Текст книги "Стигматы (ЛП)"

Автор книги: Колин Фалконер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 28 страниц)

CIX

«Посмотри на этот сброд», – подумал Мартин Наваррский. Когда-то они были добрыми воинами. Теперь похожи на бродяг. Крозатс отобрали у них доспехи и оружие в Монтайе, и на следующий день половина людей разбежалась, направившись в низины или обратно в Каталонию.

Незадолго до того они напали в лесу на патруль крестоносцев – шестерых хорошо вооруженных воинов, – сами имея из оружия лишь дубины да голые руки. То был акт отчаяния, и в тот день полегло большинство из его оставшихся людей. Но они победили. Забрали оружие крестоносцев и съели их лошадей.

Однако зима оставила их голодными и бездомными, и теперь у него осталось всего семеро бойцов. Придется ждать до весны, чтобы снова наняться на службу – к крозатс или к катарам. А до тех пор нужно было как-то выживать.

Они притаились на опушке, наблюдая за дымом, что поднимался от зала капитула в монастыре.

– Там и переждем, пока снег не сойдет, – сказал Мартин.

– Бабы и жратва, – протянул один из них. – Давненько я ни того, ни другого не видел.

– Они нас заметят, – возразил другой.

– Могли бы мы им еще в День всех усопших отправить длинное послание на пергаменте, изложив наши планы, – сказал Мартин. – Ничего бы это не изменило. Они ничего не смогут сделать, чтобы нас остановить. Всего лишь кучка баб.

– Там стена.

– Достаточно высокая, чтобы удержать волков и злых гномов, – сказал Мартин, и остальные рассмеялись. – Хуан здесь самый высокий. Он перемахнет через нее и откроет нам ворота.

Они двинулись через снег. Все воины были католиками, и некоторые нервничали из-за грабежа монастыря. Но Мартин все еще был их командиром, и он завел их так далеко. К тому же они были повязаны. Пути назад не было.

*

Дыхание застывало в воздухе. Он шел медленно, склонив голову под ветром, снова и снова прокручивая в голове разговор с Фабрицией.

«Если вы уедете отсюда, сеньор, я вас больше никогда не увижу. Мы оба это знаем. Они вас убьют. Помните молитву, что вы произнесли, чтобы мы были вместе? Что ж, Бог явил вам чудо, Он ответил вам. Но Он назначил цену за свой дар, и цена эта – ваш отказ от мести».

Что-то привлекло его внимание, сверкнув на обледеневшей ветке пихты. Это был крест, который он сорвал с ее шеи, когда снимал с дерева. То самое место, где Жиль ее распял.

Он должен был затеряться, быть погребенным под сугробом. Но каким-то образом он запутался здесь, в ветвях. Он протянул руку и сорвал его. «Чего ты от меня хочешь? – подумал он. – Я и впрямь не могу постичь твоего замысла».

«Вы однажды сказали мне, что когда я возлагала руки на людей, это давало им надежду. Вы сказали, дело не только в исцелении, что это показывало им, что Бог их не покинул».

Она пожертвовала всем, во что верила, ради него. Почему он не мог сделать то же самое для нее? Сестра Бернадетта, может, и считала, что ему следует от нее отказаться, но она всю жизнь прожила в монастыре. Что она на самом деле знала о мужчинах и женщинах? Он взвесил крест в кулаке. Каков бы ни был замысел этой жизни, теперь он был уверен, что никто по-настоящему его не понимает; ни священники, ни даже еретики. Он надел цепочку на шею и принял новое решение. Развернул мула и направился обратно, тем же путем, каким пришел. Значит, надежда есть. Просто путь к ней будет иным.

*

Хуан перемахнул через стену, но, спускаясь с другой стороны, наткнулся на привратницу, шедшую ему навстречу. Старая монахиня закричала и бросилась к залу капитула, но Хуан схватил ее сзади и зажал ей рот рукой, чтобы заставить замолчать. Он колебался, не зная, что делать дальше. Старуха продолжала вырываться, поэтому он достал нож и перерезал ей горло.

Затем он открыл ворота.

Когда Мартин увидел, что он наделал, то влепил парню затрещину.

– Теперь нам придется убить их всех, идиот, – сказал он. Он знал, какое наказание ждет за убийство монахинь; теперь они не могли позволить себе оставить кого-либо в живых.

Они бросились в погреб в поисках еды. Их ждало разочарование: лишь несколько черствых хлебов, немного меда и почти никакого мяса. Тут Мартин услышал крики. Кто-то нашел тело привратницы. Он послал двоих разобраться.

Остальных он повел в часовню. И это все их золото? Одна из монахинь звонила в часовенный колокол, поднимая тревогу. Мартин послал еще двоих, чтобы заставить ее замолчать, и вышел, остальные последовали за ним. Еды почти нет, золота – кот наплакал. Готов поспорить, бабы там тоже все уродины.

– Хоть одна-то годная для потрахаться найдется, – сказал Хуан.

– Не ставь на это, – ответил Мартин. – Как по-твоему, почему они в монахинях?

CX

Филипп наблюдал, как двое выходят из часовни. «Должно быть, в убийстве монахинь есть что-то такое, отчего нервничает даже профессионал», – подумал он. Один из них оглянулся, словно что-то забыл.

– Я слыхал, они и не монахини вовсе, – сказал он своему товарищу. – Большинство из них – еретички. А убить еретичку – не грех.

В Париже за убийство монахини тебя бы повесили, выпотрошили и четвертовали; на небесах наказание было бы бесконечно хуже. Эти два болвана выполнили приказ, и теперь их мучила совесть.

Что ж, им недолго придется страдать от ее угрызений. Он шагнул из-за колонны и убил первого одним ударом, взмахнув мечом вверх и распоров ему шею. Другой уставился на него, настолько ошеломленный, что не успел среагировать, – зритель на собственной казни. Когда с ним было покончено, Филипп обернулся и прислушался. Из погреба и конюшен доносились крики. Сколько их там?

Под командованием Наваррского в Монтайе было пятьдесят человек. Половину они потеряли во время осады. Сколько выжило за стенами крепости или дезертировало?

Он оттащил два тела внутрь церкви. Увидел убитую ими монахиню, все еще потрясенный тем, с какой легкостью некоторые мужчины убивают беззащитных женщин.

– Никто не будет по тебе скорбеть, – сказал он мертвому испанцу, прежде чем бросить его на каменные плиты.

Он пересек двор и бросился к погребу.

– Свежего мяса, мать твою, нет, – услышал он голос одного из рутьеров. – Только солонина.

– И это все, что у них есть на зиму?

– Есть немного меда и козьего сыра. И чеснок. На чесноке-то разжиреешь!

Человек, рывшийся в мешках, его не услышал. Он оглянулся лишь в последний момент, возможно, думая, что это подошел один из его товарищей. Филипп снова ударил по шее – один быстрый удар сверху вниз, кровавый и скорый.

Но его сообщник был на другой стороне погреба, и с ним так легко было не справиться. Филиппу пришлось перепрыгивать через разбросанные по полу овощи, и к тому времени, как он до него добрался, тот уже обнажил меч и криком поднял тревогу.

Рутьер рубанул по нему. Филипп легко уклонился от удара и поднял свой меч в низкой дуге, вспарывая ему живот. Тот схватился за живот, и Филипп ударил снова, и мгновение спустя человек лежал мертвый на полу.

Он взбежал по ступеням. Из конюшен доносились крики.

До сих пор внезапность давала ему преимущество. Но если за стенами еще много наемников Мартина, его одолеют. Он не мог этого допустить. Где Фабриция и остальные? Он предположил, что они прячутся в зале капитула. Он должен был остановить этих ублюдков, прежде чем они доберутся туда. Почти в каждой битве, в которой он участвовал, у него было какое-то преимущество – в доспехах или в выучке. Но эти люди были наемниками, профессионалами; чтобы победить, ему нужно было быть быстрым и безжалостным.

*

Они повалили Бернадетту на пол конюшни, сорвав с нее монашеское облачение и апостольник, сдвинув рубаху до бедер. Стражи они не выставили; Мартин брал свое, а трое остальных смотрели на него и подбадривали криками. Филипп наблюдал из дверного проема. Значит, их всего четверо. При скорости и удаче он мог преуспеть.

Он снял плащ, чтобы тот не мешал движениям. Затем скользнул внутрь конюшни.

Первый рутьер его не увидел. Филипп обрушил меч ему на голову широкой дугой. На голове у него не было шлема, и он был мертв еще до того, как рухнул на землю. Второй рутьер среагировал быстрее остальных, выхватил меч и даже сумел парировать первый удар Филиппа.

Второй удар Филиппа пришелся ниже, он не убил рутьера, но вспорол ему живот и повалил на землю.

Мартин все еще возился с оружием. Его спутник бросился на Филиппа. Тот парировал первый удар, но его отбросило к одному из стойл. Солдат развивал преимущество; он не узнал в нем рыцаря, возможно, подумал, что это будет легкая добыча. Нанося второй удар, он остался беззащитным для контрудара и упал.

– Ты, – изумленно произнес Мартин. – Ты был в Монтайе. – Он бросился на него, нанося удар за ударом. Филипп попятился, споткнулся об одного из павших солдат и рухнул навзничь. Мартин опустил меч, целясь ему в голову; Филипп снова парировал, но потерял хватку, и меч отскочил по булыжникам.

Мартин рубанул снова, и Филипп откатился в сторону; лезвие прошло в нескольких дюймах, высекая искры из камня. Но он не мог встать на ноги, а без меча был беспомощен. Мартин нацелил острие меча ему в грудь и готовился к последнему удару.

И тут Филипп увидел ее, позади него. Он знал, что она сделает, и это показалось ему чем-то худшим, чем его собственная смерть. Мартин мог отнять у него жизнь, но это отняло бы душу Фабриции.

– Не надо! – закричал он ей.

На мгновение испанец замешкался, бросив быстрый взгляд через плечо. Увидел ли он Фабрицию, стоявшую позади него с занесенным ножом? Она собиралась это сделать, это было очевидно.

Филипп ударил правой ногой и опрокинул Мартина на булыжники. Он вскочил, выхватил нож из руки Фабриции и приготовился драться дальше, но в этом не было нужды. Мартин Наваррский умер с выражением удивления на лице. Его глаза, еще мгновение назад полные огня, потеряли фокус. Меч выскользнул из его пальцев, а под головой расплылась и растеклась лужа крови.

Он разбил себе череп о камни.

Внезапная тишина. Бернадетта рыдала в углу; один из солдат Мартина умирал, но долго, дергаясь и плача. Но убийство закончилось, по крайней мере, на сегодня. Фабриция стояла совершенно неподвижно, ее лицо было белым. Она не шевельнулась, даже когда он обнял ее.

– Ты спасла мне жизнь, – сказал он.

– Я бы убила его, – сказала она. Это была правда. Он видел это по ее лицу. Силы покинули ее, и она обмякла в его руках.

– Мне не следовало тебя оставлять, – сказал он. – Прости меня. – Он поднял ее и вынес из конюшни.

CXI

«В идеальном мире Дьявола, – подумал он, – рутьеры убили бы меня и изнасиловали Фабрицию, а затем, не торопясь, убили бы и ее; в мире катаров их души присоединились бы к Богу в его далеком раю, а Наваррский и его бандиты вернулись бы на прогорклую землю Дьявола в других телах, чтобы повторить все снова».

Но на этот раз Дьявол не добился своего, потому что его святая выбрала насилие вместо святости. Убийство было грехом; но было ли грехом любить кого-то так сильно, что готов убить, чтобы спасти? Священники и философы могли бы спорить о ее поступке, пока солнце не остынет на небе. Он был рад, что в итоге до этого не дошло, ибо, спасая его, она бы уничтожила себя.

Был ли он также осужден за то, что сделал в Монмерси? Если так, то он не хотел бы быть Богом в Судный день, ибо взвешивание душ никогда не найдет истинного равновесия. Сам он уже не мог постичь, что правильно, а что нет. С него было довольно религии. Если бы только люди забыли о Боге и просто попытались быть добрыми.

– По ту сторону этих гор тебя не ждет никакой замок, – сказала она.

– Теперь ты – мой замок. Я буду искать убежища в тебе и защищать тебя до последнего вздоха.

Он дюйм за дюймом вел мула вниз по ущелью. «Симон Жорда хотел бы это увидеть, – подумал он. – Идеальная картина для христианского священника: смиренный человек, бредущий по снегу, без места для ночлега, а позади женщина, качающаяся на муле».

– А что насчет тебя? – продолжил он. – Тебе было бы лучше без меня. Там, куда мы идем, тебе некого исцелять.

– Кроме тебя.

– Да, кроме меня. – Он оглянулся на нее через плечо. – Я не могу обещать, что будет завтра.

– Тогда я буду наслаждаться этим моментом. – Его рука была на недоуздке, и она протянула свою и положила поверх его. Он остановился, чтобы изучить путь впереди, ища тропу, но ее занесло свежевыпавшим снегом. «Она права, – подумал он, – впервые меня не ждет крепость. У меня ничего нет».

«У нас ничего нет».

Кроме надежды. Человек не может жить без надежды.

СТИГМАТЫ

Историческая справка:

Существует мало явлений, столь же загадочных, как стигматы.

Стигматы – это телесные знаки, соответствующие ранам Иисуса при распятии. Это множественное число от греческого слова stigma, означающего знак или клеймо. Они в первую очередь ассоциируются с римско-католической верой; многие стигматики также являются членами религиозных орденов, и более 80 процентов из них – женщины.

У стигматиков проявляются некоторые или все так называемые «святые раны»: на руках, ногах, боку (от раны копьем); и рваные раны на лбу, вызванные терновым венцом. Другие зарегистрированные формы включают кровавые слезы, кровавый пот или следы от бичевания на спине.

У некоторых стигматиков кровотечение то прекращается, то возобновляется, и многие также проявляют инедию, то есть способность жить в течение длительных периодов времени с минимальным количеством пищи или воды. Стигматики часто также являются экстатиками; во время получения ран их переполняют эмоции.

Некоторые христианские богословы считают, что стигматы являются результатом исключительной религиозной преданности и желания соотнести себя со страданиями Христа. Действительно, ни одного случая стигматов не было зарегистрировано до XIII века, когда изображение распятого Христа получило более широкое распространение в западном искусстве.

Святой Франциск Ассизский – первый зарегистрированный стигматик в христианской истории. Его первый биограф, Томазо из Челано, сообщил об этом в своей «Жизни святого Франциска» в 1228 году:

«…на его руках и ногах начали появляться знаки гвоздей, точно такие же, как он видел незадолго до этого на распятом человеке над ним. Его запястья и ступни казались пронзенными гвоздями, шляпки гвоздей виднелись на его запястьях и на верхней стороне ступней, а острия – с другой стороны. Знаки были круглыми на ладонях, но вытянутыми с другой стороны, и маленькие кусочки плоти, выступающие из остальной, приобрели вид кончиков гвоздей, согнутых и забитых обратно. Таким же образом знаки гвоздей были отпечатаны на его ступнях и выступали за пределы остальной плоти. Более того, на его правом боку была большая рана, словно пронзенная копьем, и она часто кровоточила, так что его туника и штаны пропитывались его священной кровью».

С тех пор от трехсот до четырехсот христиан демонстрировали спонтанные раны, указывающие на одну или несколько из тех, что получил Христос во время распятия.

Одной из самых известных современных фигур является Падре Пио из Пьетрельчины. Он демонстрировал стигматы на руках и ногах, которые изучались несколькими врачами XX века. Никакого диагноза так и не было предложено, и никаких признаков инфекции никогда не было обнаружено. Однако двое из врачей отметили гладкие края ран и полное отсутствие отека. Они сочли такое проявление совершенно необычайным, как и любой врач.

Падре Пио носил стигматы большую часть своей жизни, и, несмотря на постоянное наблюдение, никогда не было замечено, чтобы он каким-либо образом вмешивался в раны. Ему также приписывают заметные случаи исцеления, и местные жители считали его святым задолго до его официальной канонизации Церковью в 2002 году, примерно через тридцать пять лет после его смерти.

Другие известные стигматики включают Екатерину Сиенскую и святую Риту из Кашии.

Современные исследователи считают, что стигматы имеют истерическое происхождение или являются результатом бессознательного самоистязания через аномально высокую самовнушаемость. Другими словами, раны создаются одной лишь силой разума.

Впрочем, телесные стигматы – явление, свойственное не только католичеству. Сообщалось о случаях их появления у индейцев варао в бассейне Ориноко – у тех, кто долгие часы проводит в созерцании своих духов-хранителей.

Убедительного объяснения этому феномену так и не найдено.