Текст книги "Авангард (ЛП)"

Автор книги: Карина Халле

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 30 страниц)

– Принято.

Я перевожу тему и делаю глоток. Несмотря ни на что, шоколад всё же делает этот мир чуточку слаще.

– Как тебе твой? – спрашиваю я, кивая на её бокал.

Мия осторожно обхватывает губами соломинку и делает глоток, и, чёрт возьми, я тут же представляю, как эти губы обхватывают мой член. Словно услышав мои мысли, она смотрит на меня из-под длинных тёмных ресниц и не отводит глаз.

Проклятье.

Затем она блаженно закатывает глаза, и я чувствую, как мой стояк всё сильнее натягивает ширинку; становится только хуже, когда она чуть стонет от удовольствия. Она выпивает коктейль с мастерством чемпиона прямо у меня на глазах, пока в бокале почти ничего не остаётся.

– Охренеть, – выдыхаю я.

Она хихикает и издаёт тихую отрыжку.

– Не знала, что «золотому мальчику» Америки позволено сквернословить.

– А я не знал, что такая кроха, как ты, способна поглощать молочные коктейли в таких количествах, будто это вода, – изумлённо произношу я.

Она вытирает рот тыльной стороной ладони и улыбается.

– Послушай, я падкая на всё, что касается клубничного, а нормального коктейля я не пила уже сто лет.

– Падкая?

– Типа тащусь, – дерзко отвечает она. – Ну знаешь, на сленге.

– Я заметил.

Она с хлюпаньем допивает остатки и бросает на меня довольный взгляд.

– Ты ведь не против, если я со своим не буду так торопиться? – я жестом указываю на свой бокал.

– Нисколько.

Я делаю ещё один глоток, а затем пододвигаю бокал к ней.

– Вот. Попробуй.

Она качает головой, плотно сжав губы.

Я хмурюсь.

– Тебе не нравится шоколад?

– Я обожаю шоколад. Просто сейчас лопну уже, – она похлопывает себя по животу.

– Всего глоток, – говорю я, пододвигая бокал ещё на дюйм; я чувствую, что это своего рода вызов. – Ну же.

В её глазах что-то мелькает. Страх?

– Я простудилась, – протестует она. – То есть, боюсь, что заболеваю. Не хочу заражать тебя своими микробами. Представляешь, что будет?

– Не волнуйся. У меня не бывает простуд. Я вообще не болею. Это одно из многих преимуществ того, что моё тело генетически модифицировано.

Она смотрит на меня какое-то время, и я хоть убей не могу понять, в чём её проблема. Возможно, она из тех гермофобов, что помешаны на чистоте. Впрочем, винить её трудно, учитывая, сколько вирусов и пандемий гуляло по миру за последние пару десятилетий.

Затем она тянется к подставке и достаёт новую соломинку.

– Всего глоток, – произносит она, вставляя её в бокал и лишь слегка погружая в коктейль. Она одаривает меня милой улыбкой и наклоняется вперёд – теперь мы оба одновременно пьём из одного стакана.

– Чертовски трогательная хрень, – слышу я бормотание Дэнни. Обернувшись, я вижу не только его, наблюдающего за нами с сухой усмешкой, но и толпу снаружи, которая вовсю снимает нас на телефоны через стекло.

Через десять минут эти кадры будут на главных страницах всех СМИ.

Между тем Мия продолжает потягивать коктейль, а затем вынимает соломинку и перекладывает её в свой пустой бокал из-под клубничного. Значит, она и правда гермофоб. Надо запомнить.

– Твоя очередь, – говорит Мия, пододвигая мой стакан обратно, и мне требуется секунда, чтобы вспомнить: у нас тут интервью, а не свидание двух озабоченных подростков. Ну, по крайней мере, один из нас точно озабочен.

– Детство, – продолжает она. – Монтана. Каким было на самом деле место, где ты вырос?

Точно. Серьёзные вещи. То, во что мне совсем не хочется лезть.

Стоило бы выдать ей одобренную прессой версию. Любящая семья, бескрайние просторы, образцовое американское воспитание – всё то, что так выигрышно смотрится в предвыборных буклетах.

Вместо этого я говорю:

– Тяжело. Чертовски тяжело. Моя мать была алкоголичкой. Она умерла, когда мне было пятнадцать.

Глаза Мии слегка округляются. Этого нет в моей официальной биографии. Там сказано, что она умерла от рака. О том, что это был рак печени, предпочли умолчать.

– Отца никогда не было рядом. Даже когда он присутствовал физически, мы его не чувствовали. Он справлялся с её проблемами тем, что просто игнорировал их, а мы с Эммой оказались между двух огней. Порой всё становилось хуже.

Я не решаюсь вдаваться в подробности.

– Насколько Эмма была младше?

– На три года. – Голос подводит меня, и я откашливаюсь. – Она была лучшей из нас. Светлой, полной надежд. Даже когда дома всё было ужасно, она не теряла этого внутреннего света. Она до конца верила, что мама любит нас, верила, что она исправится. Что у нас всё наладится – у всей семьи.

– Ты её защищал, – констатирует она.

– Пытался. Но меня хватило ненадолго. Со временем я уже не мог постоянно быть рядом.

Это признание повисает между нами – оно честнее всего, что я произносил за последние годы. Не знаю, почему я рассказываю ей это, не знаю, почему её едва заметный понимающий кивок вызывает у меня желание выложить всё остальное.

– Кое-что из этого тоже стоит оставить не для печати, – тихо произносит Мия. – Насчёт твоей матери. Я не упомяну об этом, если ты сам не разрешишь.

– Почему?

– Потому что есть вещи, которые не предназначены для широкой публики. – Она не отводит взгляда. – Потому что ты доверил мне это, и я чувствую, что должна оберегать твою тайну так же, как ты когда-то оберегал свою сестру.

Я отвожу взгляд, чувствуя слишком многое одновременно, смотрю в окна. Толпа сгустилась, повсюду телефоны, лица прижаты к стеклу. Завтра будут заголовки, догадки о Мие: журналистка ли она на самом деле, или это прикрытие для девушки, с которой я встречаюсь, и так далее.

– Думаю, нам, пожалуй, стоит закончить, – говорит Мия, глядя в окно. – Вашей пиар-команде предстоит немало работы, чтобы всё это распутать.

Я откидываюсь назад на диване, наблюдая, как она собирает свои вещи.

– Это было… приятно. Лучше, чем просто приятно. Несмотря на то, что разговор стал довольно личным, я не помню, когда в последний раз вел настоящую беседу. И уж точно не с обычным человеком.

– Так и было?

– А разве нет? Ведь в конце концов, это совсем не походило на интервью.

Это было похоже на общую исповедь.

Она замолкает, держа диктофон в руке.

– Да, – произносит она наконец. – Пожалуй, так и было.

Мне хочется попросить её остаться, хочется растянуть этот момент, удержать её здесь, в этом липком от грязи кафе, с толпой, прижимающейся к окнам, и Дэнни, который делает вид, что не смотрит, стоя на посту у двери. Мне хочется того, чего мне не следует желать.

И мне страшно. Страшно, что я не смогу себе отказать.

Опасно. Это опасно. Ты знаешь, что может случиться.

Я резко встаю, оплачивая напитки несколькими щелчками по наручным часам.

– Попрошу Дэнни отвезти тебя обратно в отель.

Она смотрит на меня, на её лице проскальзывает разочарование, прежде чем она его скрывает.

– Никакого тура по городу на летающей машине?

– Давай отложим это на другой раз.

Я протягиваю руку, чтобы помочь ей подняться, и, когда она берёт её, я через пару секунд осторожно отпускаю в нужный момент. Осторожно, чтобы не удержать. Осторожно, чтобы не думать о том, какая маленькая её рука в моей, насколько тёплая и мягкая её кожа, насколько тёплой и мягкой её кожа могла бы быть в другом месте, как легко было бы притянуть её ближе.

Притянуть к себе.

Удержать.

Хватит.

– До следующего раза, Мия.

– Конечно. До следующего раза. – Она не спешит уходить к двери. – Знаешь, ты тоже оказался совсем не таким, каким я тебя представляла.

– А чего же ты ждала?

– Я пока сама не уверена. Когда пойму, обязательно дам тебе знать.

Дэнни многозначительно откашливается в дверном проеме.

– Камер всё больше, босс.

Момент улетучивается. Мия отступает, её лицо снова становится беспристрастным, и я провожаю её взглядом, глубоко засунув руки в карманы – лишь бы не совершить какую-нибудь глупость, например, не потянуться к ней.

Снаружи толпа подается вперед, повсюду вспыхивают экраны телефонов. Я уже вижу, как рождаются заголовки: «Таинственная незнакомка Авангарда. Кто она?». К завтрашнему дню у каждого будет свое мнение на этот счет.

Я наблюдаю, как взлетает «Меридиан» с Мией на борту, и остаюсь стоять на тротуаре в Кэрролл-Гарденс. Октябрьский ветер пронизывает насквозь, пока незнакомцы на другой стороне улицы снимают меня на видео, ожидая, когда я сам взмою в небо.

«Просто интервью», – напоминаю я себе.

Но я уже считаю часы до того момента, когда снова её увижу.

ГЛАВА 9

МИЯ

Знаете, это так медитативно – проникать в здание, куда тебе не положено. Это как йога… для психов. Адреналин обостряет всё – далекий гул машин на магистрали, запах ржавчины и влажного от дождя бетона, то, как моё дыхание клубится в осеннем воздухе. Тело знает, что делать. Мышечная память берёт своё, и на несколько блаженных часов я могу не думать о молочных коктейлях, летающих машинах или том, как потемнели глаза Авангарда, когда он наблюдал, как я пью через ту соломинку.

Сосредоточься, Мия. Время.

Запасное сооружение «Глобал Динамикс» в Квинсе не представляет собой ничего особенного снаружи – приземистая коробка из серого бетона, зажатая между складом для хранения вещей и заброшенным мясоперерабатывающим заводом. Ни вывески. Ни логотипа. Просто здание, которое очень хочет быть забытым.

Именно поэтому УСО обратили на него внимание. И поскольку часть моей миссии – собрать как можно больше информации о том, чем занимается «Глобал», в дополнение к тому, что случилось с Капуром, – я не могу провести ночь в номере отеля, заказывая рум-сервис и смотря плохие реалити-шоу.

– Ты приближаешься к восточному периметру, – говорит Байо мне в ухо, его голос – привычное утешение. Серьга-мотылёк прохладно касается мочки моего уха, крошечный вес, означающий, что я не одна здесь. – Двое охранников на ротации. Они пройдут мимо твоей позиции примерно через девяносто секунд.

– Принято. – Я прижимаюсь к сетчатому забору и начинаю считать. На мне черный тактический костюм, который Кэт привезла из УСО, волосы собраны назад, два пистолета за спиной и в ботинке (нельзя же целоваться издалека).

Я делала это сотни раз. Это то, что у меня получается лучше всего – не быть журналисткой, что всегда было лишь прикрытием, а быть шпионкой.

Так почему я не могу перестать думать об Авангарде? О том, как расширились его ноздри, когда его взгляд прошелся по моим обнаженным плечам, о едва заметном движении, когда его рот приоткрылся, когда я спросила, кусается ли он. О…

– Семьдесят секунд, – говорит Байо, вырывая меня из задумчивости. – Ты ещё со мной?

Теперь да.

– Всегда.

Я провожаю взглядом охранников, сворачивающих за угол, это двое мужчин в форме частной службы безопасности, руки на поясах, на лицах скука. Они не ждут беды. Никто и никогда не ждет беды в запасном корпусе в Квинсе в два часа ночи, если до этого всё было тихо.

Именно поэтому всё так просто.

И именно поэтому нарываться на неприятности бывает так весело.

Как только они проходят мимо, я перепрыгиваю через забор и бесшумно приземляюсь на потрескавшийся асфальт с другой стороны. От приземления в коленях отдается резкая боль, но я уже в движении – пригибаюсь и скольжу в тени вдоль восточной стены здания.

– Служебный вход в пятнадцати метрах впереди, – раздается в ухе голос Байо. – Кодовый замок, четыре цифры. Я сейчас подбираю варианты, но это может занять минуту.

– У меня нет минуты, – ворчу я.

– Тогда импровизируй.

Я добираюсь до двери и изучаю панель. Стандартная, ничего мудреного. Кнопки потерты – некоторые сильнее других. Единица, четверка, семерка и девятка выглядят самыми ходовыми. Я прокручиваю комбинации в голове, учитываю вероятность ленивых протоколов безопасности и ввожу 1-9-7-4.

Замок щелкает и загорается зеленым.

– Выпендрёжница, – бормочет Байо.

– Ты сам сказал.

Я осторожно приоткрываю дверь и проскальзываю внутрь, давая глазам привыкнуть к темноте. Всё залито тусклым красным дежурным освещением; коридоры расходятся вправо и влево, наполненные едва уловимым гулом систем климат-контроля и далеким попискиванием техники.

– Согласно планам здания, которые добыла Кэт, серверная должна быть на втором подземном ярусе, – говорит Байо. – Иди по коридору налево, затем по служебной лестнице в конце.

Я двигаюсь быстро, мои шаги на бетонном полу бесшумны. В этом стерильном, пустом помещении царит атмосфера чего-то, что существует только на бумаге, без личных прикосновений и следов повседневного использования. Что бы ни замышляли здесь «Глобал Динамикс», они явно не хотят, чтобы об этом кто-то узнал.

А значит, мне именно сюда.

Служебная лестница узкая и плохо освещенная. Я спускаюсь на два пролета, замирая на каждой площадке, чтобы прислушаться. Тишина. Либо здесь никого нет, либо ночная смена состоит из минимального состава. Ставлю на второе.

– Второй подземный ярус, – подтверждает Байо, когда я достигаю низа. – Серверная должна быть за двойными дверями в конце коридора. Но я фиксирую тепловые сигнатуры. Двое, может быть, трое. Неподвижны. Могут быть техниками, могут быть охраной.

– Могут быть и теми, и другими, – размышляю я.

– Точно, – соглашается он. – Как будем действовать, мисс Мия?

Я обдумываю варианты. Действовать шумно было бы быстрее, но это поднимет тревогу, а меньше всего мне нужно, чтобы Авангард примчался расследовать взлом на одном из объектов своего работодателя. Вот было бы смешно.

Тебе пришлось бы объяснять, что ты тут делаешь. И он посмотрел бы на тебя своими светло-голубыми глазами и понял бы, что ты всё это время ему лгала.

Я отгоняю эту мысль.

– Иду тихо, – говорю я. – Оценю обстановку на месте.

Коридор длинный и безликий, прерываемый лишь чередой пронумерованных дверей. Я прижимаюсь к стене, приближаясь к двойным дверям, и рискую заглянуть в окно из армированного стекла.

Внутри трое: двое техников в лабораторных халатах, склонившихся над рабочими станциями, и один вооруженный охранник. Он стоит у дальней стены со стеклянным взглядом человека, чья смена слишком затянулась, а действие кофе уже проходит.

Серверные стойки выстроены вдоль задней стены – ряды мигающих огней и гудящих процессоров. Это моя цель.

– Мне нужно отвлечь их внимание, – шепчу я.

– На шаг впереди тебя. Система пожаротушения объединена в сеть. Дай мне тридцать секунд, и я смогу активировать локальную тревогу в восточном крыле. Как минимум охранника это должно выманить.

– Действуй.

Я отсчитываю секунды, наблюдая через стекло. На двадцать восьмой вдалеке завывает сирена – пронзительно и настойчиво. Охранник выпрямляется, что-то говорит в рацию, а затем направляется к двери. Я прижимаюсь к стене, когда он проходит мимо, и я так близко, что чувствую запах его лосьона после бритья.

Он меня не видит. Они никогда не видят.

Как только он исчезает, я проскальзываю внутрь. Двое техников всё еще поглощены работой; они в наушниках и ничего не замечают вокруг. Я двигаюсь вдоль стены, держась в тени, пока не добираюсь до серверных стоек.

Устройство, которое дал мне Байо, размером с обычную флешку – это «сифон» данных, способный клонировать терабайты за считанные минуты. Я вставляю его в ближайший порт и наблюдаю, как индикатор меняет цвет с красного на янтарный.

– Соединение установлено, – говорит Байо. – Загрузка пошла. У тебя есть около четырех минут, прежде чем охранник поймет, что тревога была ложной.

Четыре минуты. Без проблем. С этим я справлюсь.

Пока устройство делает свою работу, я достаю телефон и начинаю фотографировать: конфигурацию серверов, разводку кабелей, маркировку на оборудовании – каждый снимок автоматически отправляется Байо. В основном это стандартная корпоративная инфраструктура, но кое-что привлекает мое внимание: отдельная стойка, изолированная от остальных, кабели от которой уходят в армированный кабель-канал в полу. Что бы ни хранилось на этих серверах, оно не подключено к общей сети.

– Байо, у меня здесь система с «воздушным зазором», отрезанная от всего остального. Видишь её?

– Можешь получить физический доступ?

Я изучаю стойку. Это запертый шкаф с биометрическим сканером.

– Вряд ли, не подняв при этом тревогу. Но я могу сфотографировать саму установку – может, аналитикам будет с чем поработать?

– Сделай, но следи за временем.

Я делаю серию снимков и вдруг замечаю этикетку на дверце шкафа. Маленькую, её легко пропустить. Четыре слова, от которых у меня всё сжимается внутри.

ПРОЕКТ ПРОМЕТЕЙ – ОГРАНИЧЕННЫЙ ДОСТУП

– Байо, – выдыхаю я. – Ты это видишь?

– Вижу, – его голос становится напряженным. – Это та программа, которую расследовал Капур перед своим исчезновением. Можешь достать что-нибудь еще? Документы, файлы, хоть что-то с этим названием?

Я оглядываю рабочие станции. У одного из техников на экране открыта папка – какие-то схемы, но слишком далеко, чтобы разобрать детали. У второго запущено нечто похожее на диагностическое ПО, мимо проносятся строки кода.

Индикатор «сифона» мигает зеленым. Загрузка завершена.

– Взяла всё, что смогла, – говорю я, пряча устройство в карман. – Пора уходить.

– Да. Охранник возвращается. Шестьдесят секунд, может, меньше.

Я направляюсь к двери, но в этот самый момент одна из техников решает встать – она потягивается и поворачивается к кофемашине в углу.

Прямо в мою сторону.

Я замираю.

Она в трех метрах от меня, стоит спиной к серверам и тянется за кружкой. Если она хоть немного повернет голову…

Она этого не делает. Наливает кофе, бормочет что-то коллеге и садится обратно.

Я выскальзываю за дверь в коридор с бешено колотящимся сердцем.

– Это было близко, – говорит Байо.

– А когда было иначе? – бормочу я.

Я уже на полпути к служебной лестнице, когда слышу шаги – тяжелые, целенаправленные, доносящиеся именно оттуда, куда мне нужно уйти. Это охранник, он возвращается быстрее, чем ожидалось, и, судя по звуку, не один.

– Он с компанией, – шепчу я.

– Вижу их на тепловизоре. Трое, направляются к тебе. Есть другой выход?

Я оглядываю коридор. Кладовые все заперты. Ни окон, ни вентиляционных шахт, ни зазоров, в которые можно было бы пролезть.

Шаги всё ближе.

Думай, Мия. Думай.

Слева от меня дверь без маркировки, без кодовой панели. Я пробую дёрнуть ручку. Не заперто. Проскальзываю внутрь и оказываюсь в чем-то вроде подсобки, забитой швабрами, ведрами и промышленными чистящими средствами. Запах хлорки режет ноздри.

Я прижимаюсь к стене за дверью, стараясь выровнять дыхание, и жду.

Шаги затихают. Охранники раздраженно обсуждают ложную тревогу. Они не останавливаются и не проверяют подсобку. Очевидно, они не посчитали, что из-за этой тревоги стоит так уж волноваться. На подобных заданиях всегда надеешься именно на это: что столкнешься с людьми, которые просто хотят отработать смену и поскорее уйти домой, и вовсе не собираются лезть из кожи вон ради службы.

Я отсчитываю тридцать секунд после того, как голоса смолкают, и осторожно приоткрываю дверь.

В коридоре пусто.

– Чисто, – шепчу я.

– Тогда двигайся. Мне не нравится, что в этом здании так много бодрствующих.

Я перепрыгиваю через ступеньки служебной лестницы и снова выбираюсь на первый этаж. До выхода двадцать метров. Свобода в двадцати метрах. Мне просто нужно…

– Стоять на месте.

Блять.

Голос раздается за моей спиной. Я медленно поворачиваюсь с поднятыми руками и оказываюсь лицом к лицу с охранником, которого не учла – совсем молодой, нервный, рука дрожит на кобуре.

– Это зона ограниченного доступа, – говорит он, и его голос слегка срывается. – Как вы сюда попали?

Я могла бы попытаться заговорить ему зубы, выдумать историю о том, как я заблудилась в поисках туалета, или любую другую правдоподобную ложь. Но я выгляжу как человек, у которого не самые добрые намерения, а он уже тянется к рации. Стоит ему передать сигнал, и всё здание будет поднято по тревоге, и тогда я останусь одна против всех.

Поэтому я не разговариваю.

Я действую.

Пользуясь его замешательством, я в три быстрых шага сокращаю дистанцию. Прежде чем он успевает выхватить оружие, я перехватываю его запястье и резко выкручиваю. Он вскрикивает, теряя равновесие, и я использую его же инерцию против него: подставляю бедро, отправляя его в полет на пол. Его голова с глухим стуком ударяется о бетон – звук такой, что я невольно морщусь.

Больно, наверное

Он не поднимается.

– Мия? – голос Байо звучит резко. – Что случилось?

– Небольшая заминка. – Я проверяю пульс охранника – ровный, хотя и немного замедленный. Утром у него будет адски раскалываться голова, но жить будет. – Он пролежит без сознания какое-то время. Мне нужно уходить.

Я проскальзываю через служебный вход и перелезаю через забор прежде, чем кто-либо успевает среагировать. Ночь поглощает меня целиком, и я не перестаю бежать, пока не оказываюсь в трех кварталах оттуда; прижимаюсь к стене, а мое дыхание вырывается рваными, хриплыми вздохами. Я подрастеряла форму, и легкие теперь мстят мне за это.

– Ты в безопасности, – говорит Байо. – Погони нет. Хорошая работа.

– Скажи это моему пульсу.

Я закрываю глаза, давая адреналину схлынуть. «Сифон» данных в моем кармане ощущается приятной тяжестью. Проект «Прометей». Что бы ни нашел Капур, из-за чего бы его ни убили – я стала на шаг ближе к тому, чтобы это выяснить.

А где-то по ту сторону реки Авангард спит в своем пентхаусе, видя те сны, что обычно видят супергерои. Он и не подозревает, что женщина, с которой он недавно пил молочный коктейль, только что вломилась на объект его работодателя.

Что ж, да начнется игра.

ГЛАВА 10

АВАНГАРД

«Глобал Динамикс» превратила площадь перед своей штаб-квартирой в Мидтауне в грандиозное зрелище: от гигантских голографических дисплеев, транслирующих нарезку моих лучших моментов, до сувенирных лавок, торгующих всем подряд – от фигурок героев до брендированного протеинового порошка. Тысячи людей прижались к заграждениям, подняв телефоны, словно подношения богу, которого они никогда не встречали.

Я терпеть не могу подобные мероприятия. Всю эту показуху. Тщательно выверенную хореографию героизма, низведенную до маркетингового хода. По сути, это цирк, в лучшем случае.

И сегодня у этого цирка новый номер. Подходите ближе, дамы и господа, Авангард – это уже вчерашний день. Представляем Парагона – секрет «Глобал Динамикс», который им меньше всего удавалось хранить. Я месяцами слышал слухи, ловил обрывки разговоров, которые затихали, стоило мне войти в комнату, видел заявки на оборудование, предназначенное не для меня. Не говоря уже о том, что Джулия всякий раз темнила, когда я задавал вопросы, отделываясь корпоративным жаргоном о «расширении программы» и «соответствии будущим запросам». Я ни разу не видел Парагона вживую, мы никогда не оказывались в одном помещении. Нас держали на удивление порознь, хотя он должен быть моим напарником, ну или хотя бы коллегой.

До сегодняшнего дня.

Я пытаюсь выбросить это из головы, и мои мысли непроизвольно возвращаются к Мие.

Я заметил её в ту же секунду, как приземлился на главную сцену – мелькнувшие темные волосы в секторе для прессы, та самая кожаная куртка, в которой она, кажется, живет, потрёпанная сумка. Она смотрела на меня со странным выражением лица, будто не могла до конца понять, кто я такой сегодня. К её лацкану приколот бейдж прессы, в руках планшет – вся такая образцовая журналистка при исполнении, но когда наши взгляды встречаются над этим морем людей, между нами будто пробегает электрический разряд.

Это невозможно отрицать.

Она не машет рукой, не улыбается и никак не показывает, что узнала меня. Она просто удерживает мой взгляд на мгновение дольше положенного, прежде чем отвернуться, и это говорит мне о том, что она тоже чувствует.

И внезапно это перестает быть просто очередным показом.

Это спектакль.

Моя попытка произвести впечатление на неё.

– Ты отвлечен, – негромко говорит Джулия, возникнув сбоку. Она сегодня в своей стихии: в элегантном белом костюме, с безупречно уложенными серебристо-светлыми волосами и той самой хищной улыбкой, подчеркнутой красной помадой, которую она приберегает для выходов в свет. – Мне нужно, чтобы ты сосредоточился. Это важно.

– Я всегда сосредоточен, – отвечаю я, расправляя плечи.

– Ты смотришь в сектор прессы.

Я не утруждаю себя отрицанием.

– Да. Мия Бакстер здесь.

– Я в курсе, – тон Джулии сух и краток. – Я сама одобрила её аккредитацию. Постарайся, чтобы её присутствие не повлияло на твою роль.

Для этого уже слишком поздно.

Толпа взрывается ревом, когда на сцену выходит генеральный директор «Глобал Динамикс» Конрад Марш, ослепительно улыбаясь, на нём костюм от «Гучи» и видна та самая харизма, от которой хочется вымыться с хлоркой. Он пускается в рассуждения – обычная галиматья о преданности компании общественной безопасности, о новой главе в истории американского героизма и прочее бла-бла-мать-его-бла. Я перестаю его слушать, вместо этого сканируя взглядом площадь.

И вот тогда я вижу это.

Вернее, его.

Силуэт, плавно спускающийся с неба – изящный, черный и бесшумный.

Парагон.

Возбуждение толпы сменяется благовейным трепетом, когда фигура приземляется на сцену рядом со мной. Если мой костюм тактический, функциональный и созданный для солдата, то броня Парагона больше напоминает снаряжение астронавта или бойца из далекого будущего. Она покрыта обсидиановыми пластинами, которые, кажется, впитывают свет; закрытый шлем не дает ни малейшего представления о лице под ним, а движения столь плавны, что кажутся почти механическими.

Забудьте об этом. Они и есть механические. Я слышу их жужжание.

– Дамы и господа! – объявляет Марш, и его голос громом разносится из динамиков. – Я представляю вам защитников Америки: Авангард и наш новый герой – Парагон!

Толпа окончательно сходит с ума: люди скандируют, кричат, размахивают плакатами. Но я почти ничего этого не фиксирую, потому что не свожу глаз с металлического костюма, стоящего в метре от меня, и каждый мой инстинкт вопит, что здесь что-то не так. Там внутри вообще есть человек?

Парагон никак не реагирует на мое присутствие. Он не поворачивает головы, не предлагает приветствия, не делает ни одной из тех мелких человеческих вещей, которые люди совершают, стоя рядом с кем-то. Он просто замер – идеально неподвижно.

Словно оружие, ждущее команды к применению.

– Авангард, – произносит он наконец. Голос, доносящийся из-под шлема Парагона, модулирован, лишен пола и каких-либо признаков индивидуальности. – Я с нетерпением жду начала нашей совместной работы.

Слова правильные, но интонация мертвая.

– Взаимно, – удается соврать мне.

Джулия встает между нами, и я вижу, как преображается её лицо, когда она смотрит на Парагона. В её взгляде есть то, что я видел и раньше – этот собственнический блеск, гордость обладания, жадность, составляющая её суть. Но сейчас всё иначе. По крайней мере, не так, как она смотрит на меня теперь.

Она смотрит на него так, как когда-то смотрела на меня.

– Разве он не великолепен? – шепчет она так тихо, что слышу только я, хотя не сомневаюсь: Парагон тоже это улавливает. – Два года разработок. Наша самая совершенная работа на сегодняшний день.

«Наша самая совершенная работа». Я едва не фыркаю. Словно мы изделия, сошедшие с конвейера.

– Почему мы не встретились раньше? – спрашиваю я. – Если мы должны быть напарниками…

– Подготовка Парагона требовала изоляции и полной сосредоточенности. – Рука Джулии на мгновение ложится на бронированное плечо Парагона – жест почти материнской гордости. – Совсем как у тебя в свое время, помнишь? Но теперь, когда программа завершена, вы будете работать вместе на постоянной основе. Он будет там, где не сможешь быть ты. Величайшее достояние Америки и наш новый героический дуэт.

Я смотрю на шлем Парагона – этот гладкий, безликий, выкрашенный в черный в духе Дарта Вейдера кусок пластика – и пытаюсь представить лицо под ним. Человека. Историю. Хоть что-то.

По какой-то причине воображение рисует лишь пустоту.

– Этот шлем вообще снимается?

Улыбка Джулии становится чуть напряженнее, почти незаметно.

– Личность Парагона засекречена. В целях безопасности.

Ага…

– Даже от меня?

– Особенно от тебя, – говорит она легко, как бы в шутку, но в её голосе чувствуется строгость. – Некоторые секреты выше твоих полномочий, Авангард. Даже сейчас.

Прежде чем я успеваю настоять на своем, Марш вызывает нас вперед для демонстрации. Главное событие. Причина, по которой тысячи людей набились на эту площадь в пятницу днем.

Гонка.

Голографические дисплеи меняются, показывая маршрут: круг через Манхэттен, вокруг Статуи Свободы, вверх по Гудзону и обратно. Тот, кто первым коснется этой сцены, победил.

Просто и в то же время глупо. Именно то зрелище, которое обеспечивает отличную картинку для ТВ и радует клиентов. Я сказал «клиентов»? Я имел в виду граждан.

Бросаю взгляд на сектор прессы. Мия наблюдает, её стилус замер над планшетом.

Хорошо.

– На старт! – объявляет Марш.

Я принимаю стартовую стойку, чувствуя знакомый гул силы, нарастающий в самой глубине моего существа. Рядом со мной Парагон зеркально повторяет позу с пугающей точностью.

– Внимание!

Толпа затаила дыхание. Я слышу их сердцебиение – тысячи ритмичных ударов, настоящий гром предвкушения.

Я еще раз встречаюсь взглядом с Мией.

Смотри.

– Марш!

Я пулей взмываю в небо.

Гравитационные ямы, вживленные в мои кости, реагируют мгновенно – это такие микроскопические генераторы, пронизывающие мой скелет, подчиняют само пространство моей воле. Я не столько лечу, сколько падаю вверх, манипулируя силами, которые приковывают всё остальное к Земле. Это страннейшее ощущение, к которому я так и не привык окончательно: постоянный пересчет «верха» и «низа», осознание того, что я не нарушаю законы физики, а переписываю их в реальном времени. Управление гравитацией и локальное искривление пространства-времени были одними из тех открытий Мрачного десятилетия, что изменили мир к лучшему. По крайней мере, в основном к лучшему.

Город внизу превращается в размытое пятно, когда я прибавляю скорость. Здания становятся полосами из стекла и стали, толпа сжимается в пеструю массу шума и красок. Ветер рвет мой костюм, и я жму сильнее, быстрее, чувствуя, как атмосфера обжигает кожу.

Вот для чего я был создан. Не для речей. Не для продажи сувениров. А для этого – первобытной, чистой радости полета, мощи, осознания того, что ты больше, чем просто человек. Что ты – супергерой.

Но радость моя недолговечна.

Парагон рядом со мной.

Нет – не просто рядом. Он не отстает. Идет вровень. Каждое моё движение, каждый рывок скорости Парагон зеркально повторяет с идеальной точностью. Мы идем ноздря в ноздрю, огибая Финансовый квартал, проносимся мимо Статуи Свободы так близко, что туристы вскрикивают, и резко закладываем вираж над Гудзоном, под которым бурлит вода.

Я выжимаю из себя всё больше и больше, до скрежета зубов.

Но Парагон держит темп.