Текст книги "Стигматы (ЛП)"

Автор книги: Колин Фалконер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 28 страниц)

XVIII

На виноградных лозах появились зеленые почки. Некоторым виноградникам, как рассказывала ей Элионора, была тысяча лет. Их привезли из Палестины иудеи, бежавшие в Страну Ок, когда Римом правили цезари. Галлы и иудеи жили тогда бок о бок, говорила она, города и селения на земле нашего языка были задолго до того, как появился король в Париже и папа в Риме.

– Здесь привито много разных лоз, – говорила она. – Не слушай отца. Он хороший человек, но он с севера, что он может знать о том, как устроен мир на самом деле? В твоей крови смешалось много лоз. Это на севере женятся на сестрах и считают на пальцах. А мы здесь, в Стране Ок, познали весь мир: иудеев с их каббалой, мавров с их аль-джабром и знанием звезд, тамплиеров, что привезли домой муслин и диковинные плоды.

Ты – привитая лоза. Когда твой отец несет свою чушь про святых и Воскресение, не забывай об этом.

*

– Почему ты сегодня в перчатках? Зима кончилась. Сегодня на камнях можно гуся зажарить.

– Мне холодно, – сказала Фабриция.

– Не может тебе быть холодно, глупая девчонка.

– Не может быть лето. Еще не было праздника святой Марии.

– Солнцу нет дела до праздников. Если жарко, значит, жарко. Ты хромаешь. Что с тобой, девочка? Ты со вчерашнего вечера странно себя ведешь. Куда ты идешь?

– На рынок.

– Покажи мне руки!

Фабриция уставилась на нее. «Зачем я вообще пытаюсь ей врать? Она всегда все знает».

Фабриция начала снимать перчатки. «Сейчас будет беда. Может, теперь они меня послушают, позволят принять постриг». В дверь забарабанили. Элионора помедлила.

– Кого это там принесло?

– Мадам Беренжер! – крикнул мужской голос. – Скорее!

– Я посмотрю, кто там, но потом я хочу знать, что ты прячешь! – сказала она Фабриции и распахнула дверь. Ее оттолкнули в сторону, и четверо рабочих Ансельма, кряхтя и потея, ввалились внутрь, таща Ансельма за ноги, за руки, за пояс, за рубаху. Все было в крови. Они вдрузили его на скамью в кухне.

– Святые угодники! – вскрикнула Элионора и, рыдая от горя, оттолкнула мужчин.

– Он мертв? – крикнула Фабриция.

Но Ансельм не был мертв. Он кашлянул, сплевывая кровь на стол и на рубаху. Жив, значит, но едва. Элионора обхватила его голову руками.

– Что же ты с собой сделал, муж? – Она оглянулась на мужчин. – Он упал?

– Повозка возчика, – сказал один из мужчин, вытирая кровь с рук о свою рубаху. – Мы как раз закончили разгружать камень, а она испугалась и понесла. Он увернулся от копыт, но не от колес.

– Она была груженая?

– Большую часть камня мы сняли, но я видел, как колесо проехало ему по груди. Я слышал, как у него хрустнули ребра.

– Что нам делать? – спросил самый молодой. – В деревне нет ни одного лекаря, что разбирался бы в медицине.

– Нам не нужен шарлатан, только священник, – сказал другой, и остальные бросили на него косой взгляд, и он замолчал.

Фабриция коснулась плеча матери. Элионора сунула кулак в рот, чтобы заглушить крик. Фабриция едва могла смотреть: изо рта у него пузырилась розовая пена крови. Звук был такой, будто он тонет.

Мужчины в ужасе вжались в стену.

– Они правы, – прошептала Элионора. – Нам нужен отец Марти.

– Ты же ненавидишь этого священника.

– Да, но это его вера. Я не позволю ему умереть без нее. Единственное, чего он всегда боялся, – умереть без соборования.

– Он не умрет.

– Конечно, умрет, посмотри на него! – Она взяла его руку, поднесла к губам. – Разве я не говорила тебе быть осторожным? – зарыдала она и, уронив голову на скамью, зарыдала. – Почему никто из вас ему не помог! – крикнула она, и мужчины еще больше вжались в стену, и при всей своей стати они походили на маленьких детей, прячущихся от отцовского ремня.

Фабриции стало их жаль. Это была не их вина.

– Кто-нибудь из вас, приведите священника, – сказала она. Они чуть не подрались, пытаясь выбежать из двери первыми. Им пришлось проталкиваться сквозь толпу, собравшуюся у дома. Весть о несчастном случае уже облетела деревню.

Ансельм попытался поднять руку. Его веки дрогнули.

– Эли… онор…

– Не говори, муж. Береги силы.

– …люблю… тебя… сердце… мое…

– Я же говорила тебе быть осторожным! – снова зарыдала Элионора.

Фабриция принесла ведро воды и тряпку и смыла кровь с бороды Ансельма. Его лоб был холодным и влажным, а дыхание хрипело в груди. «Что мы будем делать без тебя? – подумала она. – Мы так долго принимали тебя как должное».

Колесо повозки оставило след на его груди. На коже виднелся кровавый рубец, и уродливый багровый синяк расползся по всей левой стороне груди. Инстинктивно она протянула руку в перчатке и положила ее туда, где он был ранен. Мать уставилась на кровь, просочившуюся сквозь шерсть и окрасившую ее в ржавый цвет.

– Что ты делаешь? – прошептала она.

– Просто утешаю, – сказала Фабриция.

– Что у тебя с руками?

– Ничего.

Ансельм глубоко вздохнул, словно повозка все это время стояла у него на груди, и ее только что сняли. Элионора в отчаянии уронила голову на руки и стала ждать отца Марти. Она знала, что ее муж не умрет, пока его проклятый священник не совершит обряд.

– Ты это чувствуешь? – сонно проговорила она. – Как странно. Лаванда.

*

– Мне сказали, он умирает, – сказал отец Марти.

– В вашем голосе слышится разочарование, – сказала Элионора.

– Плата одна и та же, жив он или мертв. – Его глаза следили за Фабрицией. Ансельм пробормотал несколько слов исповеди, и отец Марти приложил ухо к губам ее отца, чтобы выслушать. Он повторил слова святого обряда. – Два соля. Как вы мне заплатите?

– Убери от нее свои зенки, пес! У меня есть деньги. Вон отсюда.

Отец Марти взял монеты и, бросив на прощание сальный взгляд на Фабрицию, ушел. Элионора смотрела ему вслед.

– Дьяволы. Все до одного.

Ансельм был слишком тяжел, чтобы перенести его на кровать, поэтому они обложили его на скамье одеялами и подушками, чтобы ему было удобнее. Лицо его порозовело, и дышать, казалось, стало не так больно. Фабриция позволила себе помолиться, чтобы он все-таки выжил, но не осмелилась произнести слова вслух. Говорили, что если Дьявол услышит твою надежду, он придет и приложит все усилия, чтобы ее разрушить.

Они стояли по обе стороны скамьи и смотрели, как он дышит. Элионора гладила его по волосам.

– Ты только не переставай бороться, мой большой человек. Ты не оставишь меня в этом мире одну. – Она посмотрела поверх него на Фабрицию. – Покажи мне руки. Думала, я забыла? Ну же, покажи.

Фабриция сняла перчатки. Элионора ахнула.

– Святые угодники! Что это?

– Я обожглась об огонь, когда снимала котел с очага. Ничего страшного.

– Это не похоже ни на один ожог, который я когда-либо видела! Тебя кто-то ударил?

– Никто меня не бил.

– Тебе больно?

– Да.

– Кто-нибудь еще знает?

Она покачала головой.

Элионора осмелилась коснуться края раны, но тут же отдернула руку, словно ошпарилась.

– Что это значит?

– Я не знаю, мама.

Элионора обошла скамью и встала за ее спиной. Она обняла ее за талию и прижала к себе.

Она смотрела на тяжелые вздохи отцовской груди; он снова кашлянул, и еще одна струйка кровавой пены стекла по его щеке. Она вдруг почувствовала дурноту и начала падать, но Элионора подхватила ее сильными руками.

– Будь сильной, – прошептала она. – Мы это переживем.

XIX

Глаза Ансельма моргнули и открылись. В очаге треснуло полено. Фабриция всю ночь подбрасывала дрова в огонь. Элионора, дремавшая в кресле у скамьи, вскочила, как только услышала его движение.

– Ансельм, не вставай! Ты ранен.

– Я не хотел так долго спать, – сказал он. – Который час? Солнце уже взошло? – Он свесил ноги со скамьи. Элионора попыталась помешать ему встать, но он оттолкнул ее руку. – Что ты делаешь? Мне пора за работу.

– Нет, не можешь, не сегодня. Ты вчера ранился. Повозкой возчика. Смотри. – Она показала ему синяки. – Священник был здесь, он дал тебе святое причастие. Мы все думали, ты умер.

Ансельм казался растерянным. Он посмотрел на пятна крови на своей тунике, на сгустки, запекшиеся в щелях деревянной скамьи. Он приложил руку к ребрам и поморщился.

– Немного болят.

– Святые угодники! – выдохнула Элионора и села. – Не может быть. Слава Иисусу, но этого не может быть.

Ансельм встал, покачиваясь на носках, и оперся о скамью, чтобы удержать равновесие.

– Как долго я спал?

– Со вчерашнего утра, как тебя принесли мужчины, – ответила она.

– Смотри, это царапина, не более, – сказал он. – Должно быть, я немного ударился головой, вот и все. Чувствую себя так, будто всю ночь пил. – Элионора заплакала. Он взъерошил ей волосы. – Не принимай так близко к сердцу, mon coeur[8]8
  Мое сердце.


[Закрыть]. Я в порядке.

– Я думала, ты умер!

– Не я, – сказал он, словно был неуязвим.

Фабриция наблюдала с другого конца комнаты. Она подбежала, обняла папу за шею и вдохнула его запах; воняло потом и запекшейся кровью, но для нее это был сладкий запах жизни. Он похлопал ее по плечам, смущенный такой суетой.

– Я вас двоих здорово напугал, а?

– Ты должен сегодня отдыхать, – сказала Фабриция, и он позволил ей усадить себя обратно на скамью; но позже тем же утром, когда обе женщины, измученные, спали, он собрал хлеб и сыр, взял новую тунику, выскользнул за дверь и спустился с холма к церкви, чтобы убедиться, что те ленивые бездельники, которых он нанял таскать камень, не слоняются без дела.

XX

На следующее утро, когда Фабриция спускалась по переулку к воротам, ей не махали в знак приветствия и не улыбались знакомо – лишь испуганные взгляды да соседи, шмыгавшие в дверные проемы, чтобы пошептаться. «Может, дело в этих перчатках, – подумала она. – Кто-нибудь видел капающую кровь? Нет, я перевязала их как можно лучше, но я не могу скрыть, как я иду, какую боль испытываю. Может, в этом дело».

Тут она увидела отца Марти. Он ухмыльнулся ей. Что ж, бежать было бессмысленно, поэтому она остановилась и позволила ему подойти. «Покончим с этим; он так или иначе отомстит за уязвленную гордость, и снаружи, и внутри».

Он остановился, уперев руки в бока.

– В прошлый раз ты застала меня врасплох, – сказал он. – В следующий раз я не буду таким неосторожным.

Ноги ее горели, и ей нужно было снять с них вес. Она прислонилась к стене дома, стараясь не выдать своего страдания выражением лица.

– Что ты сделала с руками?

– Ничего. Мне холодно сегодня утром.

– А вся остальная деревня потом обливается! – Он схватил ее за руку и стянул перчатку. – Повязки! Я видел их позапрошлой ночью, когда давал твоему отцу последнее причастие. Что ты с собой сделала?

Она вырвала руку.

– Что нам, бедным деревенским, думать о семье Беренжер? Ты перевязана без причины, твой отец то мертв, то жив. Я видел его сегодня утром на лесах, он чинил неф моей церкви, вместо того чтобы лежать под ним. Как такое может быть?

– Чудо, отец.

– Но как?

– Deus lo volt.

– Бог того хотел, да, возможно. Другие думают, что это дьявольское ремесло и что ты к этому причастна.

– Кто так говорит?

Отец Марти лишь улыбнулся, и она подумала: «Так вот как он собирается отомстить. Он сделает из меня ведьму».

– Ходят слухи о тебе и Бернарте.

– Не понимаю.

– Говорят, какие-то дети сбили его с ног камнями, что он был мертв, прежде чем ты возложила на него руки и вернула к жизни. Так же, как и своего отца.

– Я к этому не имею никакого отношения. Моя мать – целительница. Она дала ему опиум и белладонну.

Он улыбнулся, но глаза его были твердыми.

– В деревне нет ни души, кто бы не думал, что ты к этому причастна. Причастна перевязанной рукой! – Он рассмеялся своей шутке. – В чем твой секрет, Фабриция Беренжер?

Она подняла свою корзину и, хромая, прошла мимо него. На этот раз он не пытался ее остановить.

– Ты ходишь, как Бернарт, – сказал он.

Она морщилась при каждом шаге. Скоро все узнают ее тайну; она не сможет долго ее скрывать. «Пресвятая Мария, зачем ты это сделала? – подумала она. – Мое сердце переполнено благодарностью за то, что мой благословенный папа еще жив, когда мы должны были бы сегодня класть его в землю. И все же, теперь отец Марти хочет, чтобы все думали, будто я ведьма и могу возвращать мертвых к жизни».

«Почему они все просто не оставят меня в покое? Почему это случилось со мной?»

XXI

Мостарда обжег лапы об очаг, пытаясь дотянуться до окорока, висевшего на стропилах. Теперь он сидел в углу, мяукая и вылизывая лапы.

– Ты не окорок ешь, а мышей, – отругала его Фабриция.

Она сидела одна за столом и рубила овощи для похлебки; Ансельм работал в церкви, мать ушла на рынок. Фабриция торговалась лучше матери, знала, когда улыбнуться, когда подмигнуть, а когда тряхнуть волосами перед сыном мясника или овдовевшим фермером из соседней деревни, но сегодня был плохой день, она едва могла ходить с такими ногами, и поэтому Элионора пошла вместо нее. Она услышала, как очередной ливень хлестнул по промасленным тканям на окне, и была не прочь посидеть у теплого очага.

Ее предупредила свинья, хрюкавшая в грязи во дворе; она была лучше любой собаки, ее пронзительный визг давал знать, что во дворе чужак. Она услышала, как кто-то вошел через заднюю дверь. У нее перехватило дыхание, и пальцы ее сжали костяную рукоять ножа. Не то чтобы это ей помогло: от ножа мало толку, если ты не готов его применить.

– Не бойся, – сказал он, улыбаясь.

Она вспомнила, как в последний раз церковник появился в ее доме без приглашения.

– Я вас не боюсь, – солгала она.

Он снял свой плащ, положил его на стул у очага и сел, грея ноги, словно это был его собственный дом. Он крутил на пальце большое янтарное кольцо.

– Тебе следовало бы бояться. Большинство в этой деревне меня боятся.

– Нет, они вас презирают. Это другое.

Улыбка сошла с его лица. «Почему я не могу держать свои мысли при себе? – подумала она. – Насмешки над ним только все усугубят. Я здесь одна и знаю, что он пришел сюда с одной-единственной целью, а может, и с двумя, если собирается еще и причинить мне боль. Прикуси губу, девочка, и покончи с этим».

Он наклонился вперед.

– Ты кем себя возомнила, так со мной разговаривать? Положи нож.

– Почему, думаете, я могу вас им пырнуть? Может, и пырну.

– Положи, – повторил он.

Она положила нож на стол.

– Я могу уничтожить тебя. Тебя и всю твою семью.

– Во имя Божье?

– Во имя любого, какое выберу.

– Что вы хотите?

– Ты знаешь, чего я хочу, – сказал он.

– И что потом? Если вы это получите, вы оставите меня в покое?

– Посмотрим. – Он встал и обошел скамью, загнав ее в угол. Его сутана была мокрой, и шерсть воняла. Он поднял подол своей рясы, не сводя с нее глаз. Фабриция вздрогнула.

– Смотри, – сказал он. Опухоль на его бедре была отвратительна, огромный распухший кусок плоти, багровый в центре, как синяк. Фабрицию подташнивало. Она отвернулась.

– Исцели меня, – сказал он.

– Что?

– Положи на меня руки, как ты сделала с Бернартом.

– Я ничего не делала Бернарту. С ним и так все было в порядке. Я лишь помогла ему подняться.

– Все знают, что ты сделала. И твой отец тоже. Его люди клянутся, что он был при смерти, когда его принесли сюда. Что ты сделала? Может, у тебя есть особая молитва? Или ты видишь дьяволов?

– Я ничего не делаю, – повторила она. Она осмелилась бросить еще один взгляд на его пораженную недугом ногу. Зрелище было столь уродливым, что ей стало его почти жаль. – Вам больно?

– Пока нет, – ответил он, но она поняла, что он боится, что скоро будет.

Она протянула руку, помедлила. Даже в шерстяных рукавицах она содрогалась от мысли прикоснуться к такому.

– Что, я слишком грязен, чтобы ты ко мне прикоснулась? Сделай для меня то же, что и для Бернарта! Ну? Калеку ты тронула, а меня не тронешь?

Фабриция обхватила ладонью этот нарост. Кожа его была бледной, с грубыми волосками, а сама опухоль напоминала желе на свином сале после варки.

– Давно это у вас? – спросила она.

– Я впервые заметил это перед праздником Богоявления. Тогда это был комок размером с грецкий орех, не больше. Но с каждым днем он растет, прямо на глазах. – В его голосе послышалась дрожь. – Я пробовал мази, и знахарка в Каркассоне дала мне припарку из трав, но ничего не помогло.

Она положила на него руку, закрыла глаза и вознесла молитву своей даме.

– Я что-то чувствую, – сказал он. – Что у тебя там под перчатками? Покажи. – Он схватил ее за запястье.

– Вы хотите, чтобы я вас исцелила, или нет? Тогда отпустите. – «Зачем я ему это сказала? Неужели я и сама начала верить в эти россказни?»

Он отпустил ее руку и оглядел комнату, словно что-то искал.

– Ты это чувствуешь? – спросил он. – Пахнет лавандой. Ты что, рубила травы?

Фабриция тоже это заметила, в тот самый миг, как положила руку на священника. Она заглянула в угол, чтобы посмотреть, нет ли там дамы в синем.

– На что ты смотришь? – спросил он.

– Ни на что. Вам пора идти.

– Ты думала, что-то увидела! – сказал он, словно поймал ее на лжи.

– Нет. – Он опустил свою сутану. Что за выражение было на его лице – страх, отвращение или надежда? Возможно, все три вместе. Одним змеиным движением он выхватил нож и вонзил острие в деревянную скамью между ее рук. – Если это не сработает, я вернусь. Не выставляй меня дураком во второй раз. Марти никогда не забывают оскорблений.

– Только никому об этом не говорите, – сказала она.

– Наш маленький секрет? – Он снял свой плащ с очага и накинул его. – Молись, чтобы я поправился. Ради себя, если не ради меня.

XXII

Добрые люди поднимались на холм по узким улочкам Сен-Ибара. Люди выходили из домов и преклоняли колени, когда они проходили мимо. Все уже несколько дней знали, что они придут. Мать байля и старый Гастон умирали, и оба попросили крестить их консоламентумом, чтобы лучше подготовиться к переходу в иной мир. Два священника должны были остановиться на ночь в доме ткача Понса – честь, которую он яростно оспаривал у трех других жителей деревни.

Ни один священник-еретик не мог остаться незамеченным, а уж тем более Гильем Виталь. Он был высок и угловат, и походка его выдавала человека, бесстрашно шествующего навстречу своей гибели. Он был чисто выбрит, и его длинные черные волосы ниспадали на плечи. Она представила, что, возможно, так выглядел бы Иисус, будь в нем испанская кровь. Его спутник был на голову ниже и спешил, чтобы не отставать от его длинных, размашистых шагов.

Оба они были в длинных черных рясах с капюшонами, цвета траура, в знак своей скорби о том, что оказались в мире Дьявола. На шнурке на шее у них висело Евангелие от Иоанна, единственный священный для них текст. Поднимаясь на холм, они опирались на длинные посохи.

Они были священниками, как и отец Марти, но на этом, полагала она, сходство заканчивалось. Совершенные никогда не угрожали тем, кто не верил в их учение, и не брали платы за наречение детей или погребение мертвых. Они не жили ни налогами, ни десятиной, а лишь доброй волей крезенов[9]9
  Крезены (от оксит. crezens – верующие) – рядовые последователи катаризма, сочувствующие учению, но не принявшие строгих монашеских обетов.


[Закрыть] – даже католиков, – которые считали их достойными людьми.

Еретики верили в Иисуса и Евангелие от Иоанна, но не в крест; месса, говорили они, – это святотатство; вся Римская Церковь – творение Сатаны и средоточие вечного проклятия. В своих проповедях они указывали, что нигде в заветах не сказано, что епископы могут жить роскошнее князей и носить меха и драгоценности. Сами они жили как странствующие проповедники, ничего не имели и ничего не получали, отказываясь даже носить оружие, чтобы случайно кого-нибудь не ранить.

Их кредо было таково: все, что не дух, обречено на уничтожение и не заслуживает уважения. И хотя они были суровы к себе, они были мягки к другим; они допускали, что не каждый может жить в такой суровой дисциплине, и поэтому все, что было необходимо для спасения души, – это верить в их учение, быть крезеном, оказывать им уважение и принять последнее право крещения в веру перед самой смертью.

Вот почему так много жителей деревни выходили из своих домов, чтобы пасть ниц у их ног и просить их благословения, когда они проходили мимо. Еретики впервые пришли сюда с тех пор, как они поселились в Сен-Ибаре, и Фабриция не осознавала, как много крезенов было в одной только их деревне.

Она с любопытством наблюдала за ними, и лишь в последний момент поняла, что они направляются к ее собственному дому. Элионора, стоявшая рядом, казалось, ничуть не удивилась такой чести. Фабриция, скорее, поняла, что мать этого ждала, и когда она осознала причину, ее щеки вспыхнули от унижения.

Гильем Виталь остановился у их двери. Элионора опустилась на колени.

– Благослови меня, отец, и молись, чтобы я пришла к доброму концу.

Гильем дал ей свое благословение, а затем посмотрел на Фабрицию, предлагая ей то же самое. Фабриция откинула капюшон и опустила голову, но не попросила его благословения. Как и Ансельм, она все еще считала себя католичкой, что бы кто ни говорил.

Элионора провела двух священников внутрь и усадила их у огня. Она принесла им воды и немного хлеба. Они мало что ели, как ей говорили, – никогда ни мяса, ни вина, и постились не только в Великий пост, но и круглый год. Это было видно по их виду.

Ей было странно видеть, как кто-то преломляет хлеб, не осенив себя крестным знамением. После этого они преклонили колени для молитвы «Отче наш», и когда Элионора присоединилась, Фабриция тоже опустилась на колени. «В этом нет ничего плохого, – подумала она, – хоть папе и не понравилось бы это видеть».

– Значит, ты и есть та самая знаменитая Фабриция? – сказал наконец Гильем. Он протянул руку, приглашая ее подойти ближе. Его костлявые запястья были покрыты ковром темных волос. Она много слышала о нем с тех пор, как они приехали в горы: о его проповедях, его поразительной энергии, его искусстве целителя. Физически он был не более чем бледным скелетом с пронзительными черными глазами, хотя его манеры не соответствовали внешности, ибо он держался как добрый дядюшка. – Покажи мне эти раны.

Фабриция посмотрела на мать.

– Ты рассказывала людям об этом?

– Зачем мне кому-то рассказывать? Они и так уже достаточно болтают.

– Они поэтому сюда пришли?

– А что мне было делать? Ты со мной об этом не говоришь. Отец Гильем – лучший лекарь в горах. Все это знают.

– Дай мне руки, – сказал Гильем. – Ну же, я не причиню тебе вреда.

Фабриция стянула перчатки. Гильем очень осторожно размотал обрывки ткани, которыми она их перевязала. Когда он снял повязку, она услышала, как его спутник резко вздохнул и отвернулся.

Гильем нахмурился.

– Тебе, должно быть, очень больно.

– Иногда.

– Но эти раны, они же пронзили ладони почти насквозь. Давно они у тебя?

Когда Фабриция не ответила, он повернулся к Элионоре.

– Когда погода потеплела, а она все не снимала перчаток, я заподозрила неладное. Тогда я и узнала. Сколько это длилось до того, не знаю.

Он поднес ее руку к своему носу и вдохнул. Казалось, он был глубоко озадачен.

– Но нет ни гниения, ни дурных соков, ни выделений. – Он посмотрел на Фабрицию. – Как тебе удается содержать рану в такой чистоте?

Фабриция попыталась вырвать у него руку, но он крепко ее сжал. Для такого худого человека он был очень силен.

– Никак. Я просто перевязываю их тряпками, чтобы кровь не просачивалась.

Гильем покачал головой.

– Твоя мать говорит, у тебя и на ногах такие же раны. Покажи.

Фабриция села на скамью и сняла сапоги. Одна из повязок была в крови.

– Это невозможно, – сказал его спутник.

Гильем казался менее взволнованным. Он положил одну из ее ступней себе на колени и внимательно ее рассмотрел.

– Как ты ходишь?

– Иногда трудно.

– Трудно? Ты должна быть калекой. Откуда у тебя такие раны? Тебя кто-то обидел? Может, отец?

– Папа никогда бы меня не обидел!

– Тогда кто это сделал?

– Никто этого не делал.

– Это ты?

– Не понимаю.

Гильем посмотрел на Элионору.

– Она сама нанесла себе эти раны.

Фабриция отвернулась и быстро перевязала ноги. Она чувствовала, как на нее прожигающим взглядом смотрит мать.

– Я тоже так думаю, – сказала Элионора.

– Думайте, что хотите.

– Другого объяснения нет, – сказал Гильем.

– Но почему у нее нет гнили и лихорадки?

– Вы целительница? – спросил он Элионору, указывая на пучки трав, сушившихся над очагом и на окнах.

– Я готовлю зелья и снадобья, когда просят. Научилась у матери, а она – у своей матери.

– Вы учили Фабрицию?

Элиоонора покачала головой.

– Значит, она, должно быть, наблюдала за вами. Она использует зелья для очищения ран. И все же, признаюсь, она должна быть очень искусна, ибо раны глубоки. Воля ее необычайна, ведь она, должно быть, каждый день сильно страдает.

– Мой муж говорит, что это раны Иисуса на кресте, – сказала Элионора.

При этих словах Гильем помрачнел.

– Крест. Эта ужасная пытка, которую Блудница Вавилонская стремится прославить. Ваша дочь слишком близко к сердцу приняла их ложь. – Фабриция побледнела. Она так и не привыкла слышать, как эти кроткие люди называют Папу блудницей.

Он снова повернулся к ней.

– Крест – не то, что следует почитать.

– Вы думаете, я этого хочу, что я сама бы с собой такое сделала? Думаете, я хочу, чтобы все смотрели на меня, как на дьявола? Этого хотела Богоматерь, а не я!

– Какая дама? – спросил Гильем. Такой мягкий голос, такие неотразимые глаза, что было бы легко во всем ему признаться, чтобы он сказал ей, что все это – фантазии юной девушки. Но ей было уже почти девятнадцать, и она больше не была девушкой.

И потом, как он мог понять? При всей своей кротости и благочестии, Добрые люди были так же убеждены в своей правоте, как и священники.

Она надела сапоги и выбежала из дома, вниз, в поля, чтобы побыть одной.