Текст книги "Стигматы (ЛП)"

Автор книги: Колин Фалконер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 28 страниц)

LXIII

По тому, как сновали туда-сюда солдаты Тренкавеля, Филипп понял, что что-то случилось. Наконец Раймон взобрался на скалу у входа в пещеру и призвал всех к вниманию.

– У меня для всех важные новости, – сказал он, и в пещере воцарилась тишина. – Крозатс отправили в горы экспедицию против наших замков Монтайе и Кабаре. Если мы останемся здесь, то рискуем быть обнаруженными их налетчиками. Все знают об этих пещерах. Нас могут предать.

– Куда же нам идти? – крикнул кто-то.

– Есть только одно место, куда вы можете пойти, – это крепость в Монтайе. Мне приказано немедленно ехать туда с моими солдатами. Те из вас, кто пойдет с нами, будут под нашей защитой.

– Но как нам туда добраться?

– Вам придется следовать за нами пешком через горы.

– Далеко ли это?

– Пять лье. Путь долгий, но у вас нет выбора. Если у вас есть повозки, их придется оставить. Берите только то, что сможете унести.

Когда Раймон закончил говорить, по пещере пронесся вздох. Еще один переход, еще больше драгоценных пожитков останется позади, будущее – еще туманнее. Но, как сказал Раймон, какой был выбор? К тому же, все этого и ожидали. Это был лишь вопрос времени, когда крозатс повернут на север.

*

Глаза отца Марти моргнули и открылись.

– Оставь меня здесь, – сказал он Фабриции. – Я очень скоро окажусь в раю, в том или ином. Ты мне ничего не должна. Если останешься, это будет лишь еще один грех на моей совести.

Она отошла. Тень заслонила свет у входа в пещеру. Это был Филипп.

– Что он сказал?

– Он хочет, чтобы я его оставила.

– Но ты ведь этого не сделаешь?

– Вон там старушка по имени Бруна. Она была подругой моей матери. В детстве я играла с ее маленьким сыном. Она тоже слишком больна, чтобы передвигаться. Я не могу оставить ни одного из них.

– Я так и думал, что ты скажешь. – Он сел рядом с ней. – Если крозатс найдут тебя, ты знаешь, что они с тобой сделают? Ты останешься здесь без защиты?

– У меня нет выбора.

Он покачал головой.

– Разве отец Марти когда-нибудь проявлял к тебе доброту? Или кто-нибудь другой? Разве он не пытался однажды тебя изнасиловать? И теперь ты хочешь ему помочь?

Она покачала головой.

– Дело не в его совести, а в моей.

Филипп покачал головой и ушел. Раймон увидел, как он разговаривает с ней, и, взяв его за руку, вывел из пещеры. Там был отец Виталь со своим спутником.

– Что теперь будете делать, сеньор? Вам следует пойти с нами. Ехать в одиночку по Альбигойским землям слишком опасно, пока не кончится эта война. Вы можете перезимовать в Монтайе. Кроме того, нам не помешает еще один хороший солдат, если крозатс доберутся так далеко.

Филипп покачал головой.

– Не могу.

– Что же вы тогда будете делать?

– Я намерен остаться здесь с ней.

– Вы с ума сошли?

– Сошел я с ума или нет, это не ваше дело. Не смейте меня допрашивать.

Раймон сжал его руку крепче.

– Я видел, как вы на нее смотрите.

Филипп стряхнул его руку.

– Вы забываетесь. Не смейте поднимать руку на сеньора, если не хотите получить еще один пупок.

– Она сама наносит себе эти раны, знаете ли, – сказал отец Виталь. – Кто-то видел. У нее есть нож, и она делает это тайно. Она ведьма и полубезумная. Это у нее в глазах написано.

– Вы сами видели, как она наносит эти раны?

– Я доверяю человеку, который мне это сказал.

– Значит, вы не видели. – Он повернулся к Раймону. – А вы что думаете?

Раймон покачал головой.

– Не знаю.

– Это вы привели меня к ней, это вы сказали, что она меня исцелила.

– Может, вы бы и так поправились. Отец, возможно, прав, это может быть уловка. Не знаю, сеньор, я хочу верить.

– Остерегайтесь ее, – сказал отец Виталь.

Филипп с отвращением покачал головой и ушел.

*

Словно призраки, серые и печальные, они потянулись к выходу из пещеры. Некоторые ворчали, что приходится уходить, но в основном молчали. Маленькие дети хныкали оттого, что их так рано разбудили. Она увидела одного бюргера, несшего под мышкой свои счетные книги, он с трудом справлялся с ношей, а за ним шел слуга, тащивший весы и несколько свитков пергамента. В конце концов, предположила Фабриция, ему придется отказаться от своих должников и своей старой жизни.

Но, казалось, он еще не был к этому готов.

Некоторые останавливались, опускались на колени, бормотали благодарности и оставляли ей что-нибудь: еду, несколько монет; один купец оставил ей кольцо. Другие игнорировали ее или шипели проклятия.

Они выходили один за другим, пока последний из беженцев не ушел, и пещера погрузилась в тишину. Повозки и узлы, которые они оставили, валялись на песчаном полу пещеры. Теперь их осталось только трое. Отец Марти храпел во сне. Старая Бруна была так тиха, что она подумала, будто та уже умерла.

Когда рассвело, Фабриция увидела мужской силуэт на фоне входа в пещеру.

– Вы пришли попрощаться?

– Пришел бы, если бы уходил. Но я решил остаться.

Фабриция сдавленно всхлипнула от облегчения. Она надеялась, что у него хватит ума уйти, но молилась, чтобы он этого не сделал.

– Я всю ночь желала смерти обоим моим больным. Вы все еще считаете меня святой?

– Я никогда не считал вас святой.

– Почему же вы тогда остались, сеньор? Почему человек, у которого есть замок, испытывает такую привязанность к пещере?

– Я задавал себе этот вопрос каждый день с тех пор, как пришел сюда. И до сих пор не нашел ответа.

– Но вы умрете, если останетесь здесь.

– Может, умру, а может, и нет. Сегодня утром, когда я проснулся, мне все стало ясно. В лесу, когда я скакал против людей, убивших моего юного оруженосца, – вот тогда я и умер. Мое тело выжило, но это была все та же смерть, ибо в тот миг я отрекся от всего, что у меня было в этом мире, и этим купил свою свободу. Теперь я призрак. Я могу делать, что хочу, и мир меня больше не видит. Я нахожусь между одной жизнью и другой и вполне с этим смирился. А вы?

Появился Раймон, шлем под мышкой, в полных доспехах.

– Это ваш последний шанс передумать, – сказал он Филиппу.

– Я остаюсь, – ответил Филипп.

– Что ж, хорошо. Но если крозатс найдут вас, сделайте женщине одолжение и убейте ее первой. – Он ушел.

Филипп опустился на колени рядом с ней. «О, посмотрите на него, – подумала она. – Убийца, весь – угроза длинных костей, с веселой улыбкой, скрывающей глаза наемника. Чего он хочет от тебя – и чего ты хочешь от него? Столько в нем сострадания, но посмотрите на меч, который он носит, – заплатил за него хорошие деньги одному из солдат Тренкавеля, как ей сказали, потому что не мог вынести быть безоружным даже среди беженцев в пещере. И все же он здесь, этим утром, клянется защищать меня без всякой видимой причины. Если бы он был полон насилия и корысти, он бы давно ускользнул. Я не могу понять этого человека».

– Вы бы это сделали? – спросила она. – Вы бы убили меня первой, если нас найдут крестоносцы?

– Будем молиться, чтобы до этого не дошло.

– Да, я буду молиться. Вы хороший человек, Филипп?

– Я старался им быть.

– Тогда в ближайшие несколько дней вы увидите, насколько вы хороши.

Он улыбнулся.

– Вы тоже. – Он встал. – Мне нужно заняться своей лошадью. – Он обернулся у входа в пещеру, кивнув в сторону отца Марти. – Сколько?

– День. Может, два.

– Будем надеяться, не дольше.

LXIV

В аббатстве, в тишине скриптория, было легче размышлять о грехе ереси. Здесь, в горах, где жили и трудились Добрые люди, где они натворили столько бед, было не так просто ощутить присутствие святости и уверенность в Божьей защите.

География Тулузы была подобна раю: она была плоской и честной, и человек мог видеть, куда направляется, ибо не было там тенистых мест. Но когда они двинулись в Монтань-Нуар, и леса и ущелья сгустились и сузили путь, Симон ощутил холодок сомнения. Скопления сосен и дубов бросали густые тени на утро. Дорога впереди вилась вокруг поросших виноградом холмов, а над ними возвышались усыпанные камнями ущелья и хмурые вершины.

Он оглянулся на их оборванную армию: едва ли дюжина рыцарей и два громоздких требушета, горький остаток могучего Воинства, собравшегося у Каркассона несколько недель назад. Жиль ехал в авангарде, три орла впереди скопления золотых крестов и позолоченных знамен других знатных домов: синие волки и черные медведи, бордово-красные полосы на девственно-белом, желтый цвет Шампани.

За баронами, рыцарями и епископами следовало воинство душ помельче: шевалье, сержанты и оруженосцы, затем пехота и вспомогательные войска, арбалетчики и лучники, саперы и осадные инженеры.

Жалкая горстка, как показалось его нетренированному глазу. Так мало воинов, и так много обозников! Он никогда прежде не был на войне, не представлял, сколько людей требуется, чтобы содержать в поле даже небольшую армию хотя бы один день. За ними тащилась даже повозка с обитым железом деревянным сундуком, в котором хранились святые реликвии, посланные для благословения экспедиции: палец Иоанна, ушная косточка Павла. За ней – изысканно одетая длинноносая дама в уимпле с мальчиком, который едва мог ходить, не то что ехать верхом; ибо один дворянин из Пикардии решил взять с собой в крестовый поход жену и сына, словно это был рыцарский турнир.

А затем тянулась длинная вереница обоза: громыхающие повозки, груженные оружием, припасами и доспехами, клячи и мулы, с провисшими спинами и перегруженные, которых подгоняли конюшата и погонщики с длинными палками. И еще больше следом: кузнецы, шорники, мясники, нотариусы, повара, плотники, слуги, оружейники.

И в самом конце, словно утята, неосторожно свалившиеся в канаву, плелась толпа недовольных и прихлебателей, отбросы Европы: сначала – оборванный отряд гасконских наемников в ветхих доспехах, которые пугали Симона больше любого еретика; несколько жонглёров; затем – небольшая армия паломников, чья цель, казалось, состояла в том, чтобы петь гимны во время битвы, а затем обдирать тела в поисках добычи. Даже на марше они пели: «Veni Creator Spiritus, Mentes tuorum visita…» Он сомневался, что хоть один из них понимал, что означают эти слова.

И в самом арьергарде, венчающий славу их святой экспедиции, – Дом Венеры на четырех колесах, а за ним бежали проститутки.

Все во славу Божью.

Он представил, что облако пыли, поднятое их копытами, ногами и колесами, можно было увидеть в Париже.

«И чего мы до сих пор достигли? – подумал он. – Мы перерезали горстку солдат Тренкавеля и повесили еще одного; мы сожгли деревню и затравили ее жителей, как собак; мы потеряли пятерых рыцарей и два десятка воинов в каких-то мелких стычках, которые, казалось, не служили никакой видимой цели. И за все это время он сам не видел ни одного еретика, обращенного или иным образом отправленного в ад».

«Что я здесь делаю? Неужели это действительно Божий замысел для меня?»

LXV

Летним утром в Стране Ок иногда можно увидеть ветер. Глядя вниз с пещер, что высоко на хребте, на дно долины, Филипп мог различить течения и вихри в бризе по ряби в утренней дымке.

Жена стояла рядом с ним, потирая гусиную кожу на руках, словно она все еще была смертной душой.

– Что сделано, то сделано, – сказала она.

– Лучше бы я не принимал крест. Лучше бы я не оставлял тебя.

– Каждый рыцарь должен хоть раз в жизни отправиться в крестовый поход. Ты исполнял свой долг перед Богом. Я это понимала.

– Мне следовало подождать. Слишком рано было тебя оставлять.

– Я бы умерла, рожая нашего сына, был бы ты рядом или нет. Может, и лучше, что ты не слышал моих криков. Это не то наследие, которое я хотела бы тебе оставить. Обрети покой, дорогой Филипп. И радость тоже, если сможешь. Ты был мне верен при жизни, вернее многих знатных мужей. Я не жду, что ты теперь будешь жить как монах.

– Я бы отдал все, что у меня есть, чтобы все изменить.

– Некоторые вещи предначертаны судьбой, – сказал Рено. – Ты не можешь изменить судьбу другого человека, так же как не можешь изменить свою собственную. – Его прекрасные темные глаза вернулись к нему на небесах. – Посмотри на себя, сеньор. Ты отдал все, что у тебя было, но ничего не изменилось. Твои братья уже переехали в твой замок, ибо Папа отлучил тебя от церкви, и к тому же они думают, что ты мертв. Они уже ищут нового мужа для своей сестры.

– Ты улыбаешься. Почему это тебя забавляет, Рено?

– Потому что это то, чего ты хотел все это время.

– Я лишь хотел спасти своего сына.

– И ты сделал все, что мог, папа, – сказал его маленький мальчик. Он выглядел таким пухленьким, и щеки у него были розовыми; таким он был до того, как заболел.

– Мне так жаль, – сказал Филипп.

Внизу, в долине, туман начал рассеиваться.

– С кем ты разговариваешь? – спросила его Фабриция.

Он виновато обернулся; он не слышал, как она подошла сзади.

– Ты меня напугала.

– Что за рыцарь позволяет девчонке подкрасться сзади и застать его врасплох? – сказала она, улыбаясь. – Здесь есть кто-то еще?

– Только призраки, – сказал он. – Как Бруна и отец Марти?

– Бруна только что отправилась на небеса. Она отошла тихо.

– Я приготовил для нее могилу. Я отнесу ее туда.

Он хотел было вернуться в пещеру, но она положила руку ему на плечо и остановила его.

– Слышите? – Она нахмурилась и окинула взглядом горизонт. – Приближается гроза. – Но утро обещало ясный день, лишь перистые облака высоко в небе цвета воды.

– Это не гроза, – сказал Филипп. – То, что вы слышите, – это осадная машина. Должно быть, они тащат требушет из Каркассона. Несомненно, они направляются в Монтайе. – Он указал на то, что казалось пыльной бурей, далеко внизу в долине. – Вон они.

– Их там, должно быть, тысячи, – сказала она.

– Лишь немногие из них воины. Тем не менее, скоро они вышлют налетчиков и фуражиров. Нам не следует здесь оставаться.

– Мы не можем передвигать отца Марти.

– Я мог бы сделать носилки из веток и тащить его за Лейлой. Это будет медленно, но лучше, чем оставаться здесь. Им будет не слишком трудно нас найти.

– Сколько времени уйдет на то, чтобы сделать такую вещь?

– Зависит от того, что здесь осталось, что я смогу использовать. – Он кивнул в сторону пещеры и разбросанных на песчаном полу бедных пожитков. – Мне нужны одеяла и веревка или бечевка. И несколько зеленых веток. Я мог бы закончить к концу дня.

– Отец Марти может не дожить так долго.

– Но если доживет, мы будем готовы.

Он отнес Бруну в могилу, которую приготовил для нее, а затем принялся за работу. Позже, днем, он притащил носилки, которые построил, ко входу в пещеру, чтобы показать ей; он связал две крепкие ветки, чтобы получилась рама, и переплел их более мелкими ветками для прочности. Он использовал найденные куски веревки, чтобы прикрепить к ним одеяла.

– Не королевская перина, – сказал он, – но, думаю, вполне сойдет.

– Так вы не все время в замке едите язычки жаворонков и гоняетесь за служанками?

– От меня есть своя польза.

Далекая буря утихла; крозатс, должно быть, расположились на ночлег. В лесу стрекот цикад нарастал до крещендо, и небо стало цвета шелковицы.

– Вы сказали, что видели меня во сне.

– Сон может означать многое.

– Верно. Но потом вы спасли мне жизнь.

– Вы могли бы и так поправиться, сеньор. Я уж точно не рисковала своей жизнью ради вас, как вы делаете это ради меня сейчас.

– Раймон считает это безумием. Но я не мог вас оставить. – Неожиданно он наклонился, чтобы поцеловать ее, но она отвернула лицо.

– Я уверена, что в замке служанки позволяют сеньору делать, что ему вздумается, но я не служанка.

Он не планировал ее соблазнять. Он сам удивился своей неловкости. Что он делает? Он мог бы овладеть ею, если бы захотел; да, как служанкой, сильному мужчине наедине с такой женщиной не нужно было разрешения. Такой отказ оскорбил его честь, и он отпрянул.

– Прошу прощения, мадам, – сказал он. – Это больше не повторится.

Он повернулся и пошел прочь.

– Подождите. – Она побежала за ним, схватила его за руку и удержала. – Вы не поняли моего смысла.

– Ты знаешь, кто я, девчонка? А ты – всего лишь дочь простолюдина.

– Он – мастер-каменщик.

– То же самое. Я благородной крови, и чтобы я даже подумал… – Он стряхнул ее руку. – Нам следует уходить на рассвете. Если кто-нибудь расскажет крозатс об этих пещерах, завтра здесь может быть отряд налетчиков.

Он развернулся и вошел обратно в пещеру, оставив ее стоять там.

*

В ту ночь она лежала без сна, слушая, как где-то в пещере капает вода. Над головой жужжал комар, а стрекот насекомых в лесу за стенами пещеры был почти оглушительным. В груди отца Марти хрипело дыхание. Он долго умирал.

В небе дрожала полная луна. Она отыскала взглядом Филиппа, темный силуэт на другой стороне пещеры.

Почему бы ей не побыть немного в его объятиях? Церковь назвала бы ее распутницей; отец Виталь – грешницей. Но что сказал отец Марти? «Это грех, только если тебе не нравится». Он говорил, что если исповедаться перед смертью, все грехи все равно прощаются, так какая разница, что ты делаешь? Завтра они покинут укрытие этих пещер, и она с трудом верила, что они переживут опасности пути до Монтайе.

Но если они выживут, она хотела не одного его поцелуя, а множество. Если она будет томиться жаждой сегодня ночью, то окажется в пустыне без… как он это назвал? Оазиса.

Он был прав в том, что сказал; он – барон, а она – простолюдинка, ничто. Если бы он действительно захотел ее, он мог бы просто взять, она не смогла бы его остановить. То, что она отвергла его, было смертельным оскорблением.

Она подумала о женщине, которую видела в дверях ризницы великого собора в Тулузе. «Я бы хотела узнать, каково это, прежде чем умру, – подумала она. – Я бы хотела познать простые радости замужества, каково это, когда тебя касается мужчина, которому не отвратительны твои окровавленные руки, который не отшатывается от тебя, словно я околдована».

Она выскользнула из-под одеяла и бесшумно пошла по песку туда, где лежал Филипп. Он не спал. Услышав ее, он повернулся к ней.

В пещере было жарко. Ночь была душной.

Она сбросила тунику.

– Обними меня, – сказала она.

LXVI

Тяжелый день пути; едва ли покрыли одну лигу сквозь густой лес, Филипп вел Лейлу под уздцы, отец Марти стонал на каждой кочке, на каждом камне, на каждом корне дерева. Они останавливались каждые сто шагов, чтобы он мог отдохнуть. После полудня они нашли небольшую пещеру, чтобы спрятаться, и оставили свои попытки.

Филипп занес отца Марти внутрь и уложил на несколько одеял. Фабриция дала ему воды. «Если бы не опухоль, от него бы почти ничего не осталось», – подумала она.

Он то приходил в себя, то терял сознание, но вода немного его оживила.

– Так я умру еретиком, – сказал он. – Какая странная жизнь. Обращен в ересь, протащен за лошадью, спасен женщиной, которую я оклеветал. – Он взглянул на Филиппа. – Нетерпение одолевает в ожидании смерти, а?

– Не торопитесь.

– О, я и не буду. Человек может испускать дух лишь с той скоростью, с какой ему позволено. Но ясно, что для некоторых я недостаточно быстро избавляюсь от плоти на костях. – Его улыбка просочилась в сумрак. – Пахнет дикими зверями. Вы уверены, что здесь нет медведей?

Филипп что-то пробормотал и вышел. Отец Марти посмотрел на Фабрицию.

– Его так легко задеть. Что с ним не так? Я умираю. Умирающему человеку должно быть позволено немного повеселиться. – Его рука сжала ее, костлявая, как лапа вороны. – Свидетельствуйте, что я прожил добрую и благословенную жизнь. Несколько проступков. Уверен, когда я прокрадусь в рай через черный ход, Бог будет слишком занят, вышвыривая кардиналов и евреев, чтобы меня заметить. – Он ахнул от приступа боли. – Трудно сосредоточиться на том свете, когда еще не покончено с этим. Интересно, так ли хорош рай, как о нем говорят? Можно мне еще воды?

Фабриция поднесла кожаную флягу к его губам.

– Знаете, крозатс повесили моего брата? Байля. Ну, вам он, вероятно, не нравился. Но он был семьей. Он показал им тайный ход в Сен-Ибар, и в благодарность за его добрую службу они его повесили. Я его предупреждал. Я говорил, у крозатс есть священник, который дает им советы; никогда не доверяй священнику. Уж я-то знаю! – Сухой смех, закончившийся приступом кашля. – Свечу, пожалуйста. Это мне кажется, или темнеет?

Фабриция зажгла лучину из небольшого запаса, который они принесли с собой.

– Но мой брат сказал: они католики, как и мы, они меня вознаградят. Что ж, они вознаградили его раем, не так ли? Только не совсем так, как он надеялся. – Он закрыл глаза. – Я буду рад избавиться от этой боли. – Он задрожал с головы до ног, и слеза скатилась из уголка его глаза. – Вот, возьмите, – сказал он. На шее у него было распятие; необычного происхождения и дизайна, позолоченная медь, инкрустированная гранатами. – Я хочу, чтобы оно было у вас, – сказал он и вложил его ей в ладонь.

– Спасибо, – сказала Фабриция, думая, что он имеет в виду плату за ее доброту.

– У меня есть еще один брат, в Барселоне. Он там бюргер, и его уважают. Если вам понадобится бежать из Страны Ок, отправляйтесь туда. Его нетрудно найти, просто назовите его имя.

– Я не понимаю.

– Отдайте ему это распятие. Он поймет, что оно от меня. Скажите ему, что вы оказали мне большую услугу. Он вас отблагодарит. Он хороший человек – это у нас семейное. – Он сухо рассмеялся, но это привело к новому приступу кашля. Он кашлял и кашлял, и лицо его стало багровым, и он не мог дышать. Она подумала, что это его конец.

Но священник не торопился на небеса. Он продержался еще несколько часов, до самого рассвета. Филипп и Фабриция спали, когда он умер.

*

– Что за дела? – прорычал Жиль. – Скоро зима, а мы еще не всех еретиков перебили. А де Монфор говорит, что даже если мы убьем каждого здесь, на той стороне Тулузы их еще больше.

Симон был потрясен его невежеством, даже после всех этих месяцев в Стране Ок.

– Половина Альбижуа – еретики, сеньор. Мы можем обращать лишь немногих за раз.

Они были в шелковом шатре нормандца. Днем они продвигались медленно, и знатный сеньор начинал терять терпение.

– Обращать? Зачем нам их обращать? Разве мы пытаемся обращать сарацинов?

– Убить каждого еретика – значит убить половину Страны Ок.

– Да будет так. Но у нас не так много времени на это.

Симон подумал было рассмеяться, но потом увидел, что великий сеньор не шутит.

– Не все эти люди обращены в ересь. Некоторые просто заблуждаются.

– Почему вы всегда спорите со мной по этому поводу, отец Жорда? Я здесь по велению вашего же Понтифика. Клянусь, я не понимаю церковников. Разве это не христианская земля? Тогда либо эти безбожные твари с Церковью, либо они против нее. Разве не так, отец Ортис?

Они оба повернулись к монаху за поддержкой.

– Прошу, отец Ортис, напомните великому сеньору, что мы здесь, чтобы вернуть юг к Богу, а не чтобы всех перерезать.

– Отец Жорда, разве мы не принадлежим к единой истинной религии? Разве эти еретики не оскверняют наши церкви и не соблазняют других от Бога? Разве сам Папа не говорит, что не грех убивать в крестовом походе?

– Вы хотите сказать, что согласны с нашим знатным сеньором в этом? Но я думал, мы пришли проповедовать, а не резать.

– Время для проповедей прошло.

Где-то в горах завыл волк. Жиль подошел к входу в шатер и вгляделся в темноту, словно мог увидеть зверя оттуда, где стоял.

– Мне здесь не нравится, – сказал он. У него были маленькие руки, и он постоянно их потирал. Говорили, у него была какая-то болезнь, из-за которой он потел больше других, даже на холоде. – Там наверху есть пещеры; говорят, еретики используют их для своих оргий и для поклонения Дьяволу. Мы пошлем людей их найти. Что мы сделаем с дьяволопоклонниками, когда выгоним их оттуда, отец Жорда? Хотите немного им попроповедовать, прежде чем я их сожгу? – Когда Симон не ответил, он повернулся к отцу Ортису. – Отец Ортис, завтра вы возглавите колонну. Думаю, я со своими шевалье отправлюсь к пещерам, вместо того чтобы тащиться с этой осадной машиной и ослами. Может, привезу еретика для обращения отцу Жорде. Будет ему чем скоротать время. Что скажете, отец?