Текст книги "Авангард (ЛП)"
Автор книги: Карина Халле
сообщить о нарушении
Текущая страница: 28 (всего у книги 30 страниц)
– Ага, головорезы Джулии прихватили мою сумку со всем содержимым, – фыркает она, кривя губы в презрительной усмешке.
– А у меня нет часов. Нам нужны деньги, чтобы выжить, а деньги у меня есть. Думаю, если я слетаю в ближайший город и сниму наличные в банке…
– Нет, – отрезает она, и в глазах вспыхивает огонь. – Слишком рискованно.
– Знаю. Но придётся. Я сделаю это прямо перед отъездом, – замолкаю, покусываю губы, размышляя. – Правда, мы до сих пор не знаем, куда, чёрт возьми, едем. Ты можешь спрятаться где угодно, а вот я?
– На этот счёт, – говорит она, поудобнее устраиваясь на кровати, отчего огромная футболка, в которой она спит (подарок от Томпсонов), сползает с одного плеча. Не знаю, что там такого в её плечах, но от этого вида внутри будто вспыхивает острая вспышка желания.
Она ловит мой взгляд, устремлённый на её плечо, а я даже не пытаюсь сделать вид, что смотрел куда-то ещё.
Она прочищает горло, и я поднимаю глаза к её лицу.
– Кажется, я знаю, куда мы можем отправиться.
– Куда? В Лондон? Знаешь, вопреки всему, в твоей стране ко мне на самом деле неплохо относятся.
Она приподнимает бровь.
– Ты это судишь по приёму на гала-вечере у принца Джорджа?
– Ага. Все будто бы меня обожали. Кроме тебя.
Я произнёс это легко, шутливо, но её лицо вдруг тускнеет, и она опускает взгляд, разглаживая руками покрывало.
– Ну, рассказывай, – тороплюсь я, не давая неловкости затянуться. – Куда мы можем поехать?
Она подтягивает колени к груди и обнимает их. В этой позе она кажется совсем юной. Хрупкой.
– К моему отцу, – осторожно говорит она. – Ты знаешь, он учёный. А чего ты не знаешь – раньше он работал на МИ-6.
Значит, это у них семейное.
– После того как погибли мама и брат, он увёз нас из Лондона. Убежал от горя. Перевёз нас на крошечный частный остров в Британской Колумбии, в Канаде, недалеко от границы с Вашингтоном. Он до сих пор там. Руководит исследовательским центром. Ты слышал про фонд «Мадрона»?
Я качаю головой.
– Неважно. Он ведёт работу почти в одиночку – только он и пара ассистентов. Это идеальное место, чтобы спрятаться, хотя бы на время, чтобы всё обдумать, разобраться, что к чему. Плюс мы будем в другой стране. Отец живёт в такой глуши, что ты сможешь прилететь туда незаметно. А если «Глобал» всё-таки выяснит, куда ты направился, и пойдёт по следу… ну, между ними и нами будет Канадская Стена.
– Ты можешь доверять отцу? – спрашиваю я.
– Думаю, да, – отвечает она. – Это я выбрала не поддерживать связь, но я знаю, что он нас примет.
– И ты готова поставить на эту уверенность всё?
Она обдумывает вопрос, покусывая губу. Потом кивает и смотрит на меня твёрдо:
– Да. Готова. Он поможет. Он мне должен.
Мне хочется спросить, что она имеет в виду, но если они не общаются, значит, между ними что-то произошло. Остаётся только надеяться, что сейчас её интуиция работает чётко, а не затуманена эмоциями.
– Ладно. Тогда завтра я заберу деньги – прямо перед закрытием банка. А потом уедем.
– Похоже, у нас наконец есть план, – говорит она, но лицо её становится ещё серьёзнее. – А что с голосом?
Я замираю, не находя слов.
– Вчера ночью, когда ты наконец уснул, мне казалось, будто ты разговариваешь с этим голосом во сне, – продолжает она.
Чувствую, как щёки заливает жар. Ненавижу, что она это слышала, ненавижу, что голос добирается до меня даже во сне.
– Он всё ещё здесь, но тихий. Не отдаёт приказов, просто… напоминает, что существует. Что бы это ни было.
– Что ж, есть шанс, что отец сможет с этим разобраться.
– Ты говорила, он учёный, а не чудотворец.
По её лицу пробегает мрачная тень.
– О, ты бы удивился, узнав, на что он способен. – Она встаёт с кровати. – Пора пить кофе, – бросает она и уходит, оставляя меня гадать, не совершаем ли мы сейчас огромную ошибку.
На следующее утро – наше последнее утро здесь – Мия просыпается раньше меня. Я нахожу её на террасе: она стоит, закутавшись в шерстяное одеяло, и смотрит, как над озером снова кружится снег.
– Красиво, – говорит она, не оборачиваясь.
– Согласен, – соглашаюсь я, но смотрю на неё. Снежинки путаются в её волосах, тают на щеках. Синяки уже побледнели до едва заметных теней, и в этом свете, с лицом, поднятым к раскрывающемуся небу, она кажется почти умиротворённой. Я подхожу и встаю рядом, так близко, что наши плечи почти соприкасаются.
– Спасибо, – тихо говорит она. – За то, что заботился обо мне всю эту неделю.
– Мне больше ничего и не хотелось бы делать, – отвечаю я, и желание взять её за руку, просто держать, просто чувствовать, так сильно, что мне почти приходится отступить. – Если весь остаток жизни будет таким – только ты и я, у озера, в снегу… я сойду в могилу счастливым человеком.
Она поворачивается ко мне, её глаза большие, влажные. Мы так близко, что я вижу снежинки, запутавшиеся в её ресницах, чувствую тепло её дыхания в холодном воздухе.
Боже, как я хочу её. Боже, как я люблю её.
Не знаю, кто двинулся первым. Может, никто – может, мы просто дрейфуем друг к другу, как гравитация, как что-то неизбежное. Её лицо приподнимается к моему, я наклоняюсь, и в одном идеально застывшем мгновении мы почти у цели, почти касаемся друг друга, достаточно близко, чтобы ощутить призрачное ощущение её губ…
А потом она отстраняется.
– Мне жаль, – шепчет она, отводя лицо.
– Мне тоже, – говорю я, и это правда.
Мы стоим в снегу, не касаясь друг друга; почти-поцелуй повис между нами, как обещание или угроза.
– Нам пора внутрь, – наконец говорю я, прочищая горло. – Холодно, и мне нужно поставить кофе. Пожалуйста, скажи, что у твоего отца есть хорошие зёрна, потому что как бы я ни любил быть здесь и играть с тобой в счастливую парочку в домике у озера, не хочу больше пить эту кислятину.
Она смеётся, и этого достаточно, чтобы всё между нами вернулось в норму – в какую бы то ни было норму.
Тем днём мы стираем и убираем на место одежду Томпсонов, которая так хорошо нам послужила за эту неделю, и переодеваемся в свою чистую. У Мии только брюки, ботинки и рубашка, так что приходится позаимствовать свитер и пуховик из их шкафа. Когда вернусь за ней после банка, обязательно оставлю деньги.
Потом мы отмываем и приводим в порядок весь дом, и к тому моменту, когда заканчиваем, мне уже пора в банк.
– Ты хоть знаешь, где ближайший банк? – спрашивает Мия, сидя на крыльце, пока я спускаюсь в раскисший от снега двор. – Ты вообще знаешь, рядом с каким городом мы находимся?
– Нихрена не знаю, но мигом разберусь, – отвечаю я. – Полечу невидимым, пронесусь над ближайшим городком, засеку банк. Найду безопасное место, чтобы стать видимым, и зайду внутрь. Если повезёт, управлюсь в два счёта.
– Будь осторожен, – говорит она.
– Как всегда.
Она бросает на меня взгляд, ясно говорящий, что мы оба знаем: это чушь.
Я становлюсь невидимым и взмываю в воздух, держа курс на юг – в сторону того, что, на удачу, окажется цивилизацией.
Городок называется Финикия.
Замечаю его примерно с двух тысяч футов: главная улица, универсальный магазин, закусочная, а вон он, на самом углу, – банк. Маленькая Америка в полном комплекте, включая магазин скобяных товаров, где уже вывесили рождественские украшения.
Приземляюсь в переулке за закусочной, становлюсь видимым и спокойно, как обычный человек, огибаю здание и захожу в банк. На двери табличка: закрытие в пять. Сейчас 4:47.
Внутри от силы шесть человек. Старик у стойки, мама с двумя детьми в очереди, пара служащих за стеклом. Первым меня замечает охранник у двери, и у него округляются глаза.
– Ни хрена себе, – говорит он. – Вы… вы Авангард.
Ну всё, про скрытность можно забыть.
Мама оборачивается. Дети оборачиваются. Старик у стойки оборачивается. Через тридцать секунд я окружён людьми, которые хотят пожать мне руку, говорят, что друзья ни за что не поверят, и спрашивают, что меня занесло в Финикию из всех мест на свете.
– Просто проездом, – говорю я, натянув улыбку, отработанную для пресс-мероприятий. – Хотел побыть наедине сам с собой.
– Можно фото? – женщина уже достаёт телефон. – Мой муж вас обожает.
– Конечно. Без проблем.
Позирую для трёх снимков. Подписываю бумажку, которую кто-то сует мне под нос. Пожимаю ещё руки. Всё это время слежу, как стрелки часов на стене подбираются к пяти, а кассирша за стойкой – женщина лет пятидесяти в очках на цепочке и с выражением лица, будто она повидала всё на свете, – ни с места не сдвинулась.
Наконец я высвобождаюсь из толпы и подхожу к окошку.
– Здравствуйте. Мне нужно снять наличные.
Она смотрит на меня поверх очков.
– Карта или номер счёта?
– Ни того ни другого при себе нет.
– Удостоверение личности?
– Тоже нет, – я одариваю её смущённой улыбкой в надежде растопить лёд.
Выражение её лица не меняется.
– Сэр, я не могу оформить выдачу наличных без удостоверения личности или данных счёта.
– Понимаю, но… – показываю на своё лицо. – Вы что, не узнаёте эту физиономию? Это же я. Авангард. Я был на обложке Time Magazine. Дважды.
– Я не читаю Time Magazine.
Господи Иисусе.
– Послушайте, мне просто нужны наличные. Какой у вас дневной лимит на снятие? – никогда в жизни не чувствовал себя более обычным гражданским.
– Десять тысяч долларов. Но транзакция на такую сумму наличными без идентификации будет отмечена в нашей системе. Мне нужно будет подать отчёт о подозрительной активности, что означает…
– Отчёт о подозрительной активности. Для меня. Для Авангарда. Для супергероя Америки? – я внутренне содрогаюсь, произнося всё это.
– Для кого угодно, сэр. Таковы правила.
И тут голос приходит ниоткуда.
«Возьми деньги. Убей её. Она у тебя на пути. Убей её и возьми, что тебе нужно.»
Руки леденеют. Чувствую, как стискивается челюсть, как пальцы скрючиваются на стойке. Кассирша продолжает что-то говорить про федеральные предписания и банковскую политику, но я едва слышу её сквозь треск, нарастающий в черепе.
«Сделай это. Захвати весь банк. Ты уложишь их всех за секунды. Выбей камеры. Никаких свидетелей. Никаких проблем».
– Сэр? С вами всё в порядке?
Я вцепился в стойку так, что дерево под пальцами грозит продавиться. Заставляю себя разжать хватку. Заставляю себя дышать.
– Нормально, – выдавливаю. – Всё нормально. Просто… дайте секунду.
«Убей её. Убей их всех. Возьми, что нужно, и уходи».
– Тут какая-то проблема?
Новый голос. Я оборачиваюсь: ко мне выходит мужчина в костюме чуть элегантнее, чем у остальных служащих, – директор, наверное. Лет сорок, с залысинами, и смотрит он на меня так, будто перед ним и знаменитость, и потенциальный пиар-катаклизм одновременно.
– Мистер Авангард, сэр, я Том Хендрикс, управляющий филиалом. Могу чем-то вам помочь?
– Мне нужно снять деньги. Десять тысяч. У меня с собой нет ни удостоверения, ни карты. Извините, – я снова одариваю его мягкой, виноватой улыбкой.
Кассирша открывает рот, чтобы возразить, но Хендрикс поднимает руку.
– Никаких проблем, – спокойно произносит он. – Мы можем подтвердить вашу личность иными способами. Распознавание лица, биометрия – у нас есть ваше досье по программе «Гражданские герои». Линда, оформите снятие средств, пожалуйста.
Линда выглядит так, будто готова испепелить нас обоих взглядом.
Через пять минут я выхожу из банка с десятью тысячами долларов в коричневом конверте. Голос в голове наконец стих, а руки всё ещё слегка дрожат, когда я машу на прощание охраннику.
Снова нахожу тот переулок. Становлюсь невидимым. И мчусь обратно к домику у озера так быстро, как только могу.
Мия всё ещё ждёт на крыльце. На голове у неё чёрная балаклава, свёрнутая как шапка.
– Были проблемы?
– Никаких, – вру я. – Деньги достал.
Захожу внутрь и отсчитываю из конверта восемьсот долларов – этого с лихвой хватит на еду и одежду, но Томпсоны заслужили благодарность за то, что целую неделю, сами того не зная, укрывали двух беглецов. Оставляю купюры на кухонном столе вместе с запиской, на которой просто написано: «Спасибо».
Когда выхожу обратно, Мия уже натянула балаклаву на лицо. Видны только её глаза – тёмные, насторожённые.
– Ну как я выгляжу? – спрашивает она.
– Как будто собралась грабить банк. Надо было взять тебя с собой – может, удалось бы снять побольше.
– Очень смешно.
– Я знаю.
Становлюсь невидимым и подхватываю её – одной рукой под колени, другой за спину. Она обнимает меня за шею, и даже сквозь куртку, свитер и все эти слои одежды я чувствую её тепло.
– Готова? – спрашиваю.
Она глубоко вдыхает и кивает.
– Готова.
Мы взмываем в темноту, держа курс на запад.
ГЛАВА 47
МИЯ
Я замечаю остров Морсби раньше, чем Нейт.
Он вырастает из чёрной воды, словно воспоминание, от которого я годами пыталась убежать, – тёмные дугласовы пихты, скалистые берега, слабый отсвет огней комплекса сквозь деревья. Шесть часов полёта сквозь ночь, уткнувшись лицом в грудь Нейта, чтобы спрятаться от ветра, потом десять минут кружения над архипелагом островов, пока я не выхватила его среди остальных. И вот мы здесь.
Дом. Если это вообще можно так назвать.
– Это он? – спрашивает Нейт, и его голос пробивается сквозь свист ветра, пока мы снижаемся.
– Он самый.
Он закладывает вираж влево, обходя остров на расстоянии. Сквозь просветы в лесу я вижу главный комплекс – низкие бетонные здания, пару коттеджей, вертолётную площадку, ограждение периметра с незаметными датчиками, причал. То самое место, где я в точности узнала, кем являюсь – и какой ценой это обойдётся моей жизни.
Здесь работает мой отец. Работает почти двадцать лет, с тех самых пор, как собрал то, что осталось от нашей семьи, и пересёк океан.
– Где садиться? – спрашивает Нейт.
– На северной стороне есть причал. Рядом – жильё для персонала, пара коттеджей. Там живёт отец. – Я сглатываю, борясь с комом в горле. – Там я и выросла. После.
Он не спрашивает «после чего». Он уже знает про автокатастрофу. Чего он не знает – так это всего остального. Я не рассказывала ему про Тоби, не рассказывала, что именно родители создали во мне это чудовище. Надеюсь, и не придётся. Если расскажу, это изменит его отношение к отцу как раз в тот момент, когда он нужен нам больше всего.
Мы снижаемся, едва не задевая верхушки деревьев, заставляя дрожать ветви прибрежных сосен и земляничного дерева, и замедляемся, подлетая к причалу, который выдаётся в воду. У него пришвартованы потрёпанный маленький катер и рыболовный траулер. На конце причала горит одинокий фонарь. А под этим фонарём, засунув руки в карманы, стоит и смотрит в небо…
Фигура в белом лабораторном халате.
Он знал, что мы прилетим. Конечно, знал. Отец – бывший сотрудник МИ-6. У него связи повсюду. Наверняка он узнал о нашем приезде ещё до того, как мы сами это решили.
Нейт приземляется на причале почти беззвучно, осторожно опускает меня на ноги, отступает на шаг и становится полностью видимым. Я стягиваю балаклаву, встряхиваю волосы и поворачиваюсь к человеку, с которым не разговаривала почти год.
– Эрасмия, – мягко произносит отец, поправляя очки в тонкой проволочной оправе.
Отец выглядит старше, чем я его помню, – и от этого становится невыносимо грустно: будто лишний раз напоминает, что время сейчас на нашей стороне меньше, чем когда-либо. Волосы совсем поседели, коротко подстрижены, а вокруг глаз залегли глубокие морщины, которых не было на прошлое Рождество. Он всё ещё высокий, всё такой же стройный, и у него всё то же особенное выражение осанки – плечи развёрнуты, подбородок приподнят, будто он вечно готовится к удару.
Я и есть этот удар. Всегда была.
– Папа, – говорю я.
Слово звучит на языке чужим. Я перестала так его называть много лет назад: сначала перешла на «Джеймс», когда злилась – а злилась я почти всё время, – а потом вообще перестала обращаться к нему, когда прекратила звонить.
Мгновение мы стоим, и между нами повисает тяжёлая тишина. Чувствую, как рядом напряжён Нейт: он насторожен, собран, наверняка считывает каждое едва заметное движение на наших лицах.
– Ты выглядишь… – Отец осекается, начинает заново. Его взгляд скользит по моему лицу, задерживается на бледнеющих синяках, на всё ещё не до конца зажившем глазу. – Ты пострадала.
– Со мной всё в порядке.
– Нет, не в порядке. Твой глаз, твои…
– Заживает, – резко обрываю я, снова скатываясь в привычную роль в нашей вечной игре. И хватило-то меня секунд на тридцать. – Со мной всё в порядке. Ты же знаешь, как это бывает на работе.
Ты знаешь лучше всех.
Снова повисает тишина. Я вижу: он хочет меня обнять. Чуть подаётся вперёд, пальцы в карманах подрагивают. Но не двигается – потому что знает, что я не приму этого жеста. Мы столько лет танцуем этот танец, что движения давно стали автоматическими.
– Должно быть, вы и есть Авангард, – наконец произносит он, поворачиваясь к Нейту. – Я много о вас слышал. Видел в новостях, разумеется, но отчёты Мии всегда были куда… скажем так, более содержательными.
– Вы читали её отчёты о миссиях? – в голосе Нейта звучит резкость. Для меня это такая же неожиданность, как и для него.
– У меня есть связи в УСО. Старые друзья, которые держат в курсе, где находится моя дочь. – Он говорит про Манка, я точно знаю. Отец вынимает руки из карманов и протягивает одну Нейту. – Доктор Джеймс Ривз. Можете звать меня Джеймс. Добро пожаловать на остров Морсби.
Нейт медлит, потом пожимает руку.
– Хотел бы сказать, что тоже много о вас слышал, Джеймс. Но Мия была на редкость немногословна.
Уголок губ отца едва заметно дёргается. Это что, гордость в его глазах?
– В её духе. – Он кивает в сторону тропинки, уходящей в лес. – Нам стоит зайти внутрь. Небезопасно оставаться на открытом месте, даже здесь.
– От чего небезопасно? – спрашивает Нейт.
– В основном от катеров пограничной службы, – отвечает отец. – Есть шанс, что кто-то заметил, как вы приземлились. Шанс небольшой, но он есть. Не хочу, чтобы мы стояли тут, если они подойдут ближе. Вам придётся многое объяснять.
Ты и понятия не имеешь.
Мы идём по причалу, мимо полей, где когда-то паслись коровы, потом сквозь лес, и в нос бьёт запах салала, мха и пихты.
Под одиноким фонарём на веранде, вокруг которого кружат мотыльки, домик выглядит снаружи точно так же, как раньше, разве что ему не помешал бы новый слой краски. А внутри будто ничего и не менялось: те же деревянные панели, тот же запах – чёрного чая, старых книг и химикатов, особый запах учёного, который тащит работу домой. Тот же выцветший ковёр в гостиной, та же разномастная мебель, которую мы привезли из Лондона, та же фотография на каминной полке.
Я и Оливер. Нам шесть и одиннадцать. Смеёмся в объектив, с лицами, перемазанными мороженым, а на размытом фоне – Лондонский зоопарк.
Быстро отвожу взгляд.
– Садитесь, – говорит отец, указывая на диван. – Я заварю чай. Или кофе, если хотите.
– Нам не нужен чай, – отрезаю я, желая поскорее покончить с любезностями и перейти к делу. – Нам нужна помощь.
– Можно и то и другое. – Он исчезает на кухне. Слышу щелчок чайника, звяканье кружек и его тихое мурлыканье – ту самую песню, которую он всегда напевает: «Eight Days a Week» The Beatles. В семнадцать лет это сводило меня с ума, когда я отчаянно хотела сбежать с этого острова.
Мы с Нейтом переглядываемся.
– Он такой… – Нейт подбирает слово.
– Британский?
– Я хотел сказать «спокойный».
– Он всегда спокойный. Даже когда всё летит в тартарары. – Я опускаюсь на диван, и усталость накрывает меня, как запоздалая волна. Шестичасовой полёт, холод, постоянный, едва ощутимый ужас от того, что за нами охотятся, – всё это наконец догоняет. – Честно говоря, это жутко раздражает.
Нейт садится рядом. Близко, но не касаясь. Мы уже неплохо освоили эту особую геометрию – к лучшему или к худшему.
Отец возвращается с подносом: на нём печенье и три кружки – чай для него, кофе для нас. Ставит поднос на стол и устраивается в кресле напротив, закинув ногу на ногу.
– Ну что ж, – произносит он, поднимая кружку. – Рассказывайте всё.
И мы рассказываем.
Выкладываем ему всё, пропуская лишь то, что он и так знает из отчётов для Мэнка, и добавляя остальное – в том числе про поцелуй, который должен был убить Нейта, но не убил. Тут он останавливает меня и просит повторить. Кажется, он по-настоящему взволнован тем, что я смогла поцеловать Нейта и не убить его, – будто это хоть как-то искупает то, что со мной сделали, снимает груз отравленных лет.
Я не обращаю на это внимания и продолжаю: про растущие подозрения, стычки, склад в Ред-Хуке. Про объект в Джерси, про пытки, про испытания. Про руки Нейта на моём горле и тот момент, когда он прорвался сквозь всё это.
К тому моменту, как мы заканчиваем рассказ, отец откидывается на спинку кресла и медленно моргает, переваривая услышанное.
– Марш мёртв, – говорю я наконец. – Его убил Нейт.
– Знаю. Это было во всех новостях. – Отец делает размеренный глоток чая. – Не про причастность Нейта, конечно. «Трагический несчастный случай на частном объекте» – очень удобная версия, если не знаешь правды.
– А Джулия Ван Вин, – продолжаю я. – Я поцеловала её. Она тоже должна быть мертва, хотя в сводках об этом ни слова.
Отец замирает, брови взлетают вверх.
– Что? – спрашиваю я.
– Она не мертва.
Нейт подаётся вперёд.
– В смысле? – спрашивает он.
– Доктор Ван Вин жива. – Отец аккуратно, с нарочитой точностью ставит кружку. – По данным моего контакта в «Глобал», она в укрытии. Восстанавливается где-то вне системы. Но она очень даже жива.
– Это невозможно, – говорит Нейт, напрягаясь всем телом рядом со мной.
– Мой яд действует четыре минуты, – слышу я собственный голос. – Всегда четыре минуты. И он работает. Никто никогда не выживал. – Я смотрю на Нейта. – Кроме тебя.
Но едва я произношу это, в памяти всплывает сцена: как во время пыток я сплюнула на Джулию, а она вытерлась платком и убрала его в карман. И сказала, что попробует использовать это.
– У неё есть образец моей слюны, – объясняю я им, рассказывая, что тогда произошло. – Могла ли она за такое короткое время сделать антидот?
– Возможно. Трудно сказать. – Он снова берёт чай, старательно не глядя мне в глаза. – Мы сами так и не смогли его разработать, и я… – Он резко обрывает себя.
Нейт переводит взгляд с него на меня и обратно.
– Что?
Отец не отвечает. Вместо этого смотрит на меня, и в этом взгляде – вопрос: он не знает, правда? Не знает о моём участии?
Я едва заметно качаю головой.
Нейт это замечает. Конечно, замечает.
– Чего я не знаю? – спрашивает он.
– Ничего, – тороплюсь сказать я. – Старая семейная история. Сейчас не к месту.
Он явно не убеждён, но пока не настаивает. Пока. Он упрямый до невозможности – я точно знаю, что позже он обязательно вернётся к этому.
– Суть в том, – отец снова берёт разговор в свои руки, – что Джулия Ван Вин жива. А значит, у «Глобал Динамикс» по-прежнему есть руководство. А значит, вы оба по-прежнему в серьёзной опасности.
– Мы и так это знали, – ровно произносит Нейт.
– Но вы не знали, что опасность исходит от человека, который жаждет мести и добьётся её любым способом.
Тут он прав. Мысль о том, что Джулия жива, где-то там строит планы и ждёт момента, пронзает холодом до самых костей. Я знаю, какой одержимой она была Авангардом раньше. А теперь, когда он отвернулся от неё и выбрал меня, она никогда этого не забудет. Думаю, она будет преследовать нас до самого края земли.
– Вы знали, что президент Васкес находится под давлением? – внезапно спрашивает отец.
Мы оба вскидываем головы.
– Под каким давлением? – спрашиваю я.
– Почти наверняка – шантаж. Подробностей я не знаю, но есть указания на то, что она не так свободна в своих действиях, как кажется. У некоторых людей есть рычаги влияния на неё, рычаги, которые не позволят ей выступить против «Глобал Динамикс» без последствий. – Отец откладывает чашку, наклоняется вперёд, упираясь локтями в колени. – Это больше, чем история о двух беглецах. У «Глобал Динамикс» связи повсюду – в Конгрессе, в Пентагоне, в разведсообществе. Я знаю, что они почти десять лет ведут «Проект Прометей», занимаются торговлей людьми для экспериментов, и никто из тех, кто мог бы их остановить, не захотел или не смог этого сделать.
Похоже, отец знает об этом больше, чем я сама.
– Но вы видели эту машину изнутри, – продолжает папа, снова включая в разговор нас обоих. – Вы выжили. Это делает вас опасными для них. И потенциально полезными для тех, кто хочет эту машину разрушить. Многие хотят её уничтожить. Но очень немногие готовы действительно что-то сделать, – он едва заметно улыбается Нейту. – Очень немногие такие, как ты, Нейт.
Нейт сглатывает и отводит взгляд.
– Да, что ж… Я всю жизнь был полезен людям. Их оружием, их символом, их активом. Простите, но я не горю желанием вступать в новый раунд. Я устал выходить на передовую.
– Я понимаю твоё нежелание. Но речь не о том, чтобы использовать тебя, – речь о том, чтобы дать тебе выбор, которого у тебя никогда раньше не было. – Отец разводит руками. – Сейчас вы бежите. Прячетесь. Рано или поздно они вас найдут, и тогда у вас не останется ничего, кроме кулаков и сил. Но если вы поймёте, что они с вами сделали, во что вас превратили, – у вас появится кое-что ещё. Знание. Рычаг давления. Возможность открыть глаза всему свободному миру.
– Если только удастся разобраться, что они со мной сотворили, – тихо произносит Нейт, глядя в свою кружку.
– Но я смогу, – бодро отвечает отец.
Это именно то, на что я надеялась.
Нейт поднимает на него взгляд, а отец быстро улыбается и поправляет очки.
– Я могу провести тесты прямо здесь, в лаборатории. У нас – оборудование по последнему слову техники. Что бы ты ни хотел узнать о себе – я помогу. – Он делает паузу. – Полагаю, когда тебя обследовали или назначали процедуры, тебя почти ни во что не посвящали, верно?
– Почти никогда, – говорит Нейт. – Не думаю, что мозг у меня прокачали так же, как остальное тело, – большую часть их болтовни я просто не понимал.
– Скорее всего, это было сделано намеренно.
– Зачем? – спрашиваю я. – Они что-то скрывали?
Отец смотрит на меня.
– Конечно, они что-то скрывают, ангел. Это же «Глобал Динамикс».
«Ангел». Это прозвище, которым отец раньше меня называл, одновременно царапает и окутывает тёплой ностальгией.
– Голос в голове, – продолжает Нейт по-прежнему тихо, неловко ёрзая рядом со мной. – Вы сможете с этим помочь?
– Голос в голове? – повторяет отец.
Нейт пожимает плечами.
– Кажется, он был всегда, но в последнее время стало хуже. С тех пор, ну… с тех пор как я встретил Мию. Я знаю, что у Джулии был пульт, она отчасти управляла этим, но… он до сих пор не исчез.
– Теперь, когда мы знаем, что она жива, она может пытаться управлять тобой и на расстоянии, – говорю я. – Просто сигнал слабее.
– Возможно, – соглашается отец. – Я не знаю, что они сделали с тобой, Нейт. Знаю только то, что они сами об этом говорили. А этого недостаточно. Я смогу сказать больше, только когда тебя обследую. – Отец встаёт. – Моё оборудование, конечно, не такое продвинутое, как у «Глобал Динамикс», но мы сможем получить базовые данные.
– А потом? – спрашивает Нейт, и впервые за долгое время в его голосе слышится надежда.
– А потом мы поймём, с чем имеем дело. И как это исправить. – Он ненадолго замолкает. – Если это вообще можно исправить.
Мне не нравится эта оговорка, но даже это – намного больше, чем у нас было вчера.
– Ладно, – Нейт поднимается на ноги. – Давайте сделаем это.
Дорога до главного комплекса занимает десять минут – мы идём по лесным тропам, которые я знаю наизусть.
Отец идёт впереди с фонариком, мы с Нейтом молча следуем за ним. Деревья теснятся по обе стороны, их ветви отяжелели от морской влаги, а где-то вдалеке слышен глухой грохот волн, бьющихся о скалистый берег.
Я знаю эти тропы. Годами бегала по ним каждое утро и каждый вечер – пыталась убежать от горя, пыталась вымотать себя до состояния, хоть отдалённо похожего на покой. Знаю каждый корень, о который можно споткнуться, каждый поворот, где кроны расступаются, открывая звёзды, каждую ложбинку, где можно спрятаться, если нужно исчезнуть.
Никогда не думала, что снова пойду по этим тропам – и уж точно не рядом с кем-то вроде Нейта. С тем, кого я могу поцеловать без последствий, – такая редкая, немыслимая вещь… и при этом мы почти не целуемся. Мысль о том почти-поцелуе этим утром снова и снова крутится в голове.
– Значит, здесь ты провела школьные годы? – тихо спрашивает Нейт, пристраиваясь рядом.
– Да. С одиннадцати лет.
– Наверное, тут было очень уединённо.
– В этом и был смысл, наверное. – Я ныряю под низкую ветку. – Они хотели меня уберечь. Но я не была совсем одна: кто-то каждое утро забирал меня на лодке и вез в Сидни, он как раз через пролив. Там я ходила в школу, у меня были друзья… я начинала всё заново.
Пока не появился Тоби. Пока я не узнала, кто я на самом деле.
Нейт ненадолго замолкает.
– Ты многого мне не рассказала. Про отца. Про это место.
Я тяжело вздыхаю. Господи, какой же здесь воздух – он наполняет лёгкие, как ничто другое.
– Знаю, – говорю я. – И расскажу.
– Хорошо, – отвечает он, и его рука в темноте задевает мою, посылая мурашки по руке и вдоль позвоночника. Потом снова касается, а потом замирает, пальцы смыкаются вокруг моих и крепко держат.
Сердце пропускает удар, и мне приходится напомнить себе, что нужно дышать. Забавно, как такая простая, невинная вещь, как держать кого-то за руку, может значить так много.
Мы идём так сквозь темноту, пока впереди не вырастает комплекс – сплошной бетон и огни охранного освещения. Он кажется меньше, чем я помнила, не таким пугающим. А может, с тех пор мне довелось столкнуться с чем-то куда более страшным.
Потом рука Нейта отпускает мою, между нами снова появляется дистанция, и моя ладонь остаётся холодной и пустой.
Отец прикладывает ключ-карту к считывателю у бокового входа, и мы проскальзываем внутрь. Коридоры пусты – уже за полночь, ассистент отца вряд ли вернётся до утра.
– Сюда, – говорит отец, ведя нас глубже в здание. Мимо лабораторий, которые я помню, мимо приборов, с которыми когда-то возилась, хотя мне строго-настрого запрещали туда соваться.
Мы останавливаемся у тяжёлой двери с табличкой «ДИАГНОСТИЧЕСКАЯ ВИЗУАЛИЗАЦИЯ».
– Сканирование займёт некоторое время, – обращается отец к Нейту. – Оно в основном неинвазивное: магнитно-резонансная томография, картирование нейронной активности, стандартный набор. Тебе нужно будет лежать максимально неподвижно.
– А Мия?
– Она может подождать в комнате наблюдения. Или… – отец бросает на меня короткий взгляд. – В моём кабинете есть раскладушка, если хочешь отдохнуть. Ты выглядишь измотанной.
– Со мной всё в порядке.
– Нет, не в порядке. Тебя избивали, пытали, а потом ты за неделю пересекла целый континент. – Его голос чуть смягчается. – Позволь мне помочь ему. Тебе не нужно каждую секунду стоять на страже.
