за выступ на утесе, зажмурившись от приступа головокружения. «Смотри на уступ. Не смотри по сторонам».

Он положил кинжал между колен, рядом с мечом.

Он попытался вывернуться из хауберка, но тот был слишком тесным и тяжелым. Чтобы это сделать, ему пришлось бы встать. Он нашел еще один выступ на скале и подтянулся вперед, чтобы повернуться к камню и опереться на левое колено. Затем он поднялся на ноги, так что его лицо оказалось прижатым к скале.

Отсюда он обнаружил, что может дотянуться и коснуться самого края утеса. Должно быть, он упал всего лишь на высоту своего роста, опрокинувшись назад на излом скалы; этот известняковый уступ и заросли, должно быть, не дали ему скатиться дальше.

Он уперся лбом в ледяной камень и поднял правую руку к левому плечу, дергая за доспех. Он не мог тянуть слишком сильно, боясь потерять равновесие. Он боролся с рукавом, освобождая его дюйм за дюймом. Если бы он смог вытащить одну руку, с другой было бы легче.

Ветер впивался в него.

Как только кольчуга будет снята, ему придется действовать быстро; какой бы тяжелой и громоздкой она ни была, она хотя бы давала ему некоторую защиту от холода.

Он вытащил левую руку, затем принялся за правое плечо. Его пальцы соскользнули с ледяной скалы, и он чуть не упал. Он вцепился в другой выступ.

«Терпение, Филипп».

Наконец он высвободил и другую руку, и кольчуга упала к его ногам. Он сразу почувствовал себя намного легче и намного холоднее. Теперь ему нужно было двигаться быстро, иначе он скоро замерзнет насмерть.

Опираясь на скалу, он зацепил носком за ремень меча, поднял его сапогом до колена, а затем схватил одной рукой. Он перекинул меч и ремень через плечо.

Лезть было невысоко, но ледяная скала и дрожь в конечностях делали это труднее. Он потянулся вверх, нашел выступ и подтянулся. Мир начал вращаться. «Не годится». Он снова опустился на уступ.

– Фабриция!

Ответа не было. Неужели она мертва?

Он пополз вдоль уступа в поисках другого выступа. Он просунул пальцы в трещину в скале, выгреб снег и приготовился к еще одному усилию. Он уперся сапогом в скалу и потянул. Пальцы его левой руки нащупали еще одну трещину.

Он подтянулся вверх, увидел верхушки деревьев и струйку дыма выше по долине. Но тут он почувствовал, как его пальцы соскальзывают, и закричал, когда голень треснула о камень. «Кости Господни!»

Он сейчас упадет.

CV

«Что мне делать?» – молился Симон, стоя на коленях. «Я больше не могу полагаться на то, во что когда-то верил. Все, что было твердым, растаяло».

Он услышал крики сверху, цокот копыт по булыжникам, когда отряд всадников въехал в цитадель. Он предположил, что это наконец вернулся Жиль. Он собрался с духом.

Он услышал, как тот сбегает по каменным ступеням, и обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как барон врывается в крипту, стряхивая талый снег на каменные плиты, его розовые глаза пылали. У него был вид человека после секса или после убийства.

– Снова на коленях, священник? Осторожнее, протрешь их до дыр.

– Вы уехали очень внезапно ночью, сеньор. Мы все гадали, что случилось.

– У меня были важные дела.

– Ваш отъезд вызвал большое беспокойство.

– Полагаю, у вас он вызвал больше беспокойства, чем у других. – Жиль потянул носом воздух. – Здесь все еще воняет тем монахом. Впрочем, вы, церковники, и при жизни воняете не меньше. Поэтому вы жжете столько ладана? – Он опустился на одно колено. – Отец, прими мою исповедь.

– Вы оскорбляете меня, а затем просите об отпущении грехов?

– Это твоя работа. Просто делай ее.

– У меня нет епитрахили. – «Выиграй время, – подумал Симон. – Узнай, что случилось ночью». – Мне придется за ней сходить.

Но Жиль снова вскочил, положив руку на грудь Симона, чтобы не дать ему уйти.

– Тебе не понадобится твоя епитрахиль, отец, это не та исповедь. Мне не нужно твое отпущение, ибо я уверен, что совершил нечто, что Бог от всей души одобрил бы. Сам Папа говорит, что убийство еретиков – не грех, так в чем же мне исповедоваться? Но я все равно расскажу тебе, что я сделал. Ты священник, и тебе понравится это услышать.

– Я слушаю, сеньор.

– Я обвиняю себя в убийстве Филиппа де Верси. Не своей рукой, пойми, но я отдал приказ. Я был во всех отношениях милостив, ибо конец был быстрее, чем он заслуживал.

– Убийство другого христианина – грех, и на небесах, и на земле.

– Он не был христианином, хотя и притворялся им.

– Он был командиром крестоносцев, посланных нам епископом Тулузским!

– Он был предателем епископа и Бога. Я застал его, когда он помогал еретичке бежать. Разве так поступает христианский рыцарь?

– У вас есть доказательства его ереси? Потому что если нет, вы будете прокляты перед Богом и перед королем Франции. Филипп де Верси еще не был отлучен от церкви, так что вы не имели права на такое!

– Ваш монах не зацикливался на таких юридических тонкостях в Сен-Ибаре. Он сказал мне убить там всех и позволить Богу решать, кто еретик, а кто верен. Помнишь? Но я полагаю, ты слишком поспешил с суждениями. Позволь мне рассказать, что еще я сделал, тогда, возможно, ты будешь более убежден.

Он толкнул Симона к алтарю.

– Женщина Беренжер. Ты видел шрамы на ее руках? Говорят, что время от времени у нее там были дыры, как у Христа после распятия. Ты веришь в эти истории, отец?

– Я не знаю, во что я верю.

– Говорят даже, что она творила чудеса, что могла исцелять больных. Ты и в это веришь?

– Некоторые говорили, что она может творить чудеса. Она всегда это отрицала.

Взгляд Жиля упал на свечи, чадящие черным дымом на алтаре, воск шипел, догорая.

– О чем ты молился?

– Молитвы человека – дело его совести.

– Дай угадаю. Не молился ли ты за свою собственную душу? Я знаю, что ты сделал, священник! Я знаю, что ты пошел в тюрьму и подкупил моего стражника, я знаю, что ты освободил пленницу отца Ортиса и что ты сговорился с Филиппом де Верси, чтобы это сделать. Я знаю, что ты приготовил для него двух лошадей для побега. Я не знаю только, почему.

Симон молчал. Значит, он убил Филиппа; но что он сделал с Фабрицией?

– Что ты за священник? Я с самого начала о тебе думал. Что-то в тебе меня беспокоит, но я не могу понять, что именно. Расскажешь мне?

– Что вы сделали с девушкой Беренжер?

– А, она! Ты видел, что ее отец сделал с монахом? Это было дело Дьявола, если я когда-либо его видел. Человека могут отправить в ад за самоповреждение, но представь, что будет с человеком, который при этом убивает другого. Да еще и священника! Каково наказание за это, как думаешь? Есть ли место хуже ада, с еще более суровыми пытками, для такого человека?

– Что вы с ней сделали?

– А что христианский рыцарь должен делать с колдуньей, порождением такого человека? Она должна заплатить за грехи отца, вы не находите?

Увидев выражение лица Симона, он наклонился и прошептал священнику на ухо, что именно он сделал, в мельчайших подробностях.

*

Филипп искал опору для ног, напрягая руки. Пальцы онемели и почти не слушались. Он не мог больше держаться, чувствовал, как силы покидают его.

Он посмотрел вниз, нашел трещину в скале, засунул туда сапог. Колено было согнуто; это давало ему ровно столько опоры, чтобы снова подтянуться.

Он подтянулся, нащупал другую опору для ног, почувствовал что-то твердое под другим сапогом и приготовился к последнему усилию. Он протянул правую руку и слепо нащупал что-то, за что можно было ухватиться, что-то, что не было скользким ото льда. Он даже подбородком помогал себе.

Он почувствовал, как соскальзывает обратно к краю.

Его голень проскребла по скале, затем кончики пальцев, ногти; он вцепился во что-то твердое и снова оттолкнулся, перекинул одно колено через край утеса, вполз на животе наверх и лежал, хрипя от изнеможения, в снегу.

Наконец, он открыл глаза и посмотрел на свои руки. Он сорвал почти все ногти на правой руке, но был так холоден, что почти ничего не чувствовал. Он смотрел на них, завороженный. Как можно было нанести себе такой вред и не заметить? Медленно сочилась черная кровь.

Он поднялся на колени.

– Фабриция?

Зрение не прояснялось, и то, что он видел, не имело смысла. Он попытался встать на ноги и споткнулся. Упал, снова встал.

– Фабриция?

И тут он увидел ее. Он отшатнулся и застонал.

– Нет, – сказал он.