Текст книги "Стигматы (ЛП)"

Автор книги: Колин Фалконер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 28 страниц)

LX

Небо на западе было полно красного дыма – трудились крозатс. Но Монтань-Нуар оставались нетронутыми, и в такой безветренный вечер, в грозовом свете, прежде чем солнце скрылось за горами, воздух был таким чистым, что Филипп мог разглядеть листья на кустах на той стороне долины. С севера надвигалась буря. День был гнетуще-тихим, и когда солнце село, первый порыв ветра принес благословенное облегчение. Он услышал раскат грома.

Он пошел по тропе под почерневшими от дыма стенами, ведущей к пещере. Он думал о своем сыне. «Интересно, смогла бы она его спасти, знай я о ней раньше. Я подвел его». Он вспомнил, как маленький Рено смотрел на него в то последнее утро. «Он мне доверял. Я сказал ему, что все будет хорошо, и я его подвел».

Заросли фиговых деревьев и ежевики скрывали вход в пещеру. Там был Раймон с несколькими своими солдатами. По их лицам было видно, что они только что вернулись из набега. Бока их лошадей дымились и были покрыты пеной.

Раймон ухмыльнулся, увидев его.

– Ты все еще здесь, северянин? Наше общество тебе еще не наскучило?

– Я почти привык к вашей мягкой южной жизни.

– Твои раны зажили?

– Ребра больше не болят. Лодыжка иногда подводит, но в остальном я здоров как никогда. А ты как, Раймон? Вид у тебя, будто ты побывал в бою.

– Мы устроили засаду отряду крозатс на римской дороге. Они думали, что едут домой. Что ж, если они заслужили пропуск в рай, придя сюда, то теперь они там. Мы оказали им услугу. Говорят, в раю лучше, чем во Франции.

– Я, конечно, на это надеюсь.

– Ты слышал, что случилось в Каркассоне? Крозатс объявили Симона де Монфора новым сеньором вместо Тренкавеля. Нашему виконту предложили безопасный проход для переговоров о перемирии, а вместо этого взяли его в плен. После этого славного дельца жителей города заставили сдаться и покинуть город лишь в рубахах и штанах. Говорю тебе, француз, эта война не о ереси, а о грабеже. Что ж, это так называемое святое Воинство скоро уберется, и когда они это сделают, мы вышвырнем этого выскочку де Монфора пинком под зад.

– Когда мне будет безопасно возвращаться домой?

– Еще лет через сто. А до тех пор тебе понадобится эскорт. Дороги полны наемников, бандитов и разбойников. Одинокий человек, даже рыцарь, далеко не уедет без охраны.

– Ты можешь предоставить такой эскорт?

– Я сейчас и одного человека не могу выделить, чтобы проводить тебя до ручья. Но я подумаю. А пока нам нужно напоить этих лошадей, пока буря их не напугала. Да хранит тебя Бог, друг мой.

Внутри пещеры Филиппа ударил в нос запах навоза и животных. Глаза щипало от дыма костров. Куда бы он ни посмотрел, он видел пустые взгляды и молчаливых, не улыбающихся детей. Здесь никто не ел досыта, и никто из них не знал, что принесет им завтрашний день.

– Такой знатный сеньор, как вы, – послышался голос, – должно быть, скучает по своей мягкой постели и пуховому одеялу.

Филипп огляделся в поисках того, кто осмелился говорить с ним с таким неуважением. На земле, завернутый в грязную льняную простыню, лежал человек. У него была тонзура священника. Он елейно улыбался, и Филипп сразу же его невзлюбил.

– Ты священник, – сказал Филипп.

– Да. Желаешь исповедаться, сын мой? – Он рассмеялся.

– Эти люди все еретики. Что ты здесь делаешь?

– Крозатс прирезали бы меня с тем же энтузиазмом, с каким режут катаров, просто за то, что подвернулся под руку. Меня зовут отец Марти. Тебя – Филипп, и ты знатный господин и рыцарь из Бургундии. Видишь, я все о тебе знаю. Мы практически друзья. Прошу, подойди, посиди со мной немного. Я бы хотел поговорить. Это все, что я могу в эти дни, – говорить.

– Что с тобой, священник? Ты болен?

– Я умираю, Филипп де Верси.

– А что насчет девушки? Она не смогла тебя исцелить?

– Посмотри сам, – сказал он.

Филипп присел на корточки и приподнял простыню. На бедре священника был огромный рак, и он начал гноиться. К горлу Филиппа подступила тошнота.

– Красивая штука, не правда ли? В конце концов она меня убьет. Я чувствую, как она пожирает меня изнутри. Она возлагала на меня руки, но это не помогло. Но я сказал людям, что помогло, и на какое-то время это прибавило ей славы.

– Зачем ты говорил такое, если это неправда?

Марти пожал плечами.

– Я хотел, чтобы люди думали, что она колдунья. Может, поэтому она и не смогла меня исцелить. Вина моя, понимаешь, я недостаточно чист, чтобы быть искупленным. На мне ряса Божья, а в сердце – дьявол. – Он снова рассмеялся.

– Ты находишь забаву в таких вещах?

– У меня были свои причины.

– Откуда ты ее знаешь?

– Я из той же деревни, что и эта девчонка. Ну, она и ее семья прожили там всего несколько лет; я же – всю свою жизнь. Мой брат был байлем в замке, но я сбежал до прихода крозатс. Он остался, и они его повесили. Еще одна из маленьких шуточек жизни. У жизни их полно для человека с хорошим чувством юмора.

– Некоторые смеются, чтобы не заплакать.

– А, вот тут ты меня и подловил. Вижу, ты знаток человеческой натуры. Очень хорошо. Думаю, ты прав; это совсем не смешно. Видишь того человека? Его зовут Бернарт. Он говорит, она вернула его к жизни. Может, и так. Я вижу, как другие вокруг меня поправляются – как ты; когда тебя сюда принесли, у тебя при каждом вздохе кровь брызгала изо рта и носа. Ты тоже был покойником. А она возложила на тебя руки, и теперь посмотри! Но не на меня. Ну не шутка ли, а?

Виталь и еще один из Совершенных прошли мимо них. Люди кланялись или падали ниц. Даже отец Марти приветственно поднял им руку.

– Вон они пошли, причина всех этих бед. Похожи на изголодавшихся ворон, не правда ли? Лично я не верю ни единому их слову, но они святее, чем я когда-либо буду.

– Ты их не ненавидишь?

– Я никогда не имел ничего против них, если они не имели ничего против меня. Но девчонку они не любят. Думаю, она их пугает. Она не вписывается в их совершенную картину мира. У нее раны Христа, а они говорят, что Христос не был распят. Они не могут ее объяснить. Полагаю, они хотели бы, чтобы она просто исчезла.

– Откуда у нее эти раны на руках?

– Кто знает? Добрые люди говорят, она сама их себе нанесла.

– Ты в это веришь?

– Я бы хотел в это верить. И все же эти раны у нее уже несколько месяцев, и они не заживают, не сочатся и не источают ничего дурного. Как это объяснить? Даже если она сделала это своей рукой, как можно вынести такую боль? – Отец Марти схватил Филиппа за тунику и притянул к себе. Филипп поморщился – от него несло гнилью. – Некоторые говорят, она ведьма, знаешь? Другие называют ее святой. Ты знал? Я как-то пытался ее совратить. Представляешь! Священник, пытающийся поиметь святую. – Он гоготнул. – Я видел, как ты на нее смотришь.

– Что?

– Она красавица, не так ли? Но она не девственница. У меня верные сведения.

Филипп разжал пальцы священника.

– Ты мне отвратителен, – сказал он и вышел на свежий воздух.

Погода резко изменилась. Ветер пронесся по деревьям, и внезапно стало холодно. Он почувствовал на лице первые колючие капли дождя.

Он закрыл глаза, увидел своего маленького мальчика, лежащего в кровати, еще до болезни, вспомнил, как тот однажды с изумлением показывал на крошечные брызги от дождевых капель на каменном подоконнике.

– Видишь фей? – сказал Филипп. – Это дождевые феи, и они танцуют только для тебя.

Горе скрутило его, как судорогой, так что он едва не согнулся пополам. «Всех, кого я любил, я потерял». Пока он мог винить в этом Бога, его гнев приносил некоторое утешение, но если катары говорили правду, винить было некого, кроме Дьявола.

«Тогда у нас нет надежды, – подумал он. – Мы все беззащитны в этом мире боли». Он сунул руку за пазуху, вытащил серебряный гребень. Какой в нем толк? Он даже не мог больше вспомнить ее запаха. Он отпрянул и швырнул его со всей силы во тьму.

Дождь лил как из ведра. Казалось, вся гора задрожала от гула воды, пытающейся пробиться сквозь трещины в известняке. Он вернулся в пещеру.

– Слишком жарко здесь, слишком холодно там, – сказала Фабриция. Она обмахнулась рукой. Этот девичий жест его обезоружил. В грозовом свете она казалась такой хрупкой, вся из кремовой кожи и тонких костей. – Вижу, вы познакомились с отцом Марти.

– Он сказал мне, что вы святая.

– Святая? Тогда он сделал все, чтобы меня осквернить. Он вам об этом рассказал?

– Да.

– Думаю, беднягу тяготит совесть.

– Может, его перековывает молот Божий?

Она улыбнулась.

– Да, возможно. – Она склонила голову набок. – Каждый день я думаю, что вы уже ушли, и все же вы здесь.

– Я не могу получить эскорт, чтобы выбраться из этих гор.

– В этом ли причина?

– А еще я разрываюсь на части.

– Я вижу.

– Неужели это так заметно?

– Я никогда не видела человека, который так терзался бы.

Он пожал плечами.

– Что ж, я никогда раньше не встречал святую. Это сбило меня с толку.

– Я не святая, сеньор. – Она подошла ближе. – Но вот что я вам скажу: я видела вас во сне, очень давно. Когда вас сюда принесли, я не могла поверить. Если бы я сказала вам, что знала ваше имя еще до того, как увидела вас, вы бы сочли меня безумной. А почему бы и нет? Половина мира так считает. Я не знаю, что все это значит, и это меня ужасает.

Она развернулась на каблуках и поспешно ушла.

LXI

Монахиня, изгнанница, святая, ведьма.

Она не спала с рассвета, ухаживая за больными, возлагая руки на тех, кто просил, и готовя отвар для тех, кто не мог есть сам. «На это короткое время я на своем месте, – подумала она. – Они снова будут меня обожать и бояться, когда крозатс уйдут. А до тех пор я нашла свое место».

Она вышла из пещеры и пошла в лес на поиски трав, остановилась у ручья, чтобы постирать льняные тряпицы для перевязки ран. После этого она сняла повязки со своих рук и промыла их в воде. Она прикусила губу, чтобы не вскрикнуть от боли.

Таким же образом она промыла раны на ногах. Закончив, она снова их перевязала, надела сапоги и, хромая, пошла обратно к пещерам, где, как она знала, найдет Филиппа, который, как всегда в это время дня, кормил и поил своего коня.

Она некоторое время наблюдала за ним, прежде чем дать ему знать, что она здесь. Он растирал свою большую арабскую кобылу и что-то шептал ей, работая.

– Зачем вы это делаете? – спросила она, выходя из тени. – Зачем вы разговариваете с лошадью? Она вас не понимает.

– Она прекрасно понимает. Может, не в политике или религии, но она понимает тон моего голоса и прикосновение моей руки.

– А она может вам отвечать?

– Можете смеяться надо мной, если хотите. Но она может дать мне знать, когда устала или когда больна, и она чувствует беду раньше меня. Когда мы скачем, мы единое целое, я чувствую каждую мельчайшую дрожь и напряжение в ее мышцах, и клянусь, она чувствует то же самое от меня. Будь она мужчиной, стала бы добрым другом. Будь женщиной – стала бы женой.

Фабриция покачала головой. Он был сложным человеком: по словам Раймона, мастер военного искусства и убийства, и в то же время поглощенный поиском смысла жизни и любящий грубое животное, как отец – дитя.

– Вы думаете, у нее есть душа?

– Я знаю это. Но если бы вы спросили меня о людях, которые выкололи глаза моему оруженосцу, то я не был бы так уверен. Что привело вас сюда этим прекрасным утром?

– Мне нужна ваша помощь.

– Я к вашим услугам. – Он бросил полотенце, в последний раз потер морду кобылы и дал ей горсть сена. – Могу я спросить, чего вы желаете?

– Отец Марти умирает и желает принять консоламентум. Ему нужны добрые христиане в качестве свидетелей.

– Я бы не назвал себя добрым христианином.

– Я бы тоже. Но придется обойтись вами.

*

Когда он поднимался за ней по склону, он спросил, почему священник принимает последнее утешение от еретика.

– Потому что он умирает. Он не хочет умереть без отпущения грехов.

– Но он католический священник. Я знаю, что это лишь другое слово для лицемера, но зачем ему искать спасения своей бренной души у еретика?

– Вы называете катаров еретиками, сеньор, но они почитают Христа так же, как вы или я. То, что они не любят Папу, не значит, что они не любят Бога. Кроме того, здесь нет священника, чтобы совершить над ним соборование, так что у него нет выбора.

– И эти Добрые люди сделают это?

– Они никому не откажут в последнем утешении. Конечно, будь отец Марти на их месте, он бы сделал это, только если бы у них были деньги, чтобы заплатить. В этом и разница.

Отец Марти, казалось, за ночь усох. Плоть его усохла, и оттого глаза, казалось, стали больше в черепе. Он улыбнулся им, когда они опустились на колени слева от него, а с другой стороны – катарский священник Гильем Виталь и его спутник.

– А что остальные? – спросил Филипп. – Никто из других крезенов к нам не присоединится?

Она покачала головой.

– Они его ненавидят, – прошептала она. – Они считают, что это притворство. При жизни он бесчестил их женщин, забирал первые плоды урожая и брал с них плату за каждую исповедь, за каждые роды. У него здесь нет друзей, кроме нас, бедняга.

Виталь зажег несколько свечей вокруг тела отца Марти.

– Брат, – сказал он. – Желаешь ли ты принять нашу веру?

– Да, отец. Воля у меня есть; молю Бога дать мне сил.

Виталь поднял глаза на Фабрицию и Филиппа.

– Добрые христиане, мы молим вас во имя любви Божьей даровать ваши благословения нашему другу, здесь присутствующему.

– Отче, – пробормотал отец Марти, – моли Бога привести меня, грешника, к доброму концу.

– Да благословит тебя Бог, сделает добрым христианином и приведет к доброму концу.

– За всякий грех, что я мог совершить, мыслью, словом или делом, я прошу прощения у Бога, Церкви и всех здесь присутствующих.

– Да простят тебе Бог, и Церковь, и все здесь присутствующие эти грехи, и мы молим Бога отпустить их тебе.

– Я обещаю посвятить себя Богу и его Евангелию, никогда не лгать, никогда не клясться, никогда не иметь дела с женщиной, никогда не убивать животных, никогда не есть мяса и питаться лишь плодами. Кроме того, я обещаю никогда не предавать своей веры, какая бы смерть меня ни ждала.

Виталь протянул свиток Евангелия от Иоанна, и отец Марти прикоснулся к нему губами. Затем он и его спутник возложили свои правые руки ему на голову.

– Отче наш, сущий на небесах, да святится имя Твое. Да будет воля Твоя и на земле, как на небе. Хлеб наш духовный даждь нам днесь, и избави нас от лукавого.

Он обвязал голову отца Марти плетеной лентой и преподал своему спутнику поцелуй мира. Тот, в свою очередь, передал его Филиппу, а Филипп легко поцеловал Фабрицию в щеку. Наконец, она наклонилась и поцеловала отца Марти в лоб.

– Новообращенный должен есть лишь хлеб и воду в течение сорока дней своей эндуры[12]12
  Ритуальное голодание.


[Закрыть], – сказал Виталь Фабриции.

Отец Марти гоготнул.

– Я и сорока часов не протяну.

*

– Мне кажется, – сказал Филипп Фабриции, – вполне разумно просить человека на смертном одре отречься от женщин и мяса.

– Потому-то так мало кто принимает обеты до самого конца. Люди восхищаются Совершенными, может, даже хотят быть на них похожими, но обеты слишком суровы. Лишь немногие могут прожить так свою жизнь. Их религия мягка в том, что не осуждает нашу природу.

– А этот консоламентум? Он спасет его душу и отправит в рай?

– Вернет в рай. Без обетов его душа просто переселится в другое тело здесь, на земле, и он будет страдать, потому что страдание здесь неизбежно. Если мы любим, мы теряем. Если мы живем и счастливы, мы умираем. Это ловушка Дьявола.

Он коснулся ее руки в перчатке.

– А это что? Это дело рук Бога или Дьявола?

– Я не знаю, что это. – Она поморщилась от боли и остановилась, чтобы отдохнуть, оперевшись на него. Он помедлил, а затем обнял ее за плечи.

– Его здесь нет, – сказала она, легко коснувшись его груди.

– Чего нет?

– Вы носили за пазухой дамский гребень. Я нашла его, когда вас сюда только принесли. – Она обшарила его тунику. – Его нет.

– Он принадлежал Алезаис. Она была моей первой женой.

– Где он теперь?

– Его нет, как и ее.

– Вы его выбросили? Почему?

Он пожал плечами.

– Какой в нем толк?

– Что с ней случилось, сеньор?

– Она умерла, вот уже четыре года, рожая моего мальчика. Я был далеко, в крестовом походе.

– И вы все еще скучаете по ней?

– Каждый день. Я очень ее любил.

– Я никогда не любила мужчину, – сказала Фабриция. – Я не знаю, каково это.

– Хотите, чтобы я вам описал?

– Думаете, сможете?

Он притянул ее ближе.

– В Утремере, в пустыне, есть источники, где путники могут остановиться, найти покой, тень, пищу и воду. Иначе им не выжить в долгом переходе через пустыню. Это место, о котором постоянно мечтаешь, когда мучает жажда. Когда жара и путь сломили тебя, обещание такого места заставляет идти дальше. Когда ты наконец добираешься туда, там зелено и прохладно, и ты никогда не захочешь уходить. Такое место называют оазисом. Алезаис, она была моим оазисом.

Фабриция долго думала об этом.

Наконец:

– Однажды, – сказала она, – я бы хотела остановиться в тени у воды. Но не могу представить, как это может случиться. Вам повезло, сеньор, что вы знали, каков он, оазис.

Она поцеловала свои пальцы и приложила их к его щеке.

– Если бы только вы были подмастерьем каменщика, ищущим жену.

Она встала и оставила его.

Он долго сидел, думая о том, что она сказала. Он понял, что теперь не может вернуться, даже если Раймон найдет ему эскорт. Но и умирать он не хотел; по крайней мере, не завтра. Он даст себе еще один день, а потом подумает снова, как делал каждый день с тех пор, как его сюда принесли. Когда придет время убивать и быть убитым, он это поймет.

LXII

Каркассон

Гуго де Бретон страдал. Уже почти неделю он лежал, стеная и мечась, в госпитале у ворот Святой Анны. Монахини молились у его постели и сбивали жар прохладными компрессами. Ладони его рук и ступни ног были сожжены каленым железом лекаря, и ему давали успокоительные и травяные зелья от боли. Но ничто не помогало, и каждый день он бился, кричал, потел и бредил, с красным лицом, обращаясь к призракам, приходившим его мучить.

Отец Ортис наклонился, чтобы услышать его последнюю исповедь, но не мог разобрать ничего, что походило бы на слова. Он лепетал, нес бессмыслицу. Он совершил над ним соборование и попросил у Бога милости.

Жиль смотрел, подбоченясь, его лицо было багровым.

Симон смахнул муху. Они были назойливы и многочисленны внутри монастыря, привлеченные горами окровавленных повязок и гниющими ранами рыцарей, которых сюда привезли. Жара была одуряющей. Снаружи город кипел. Смрад тел, скопившихся во время осады, пропитывал все, хотя всю неделю шли массовые сожжения. Де Монфор и другие бароны вернулись в свои лагеря на другом берегу реки, не в силах выносить вонь и жару в городе, который они с таким трудом завоевали.

– Человек, который это сделал, – барон Филипп де Верси, – прошипел Жиль. – Мы знаем это по гербу на его щите. Да сгниют его глаза и его яйца! Он нападал на моих крестоносцев не один, а два раза!

– Мы сообщим Понтифику, и он его отлучит, – заверил его отец Ортис.

– Он будет умирать медленно. Этот добрый человек – мой свояк!

Они присоединились к Воинству как раз в тот момент, когда город вел переговоры о сдаче. Жиль был раздосадован, что пропустил битву. Его настроение ничуть не улучшилось несколько дней спустя, когда его отряд рыцарей и их воинов прибыл в Каркассон, недосчитавшись двух десятков человек, а Гуго де Бретон поник на своей лошади с изуродованной ногой.

Рана от стрелы раздробила ему коленный сустав, но заражение пошло от открытой раны на голени. Костоправ с трудом вправил лодыжку, и на жаре рана загноилась, а теперь инфекция распространилась по всему телу. Он гнил у них на глазах.

Симон подумал, что это справедливое наказание, но ничего не сказал.

– Его душа полетит прямо в рай, – сказал отец Ортис Жилю.

– Надеюсь, отец, ибо за последнюю неделю он вкусил достаточно чистилища.

– Его жертва – ради Бога.

– Он исповедался?

– Его душа чиста, – дипломатично ответил он.

Жиль больше не мог на это смотреть. Он подошел к окну, уставился на крыши собора Сен-Назер и епископского дворца, на бурное слияние Од.

– Слышали новости? Граф Неверский уезжает, и герцог Бургундский не заставит себя долго ждать. Говорят, они отслужили свои сорок дней в Божьем воинстве, и пора домой.

– А что насчет вас, мой сеньор? – спросил отец Ортис. – Вы ведь не покинете наш великий поход?

– Я останусь еще ненадолго. Чтобы послужить Богу.

«Или потому, что ты еще не получил свою долю добычи?» – подумал Симон. Еще одна мысль, которую лучше было оставить при себе.

– У нас приказ от де Монфора, – сказал Жиль. – Пока он зачищает Тулузу, мы должны присоединиться к передовому отряду, который нанесет удар на север, в Монтань-Нуар. Я буду во главе этой небольшой армии. Мы возьмем требушет и двадцать рыцарей, захватим Монтайе, а затем Кабаре. Да благоволит Бог всем нашим усилиям.

– Уверен, так и будет. Бог до сих пор благословлял нас одним чудом за другим.

– Не думаю, что Гуго разделит ваше мнение, отец, – сказал Жиль и вышел.