Текст книги "Авангард (ЛП)"
Автор книги: Карина Халле
сообщить о нарушении
Текущая страница: 22 (всего у книги 30 страниц)
Мне нужны ответы. И они у Мии.
Я допрашиваю её уже три дня. Три дня вопросов, молчания и напряжения, которое можно резать ножом. Нет, она не сломается.
Но, возможно, я подходил к этому неправильно.
Возможно, мне нужно показать ей, что поставлено на карту.
Возможно, мне нужно сделать это личным.
В тот вечер я приношу ей одежду.
Она выглядит удивлённой, когда я кладу сложенную стопку на комод – майка, бюстгальтер, нижнее бельё, носки, брюки и куртка. Всё чистое, сухое и пахнущее кондиционером для белья.
– Ты постирал? – недоверчиво спрашивает она.
– Тебе нужна была чистая одежда, – объясняю я, прислонившись к стене. – Я давал тебе свою.
– А теперь у меня есть своя.
Она долго смотрит на стопку. Затем переводит взгляд на меня, и я совершенно не могу прочитать выражение её лица.
– Почему?
Я не отвечаю. Потому что правда в том, что я сам не знаю почему. Не знаю, почему постирал её заляпанную кровью одежду, почему так аккуратно сложил её, почему выполнение этой обычной бытовой работы для неё ощущалось как извинение, которое я не мог произнести вслух.
– Поспи, – говорю я вместо этого. – Увидимся утром.
– И что потом?
– А потом, – медленно произношу я, – у нас состоится разговор. Настоящий. И даже если ты не расскажешь мне, кто ты на самом деле, ты расскажешь мне всё, что знаешь о «Глобал Динамикс» и во что, чёрт возьми, они превратили меня.
Она смотрит на меня какое-то время.
– Не уверена, что это хорошая идея.
– А мне плевать, что ты думаешь. Ты расскажешь мне. Можешь даже начать прямо сейчас, с Марша, – говорю я, скрещивая руки на груди. – Вы произносили его имя в своём убежище. Конрад Марш, генеральный директор «Глобал Динамикс», мой босс. Почему он встречался с русской мафией на складе в Ред-Хуке?
Она не выдаёт ничего. Ни малейшего проблеска.
– Что он там делал, Мия? Какая связь между этим Козловым и «Глобал Динамикс»?
Тишина. Выражение её лица не меняется. Её словно высекли из камня.
– Отлично, – я отталкиваюсь от стены, разочарование закипает внутри. – Храни свои секреты. Но что бы ты ни защищала, что бы ты ни считала важнее, чем рассказать мне правду, которую я заслуживаю знать – надеюсь, оно того стоит.
– Это «нужно знать», – наконец произносит она. – Так мы работаем.
– Так вы работаете! – мой голос повышается. – Не я! Я не грёбаный шпион. Я твой… твой…
Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на неё, и позволяю ей увидеть то, что в моих глазах. Отчаяние. Тьму. То, что растёт внутри меня, питаясь сомнениями, страхом и голосом, который не перестаёт шептать.
– Ты расскажешь мне всё. Так или иначе. Потому что у меня заканчивается время. И у меня заканчиваются терпение и идеи, и если ты не начнёшь говорить…
Я замолкаю.
– Что? – она садится прямее, глаза горят вызовом. – Что ты сделаешь?
Я думаю о крыше. О ветре, о падении и темноте, ждущей внизу.
– Я покажу тебе, кто я на самом деле.
Дверь закрывается за мной.
Щёлк замка.
И где-то в глубине сознания голос шепчет:
«Интеграция завершена. Ожидание директив».
«Нет», – думаю я.
Формирование указаний.
ГЛАВА 35
МИЯ
В пентхаусе тихо, когда я просыпаюсь. Ни шагов в коридоре, ни приглушённых звуков утренних сборов Нейта. Только гул системы климат-контроля и отдалённый пульс города внизу, живущего своей жизнью, не подозревая о двух людях, запертых в стеклянной башне, вращающихся друг вокруг друга, словно умирающие звёзды.
Я лежу неподвижно, уставившись в потолок, отмечая боль в теле. Синяки со склада пожелтели. Те, что появились прошлой ночью, свежее – отпечатки пальцев на бёдрах, чувствительное место на шее, где его рука слишком сильно надавила. Доказательства того, что мы делали. И того, что я пыталась сделать потом.
«Очевидно, что настолько».
Я жмурю глаза, отгоняя воспоминание о его лице, когда я это сказала. То, как что-то закрылось за его глазами, словно дверь захлопнулась. Я пыталась причинить ему боль. Напомнить нам обоим, что я не та женщина, какой он меня считал – что я оружие, как и он, а у оружия нет права на чувства.
Но правда ещё уродливее.
Правда в том, что я хотела его прошлой ночью. Не из-за плана побега. Я хотела его, потому что какая-то сломанная часть меня всё ещё верит: если мы будем достаточно часто прикасаться друг к другу, заниматься сексом, может быть, мы сможем вернуться к тому, что было в Монтане. Может быть, сможем притвориться, что ничего не было.
Очевидно, я тоже чертовски глупа.
Я переворачиваюсь на бок и поджимаю колени к груди, будто стараясь стать меньше. Это худший сценарий.
Я прокручивала его в голове тысячу раз со времён обучения – что происходит, когда шпион раскрыт. Протокол ясен: отрицать всё, защищать сеть, держаться как можно дольше, пока твоя команда не извлечёт или не устранит угрозу. Ты не ломаешься. Ты точно не признаёшься. Ты выдерживаешь всё, что они делают, потому что миссия важнее любого отдельного оперативника.
Но протокол никогда не учитывал этого.
Он никогда не учитывал влюблённость в цель.
Никогда не учитывал, как его лицо искажается, когда он понимает, что всё, во что он верил, – ложь. Как в его голосе появляется надлом, когда он спрашивает, было ли хоть что-то настоящим, и я знаю, что ответ причинит ему ещё большую боль.
Никогда не учитывал моё слабое маленькое сердце.
«Я не знаю, хочу ли убить тебя или удержать».
Эти слова эхом отдаются во мне, острые как бритвы. Он произнёс их как признание, словно стыдился обоих вариантов одинаково.
И самое ужасное, то, что заставляет меня хотеть кричать в дорогую египетскую хлопковую наволочку, – я полностью его понимаю. Потому что чувствую то же самое. Это невозможное притяжение между желанием убежать и желанием остаться. Между знанием, что я должна ненавидеть его за то, что он держит меня в плену, и пониманием, что я заслуживаю гораздо худшего обращения.
Он был нежен по-своему. Заботился о моих ранах. Кормил меня, даже когда я не хотела. Постирал мою окровавленную одежду и аккуратно сложил. Это почти благородно.
А потом трахал меня так, словно пытался сломать нас обоих.
Я уже не знаю, какая версия его настоящая. Может быть, они обе реальны. Может быть, в этом и проблема.
Он продолжает спрашивать о Марше. О том, что я слышала на складе. О связи между «Глобал Динамикс» и Козловым.
И я продолжаю молчать. Я хочу рассказать ему, правда хочу, чтобы он знал столько же, сколько и я, но я знаю, что произойдёт, если сделаю это сейчас, когда он в таком состоянии. Если расскажу ему о том, что записала – о торговле людьми, «субъектах», упоминаниях о переносе сознания, – он сделает что-нибудь глупое. Он устроит разборки с Джулией. Он пойдёт за Маршем. Он попытается разрушить всю эту гнилую структуру изнутри, но они увидят его за километр.
И тогда они сбросят его настройки. Или убьют. Или превратят в то, чем должен быть «Парагон».
Я не могу этого допустить.
Пока нет.
Поэтому я молчу. Позволяю ему думать, что я защищаю УСО, защищаю миссию, хотя на самом деле я защищаю его от него самого. От правды, которая может сломать его сильнее, чем моя ложь.
«Можешь говорить себе это, но ты всё равно дура», – думаю я. Он заслуживает знать, на что способны его работодатели. На что способна система, частью которой он является.
Но заслужить что-то и выжить с этим – разные вещи.
Пока что я держу рот на замке.
Я медленно сажусь, проводя руками по лицу. Чистая одежда лежит на комоде аккуратной стопкой, где он его оставил. Мой бюстгальтер и бельё, выстиранные и сложенные руками человека, который мог бы без усилий раздавить мой череп.
Что мы делаем?
На этот вопрос нет ответа. Или есть слишком много ответов, и все они ужасны.
Я думаю о том, что могло бы быть. В другой жизни – где я не была бы агентом, где он не был супергероем, где мы встретились бы в кофейне или книжном магазине как обычные люди – может быть, у нас могло бы быть что-то настоящее.
Что-то, не связанное с ложью, миссиями и постоянной угрозой насилия и предательства.
В той жизни я могла бы рассказать ему о своём яде.
Эта мысль появляется прежде, чем я успеваю её остановить, и приносит такую острую волну горя, что перехватывает дыхание.
Он единственный человек, которого я когда-либо касалась и который не умер.
И я целовала его бесчисленное количество раз. Глубокие, отчаянные, жадные поцелуи, которые должны были остановить его сердце за секунды. Нежные, мягкие поцелуи, от которых у него должна была пойти пена изо рта. И каждый раз он просто отвечал на мои поцелуи, так живо, тепло, искренне. Заставляя меня чувствовать то, чего я никогда раньше не испытывала.
Я не знаю, почему это на него не действует – то ли из-за его улучшений, то ли из-за его модифицированной биологии, то ли из-за чего-то совершенно другого, или это просто очередная жестокая шутка вселенной. Но он выжил.
Он первый человек в моей жизни, который выжил.
И я не рассказала ему, что каждый поцелуй был чудом. Я никогда не говорила ему, что любовь ко мне должна была стать смертным приговором.
У меня не было шанса.
И теперь я не думаю, что он когда-нибудь появится.
Потому что даже если мы выживем – даже если он решит не убивать меня, даже если я каким-то образом выберусь из его пентхауса и вернусь к своей команде – пути назад нет. Женщина, которую он думал, что любит, не существует. Она была прикрытием, представлением, тщательно сконструированной ложью.
Настоящая я – та, что оставила тела на полу склада.
Настоящая я – та, что оценивала его на предмет устранения.
Настоящая я – та, что занималась с ним любовью прошлой ночью, а потом пыталась сбежать, потому что так меня учили.
Монстр. Он называл меня маленькой убийцей, но мы оба монстры.
Может быть, поэтому мы подходим друг другу.
Я встаю и одеваюсь в свою майку и бельё, пренебрегая бюстгальтером и тактическими брюками. Нет смысла надевать полный комплект, когда мне некуда идти.
Я сажусь на край кровати и жду.
Он приходит за мной на закате.
Дверь открывается без предупреждения, и он заполняет проём, как всегда – слишком большой для этого пространства, с такой мощной аурой, что одна комната не может его вместить. Но сейчас всё ещё хуже – на нём костюм.
Полный комплект тактической брони, тёмный и зловещий – форма, которую он надевает, когда становится Авангардом, Героем Америки, символом всего, во что эта страна хочет верить.
Символ лжи.
– Вставай, – говорит он. Его голос пустой, глаза безжизненные.
– Куда мы идём? – осторожно спрашиваю я.
– На крышу.
Кровь стынет в жилах. Неужели он ведёт меня за пределы дома?
Он не объясняет. Не рассказывает. Просто стоит в дверном проёме, ждёт, и я внезапно понимаю, что что-то изменилось. Что-то в нём вырвалось на свободу, и я вот-вот узнаю, что происходит, когда он перестаёт сдерживаться.
Я поднимаюсь на ноги, которые, кажется, вот-вот подкосятся.
– Мне нужно надеть штаны… – говорю я, протягивая руку.
– Неважно, – отвечает он так резко, что это почти больно. – Шевелись.
Я двигаюсь.
Он идёт за мной через пентхаус, и я остро ощущаю его присутствие за спиной. Шуршание костюма при движении. Тепло, исходящее от его тела, несмотря на кевларовую броню. Он может схватить меня в любой момент. Может сломать шею прежде, чем я пойму, что происходит.
Но он ведёт меня к лифту, положив руку на плечо – не нежно, не грубо, просто держит. Напоминание о том, что я принадлежу ему, и иду туда, куда он ведёт.
Двери лифта открываются. Мы заходим внутрь.
Он нажимает кнопку.
Поездка занимает секунды. Один этаж. Двери едва закрываются, прежде чем открываются снова, и когда я выхожу, ветер ударяет меня, как кулак.
Мы в сотнях футов над землёй, и ноябрьский воздух настолько суров, что глаза слезятся, а ветер хлещет волосы по лицу. Внизу раскинулся город – как сверкающий ковер из огней и жизни, и у меня возникает искушение закричать о помощи, хотя никто не услышит, а он, вероятно, остановит меня прежде, чем я открою рот.
Он выходит следом за мной, и двери лифта закрываются с таким грохотом, что у меня внутри все сжимается.
– Знаешь, что я понял прошлой ночью? – его голос спокойный, почти равнодушный. – После того, как ты попыталась сбежать. После того, как я стоял в том коридоре, трясясь как мальчишка.
Я могу только хватать холодный воздух, пытаясь успокоить сердце, готовое выпрыгнуть из груди.
Он проходит мимо меня к краю крыши, и мне приходится следовать за ним, вздрагивая от каждого шага босых ног по холодному бетону. Мимо вентиляционных установок. Мимо пустой площадки для летающей машины – Дэнни, видимо, где-то в другом месте. Он ведёт меня к низкой стене, отделяющей крышу от бездны.
– Я понял, что задавал неправильные вопросы, – он поворачивается ко мне, и его глаза ещё более пустые, чем раньше, словно кто-то вынул всё человеческое и оставил лишь машину для убийства. – Я спрашивал о том, что ты знаешь. О твоих докладах, о том, на кого ты работаешь.
Ветер воет вокруг нас, я дрожу всем телом.
– Но это не то, что мне действительно нужно знать, правда? – он приближается, а я отступаю – но перегородка уже касается бёдер, и это единственное, что держит меня от падения, и отступать больше некуда. – То, что мне нужно знать, гораздо проще.
– Что? – шепчу я едва слышно.
Он наклоняется, его лицо в нескольких дюймах от моего, и его голос становится тихим и ужасающим:
– Дай мне хорошую причину оставить тебя в живых.
Его рука смыкается на моём предплечье.
– Нет, Нейт! – я пытаюсь отступить, но он уже движется, уже поднимает меня над перегородкой, словно я ничего не вешу. И вот я уже стою на узком карнизе, где между мной и падением только его рука на моём предплечье.
– Знаешь, что там? – спрашивает он почти любезно. – Внизу?
Я не могу ответить. Не могу дышать. Ветер воет вокруг нас, а я вижу только улицу далеко внизу, крошечные машины, точки людей, похожих на муравьёв. Кажется, я вот-вот потеряю сознание – зрение затуманивается, и это заставляет меня дрожать ещё сильнее.
– Бетон, – продолжает он. – Это фундамент нашего прекрасного города. И с такой высоты удар будет подобен столкновению с кирпичной стеной на предельной скорости. Каждая кость в твоём теле разлетится на осколки. Органы разорвутся. Ты умрёшь прежде, чем успеешь это почувствовать.
Я пытаюсь сказать «пожалуйста», но слова выходят невнятные, сердце колотится в горле, глаза закатываются от головокружения и паники.
Его рука покидает моё предплечье.
Вместо этого она смыкается на моём горле.
И он поднимает меня.
Мои ноги отрываются от карниза.
Колени болтаются над пустотой.
Единственное, что держит меня в живых – его хватка на горле, достаточно сильная, чтобы затруднить дыхание.
– Я могу сломать тебе шею прямо сейчас, – говорит он тихим, почти задумчивым голосом. – Чуть сильнее надавив. Буду смотреть, как гаснет свет в твоих глазах. Брошу тело и позволю гравитации сделать остальное.
Я царапаю его запястье, но это всё равно что скрести по стали. Костюм. Его сила. Я проигрываю по всем параметрам.
Всегда проигрывала.
– Но это было бы слишком просто, – его хватка меняется, и я хватаю ртом воздух. – Я бы предпочёл увидеть, как ты падаешь. Дать тебе время подумать по пути вниз. О том, что ты сделала. О всей лжи. О том, каково это – знать, что ты умираешь.
Слезы струятся по моему лицу – от ветра, от страха, пожирающего меня заживо, от всего. Город внизу размывается в полосы света.
– Итак, вот что произойдёт, – его лицо появляется в фокусе, и я вижу, как сквозь пустоту пробивается что-то ещё – отчаяние. – Я задам тебе один вопрос. И если ты не ответишь, если солжёшь, если увильнёшь, если ещё хоть раз, блять, промолчишь, я отпущу.
Я едва слышу его сквозь ветер и грохот собственного сердца в ушах.
– Что-то из этого было настоящим? – спрашивает он с болью в голосе.
Вопрос повисает между нами.
После всего – допросов, молчания, насилия и секса, бесконечной изматывающей борьбы – он не спрашивает имён, информации или оперативных деталей.
Он спрашивает, любила ли я его.
И я не могу солгать. Не сейчас, когда смерть зияет подо мной, его глаза впиваются в мои, а ужасный груз всего, что я сделала, давит на грудь.
– Да, – выдавливаю я, горло горит от его ладони. – Это было настоящим. Ты был настоящим. Единственное настоящее, что у меня когда-либо было.
Его выражение колеблется, но хватка усиливается.
– Я не верю тебе.
– Это правда! – выдыхаю я.
– Я больше не знаю, что такое правда!
– Тогда сбрось меня! – вырывается из меня хриплым шёпотом, полным отчаяния. – Если ты не веришь мне, если никогда не поверишь, тогда просто, чёрт возьми, сбрось меня! Я не могу… не могу больше так, Нейт. Не могу продолжать защищать то, что разрушила. Я любила тебя. Люблю. И разрушила это. Разрушила нас. И если ты хочешь, чтобы я умерла за это – хорошо. Хорошо. По крайней мере, мне не придётся жить с тем, что я сделала.
Это последняя попытка, но это правда.
Ветер воет вокруг нас.
Его рука дрожит на моём горле.
И затем…
Он отпускает.
Я падаю.
Мир переворачивается – небо внизу, город наверху, всё кружится и кувыркается, пока гравитация берёт своё. Ветер становится живым существом, рвёт мою одежду, волосы, лёгкие, пока я пытаюсь закричать, но не могу найти воздух.
Я падаю, падаю…
И падаю.
Вот оно.
Так я умру.
Потому что влюбилась не в того человека и сломала его настолько сильно, что он сломал меня в ответ.
Земля стремительно приближается. Машины становятся больше. Люди…
Что-то врезается в меня сбоку.
Руки. Невероятно твёрдые, сильные руки обвивают мою талию, вырывая меня из свободного падения так резко, что шея откидывается назад, а весь оставшийся воздух вышибается из лёгких. Мир снова кружится – низ становится верхом, верх становится боком – и затем мы летим, город вращается под нами, пока он уносит меня от смерти.
Я не могу дышать.
Не могу думать.
Могу только держаться за него – вцепившись руками в его костюм, прижавшись лицом к его бронированной груди – и дрожать.
– Я держу тебя, дорогая, – его голос хриплый и грубый. – Я держу тебя.
Мы парим. Где-то посреди небоскрёбов, подвешенные между землёй и небесами, обнявшись, как два магнита.
– Ты… – я пытаюсь говорить, но заикаюсь. – Ты сбросил меня. Ты действительно…
– Знаю, – его руки сжимаются крепче, пока воздух кружится вокруг нас. – Знаю. Прости. Я чертовски извиняюсь, Мия, я должен был… мне нужно было знать, что…
– Что я говорю тебе правду? Я сказала правду! И ты всё равно сбросил меня!
Я осознаю, что мы зависли в воздухе в сотне футов над землёй, и он может сбросить меня снова, если захочет, но гнев пробивается сквозь весь страх, находит место в моей груди теперь, когда адреналин от смерти начинает угасать.
Он отстраняется ровно настолько, чтобы увидеть моё лицо, и то, что я вижу там – не раскаяние. Это ярость. Едва сдерживаемая, челюсть сжата, глаза пылают чем-то, что очень похоже на предательство.
Хорошо. Потому что во мне тоже кипит ярость.
– Три дня ты не давала мне ничего, – выдавливает он. – Три дня молчания, пока я разваливался на части, пока этот голос становился всё громче, и мне нужно было, мне нужно было знать, что есть что-то, стоящее спасения. Что-то настоящее.
– Я сказала тебе правду! – кричу я. – Прямо перед тем, как ты меня отпустил. Я сказала, что…
Я сглатываю, эмоция такая непонятная, что я начинаю сомневаться, чувствовала ли я её вообще.
– Я сказала, что люблю тебя.
На секунду его лицо хмурится, а затем снова становится каменным.
– Ты не имеешь права это использовать, – тихо говорит он. – Ты столько недель лгала. И готова сказать что угодно, лишь бы спастись.
– Я не пыталась спастись, – толкаю его в грудь, что бессмысленно, потому что это всё равно что толкать стену. – Я пыталась спасти тебя, ты чёртов идиот. От того, что у тебя в голове. От тебя самого. А ты…
У меня срывается голос, и я ненавижу это.
– Ты позволил мне упасть.
– Я поймал тебя.
– Но сначала ты меня уронил.
– И я знал, что поймаю.
Мы смотрим друг на друга, тяжело дыша, зависшие в пустоте. Его глаза безумны, и мои, уверена, тоже. Я ещё никогда в жизни так сильно не хотела ударить человека. Никогда не хотела так орать на него, вцепиться ногтями, заставить его страдать так же, как страдаю я.
Никогда не хотела кого-то настолько сильно, одновременно желая его уничтожить.
– Я ненавижу тебя, – шепчу я, удивляясь, как можно любить и ненавидеть кого-то одновременно.
– Я знаю, – говорит он. – Я тоже себя ненавижу.
Затем я целую его.
Потому что я грёбаная дура, и всей этой адреналиновой энергии больше некуда деться.
Поцелуй отчаянный, нелепый, на вкус – как слёзы и ужас, и я кусаю его губу до крови, потому что хочу, чтобы он хоть что-то почувствовал. Хочу, чтобы он истёк кровью для меня.
Он целует меня в ответ так, будто пытается наказать меня тем же способом.
Поцелуй становится жестоким. Всё то знакомое тепло, но теперь острее – с примесью ярости, адреналина и больного облегчения от того, что я всё ещё жива, хотя не должна быть. Его руки грубы: сжимают мои волосы, скользят по спине, впиваются в бёдра так сильно, что останутся синяки.
Отлично. Я хочу этих синяков.
– Я ненавижу тебя, – выдыхаю я в его губы.
– Ты повторяешься, – он кусает мою челюсть, горло, и я выгибаюсь ему навстречу, как предательница, коей я, видимо, и являюсь. – Может, я тоже тебя ненавижу.
– Тогда отпусти меня.
– Нет.
– Тогда трахни меня.
Что-то щёлкает у него в глазах. Он рывком уносит нас в сторону, быстро, к ближайшему зданию; наше отражение в стекле становится всё ближе – я в трусах и майке, он в своём супергеройском костюме. В последний момент он разворачивает меня и со всей силы прижимает спиной к стеклу, так, что я слышу слабый треск.
– Кто-нибудь может увидеть… – начинаю я.
– Пустой этаж. Пока что, – он уже отодвигает мои трусы в сторону. – И мне плевать, даже если увидят.
Его пальцы скользят между моих бёдер, грубо и настойчиво.
– Ты вся мокрая, – он звучит почти раздражённо.
– Это адреналин, – говорю я, изо всех сил стараясь сосредоточиться на безумии в его глазах, а не на пропасти подо мной.
– Конечно, – он надавливает сильнее, и моя голова откидывается на стекло. – Ты всегда врёшь.
– А ты всегда… – я теряю мысль, когда его пальцы сгибаются. – Блять.
– Вот именно.
Затем он разворачивает меня так, что моя грудь и бок лица прижимаются к стеклу, и он удерживает меня сзади. Я вижу, как трещина становится все больше, расползается по стеклу, а за ним – пустой конференц-зал.
Слышу, как что-то смещается в его костюме, звук молнии, и затем он входит в меня – без нежности, один жёсткий толчок, который зажимает меня между его телом и окном и выбивает воздух из лёгких.
Я вскрикиваю, от желания, от страха, от всего сразу. В ответ он кусает меня за шею и тянется вперёд, рывком стягивая мою майку, груди вываливаются наружу. Он сильно сжимает один сосок, а затем снова прижимает к окну.
Боже, помоги мне – единственное, что действительно удерживает меня на весу, – это его член.
Его бёдра двигаются резкими, карающими толчками, и я принимаю это – принимаю его – потому что это единственный вариант контакта, который у нас остался. Единственная честная вещь между нами. Он полон ярости, и я в бешенстве, и мы оба настолько сломленные, что это лучшее, на что мы способны.
– Посмотри вниз, – рычит он мне в ухо.
Я смотрю – мимо пальцев ног, вниз, на улицу далеко внизу. Машины – как игрушки. Люди – как точки. Мы зависли над пустотой, удерживаемые только его силой, и он так глубоко внутри меня, что я не могу понять, где кончаюсь я и начинается он.
– Вот что ты со мной делаешь, – его голос беспощаден, зубы покусывают мою шею. – Ты сводишь меня с ума. Ты делаешь меня опасным. Я сбросил тебя с небоскрёба, потому что больше не верю ни единому твоему грёбаному слову, но я всё равно… – он толкается сильнее, и я стону, трещина в стекле становится длиннее. – Я всё равно не смог позволить тебе упасть.
– Так не притворяйся, что любишь.
– Я и не притворяюсь, – его зубы скользят по моему плечу. – Это что-то похуже.
Как бы то ни было, он трахает меня так, словно пытается что-то вырезать, словно если он проникнет достаточно глубоко, то сможет вытравить из себя весь яд, который я в него влила. И я позволяю ему это – прижимаясь к треснувшему стеклу, встречая каждый его грубый толчок, потому что сама пытаюсь сделать то же самое.
Выжечь это. Вытрахать это. Освободиться от того, что не отпускает, что опутало нас, как двух охотников, попавших в одну и ту же проклятую ловушку.
– Я мог позволить тебе упасть, – тяжело дышит он. – Я должен был.
– Но ты не позволил.
– Нет, – его подбородок опускается мне на плечо, глаза плотно зажмурены, будто всё это причиняет боль. – Я никогда, блять, не смогу.
Я кончаю первой – внезапно и жестоко, так сильно, что вижу звёзды, и чувствую, как он следует за мной мгновение спустя. Он зарывается в меня до основания и стонет мне в шею, и на несколько секунд мы просто два человека, уничтожающих друг друга в ночном воздухе.
Когда всё заканчивается, никто из нас не двигается. Мы зависли.
Его дыхание сбито. Стекло треснувшее и холодное прижимается к моей груди, он всё ещё внутри меня, и я понятия не имею, что всё это значит.
Он медленно выходит, и я чувствую потерю – как будто что-то отрывают от меня.
Никто из нас не говорит ни слова.
Он молча относит меня обратно на крышу – мы два призрака, которые только что пытались сломать друг друга и не смогли, – и осторожно ставит меня на твёрдый бетон.
Я поправляю трусы. Заправляю грудь обратно в майку.
Изо всех сил стараюсь не смотреть на него, потому что не уверена, разрушит ли меня это или нет.
– Мия… – начинает он.
– Оставь, – говорю я ему. – Нам больше нечего друг другу сказать.
И мы стоим там, в темноте, дышим, истекаем кровью из ран, которых никто из нас не видит.
Ничего не исправлено. Ничего не прощено.
Просто мы живы. Каким-то образом.
Пока что.
ГЛАВА 36
МИЯ
Авангард возвращает меня на лифте в пентхаус и усаживает на диван, укутывая в большое мягкое одеяло. Воздух здесь блаженно тёплый, но я не уверена, когда перестану чувствовать холод снаружи – он словно проник до самых костей. Затем Нейт отступает, создавая дистанцию между нами.
Это похоже на то, будто я пережила клиническую смерть. Нет, чёрт возьми, я умерла, а он каким-то образом вернул меня к жизни. И теперь я в его пентхаусе, словно заново учусь быть человеком.
Он чуть не убил меня.
Поймал.
И вот мы здесь.
С этого момента я должна начать всё сначала?
– Хочешь выпить? – спрашивает он.
Я киваю – в горле сухо, как в пустыне – и он идёт к бару. Наливает два бокала виски, что выглядит поразительно, учитывая, что он всё ещё в своём супергеройском костюме, и приносит один мне.
Наши пальцы соприкасаются, когда я беру бокал.
Я вздрагиваю.
Он замечает и на мгновение выглядит удручённым, прежде чем сесть в кресло напротив и уставиться на янтарную жидкость в своём бокале.
Тишина весит тонну. Я чувствую, как она давит на грудь, наполняет лёгкие, затрудняя дыхание. Горло постоянно хочет сжаться. Руки не перестают дрожать, как бы крепко я ни сжимала бокал.
Меня тренировали для допросов, для пыток. Я сидела в камерах в трёх разных странах и не выдала ничего – ни имени, ни детали, ни проблеска узнавания, когда они упоминали то, о чём не должны были знать.
Но меня никогда не готовили к этому.
К нему.
К последствиям того, как человек сбросил меня с здания, а потом трахнул у стены. К тому, как он смотрит на меня сейчас – не с гневом, не с желанием, а с этим ужасным, измученным терпением. Как будто ждёт чего-то, в чём не уверен.
Думаю, мне конец.
– Твоё имя, – наконец произносит он. – Я хочу знать твоё настоящее имя. Думаю, ты мне должна хотя бы это.
Мои челюсти сжимаются. Мышечная память молчания сильна – имена – это оружие, а правда – обуза.
Но он сбросил меня.
И поймал.
И, возможно, это что-то меняет.
– «Мия» настоящее, – слышу я собственный голос. – Это сокращение от другого имени.
Он ждёт, невероятно терпеливый, разглядывая меня поверх бокала.
– Эрасмия, – продолжаю я, и имя кажется чужим на языке. Я не произносила его вслух очень давно. – Эрасмия Ривз.
– Эрасмия, – повторяет он имя, словно пробуя виски. – Необычное. Но красивое.
– Оно греческое. Означает «возлюбленная», если ты можешь в это поверить, – я издаю едкий смешок. – И есть такая моль – Erasmia pulchella.
Я ставлю виски – руки слишком сильно дрожат, чтобы держать бокал. Стекло звякает о стол, громко нарушая тишину.
– Тоже красивая, – продолжаю я. – Для моли, во всяком случае. Бирюзовая, с переливающимся узором и вкраплениями оранжевого и чёрного. На первый взгляд безобидная, – я разглядываю облупившийся лак на пальцах, свои руки – такие маленькие и обычные, и всё же способные на ужасные вещи. – Но внутри у них яд, цианид. Один укус – и хищники больше не повторяют эту ошибку.
Он ставит свой бокал, и я чувствую его пристальный взгляд, его внимание.
– Вот кто я, – правда словно вырывается из меня слово за словом, вопреки всем инстинктам. – Кем меня сделали. Я – яд. Буквально. Моё тело вырабатывает вещество, смертельное для людей. Оно в моих слезах. В слюне. Во всём… влажном.
Я поднимаю взгляд и встречаюсь с ним глазами.
– Мой поцелуй убивает, Нейт. Я – ядовита. Я… чудовище.
Признание повисает в воздухе между нами. Я слежу за его лицом, ожидая отвращения или ужаса, но он почти ничего не показывает. Только эта осторожная неподвижность, это терпеливое ожидание.
– Ты целовала меня, – осторожно произносит он. – Ты целовала меня много раз.
– Да.
– У нас был секс… много раз.
– Был.
– Я жив…
– Да.
– Значит, либо ты лжёшь, либо…
– Я не лгу.
Он встаёт. Движение резкое и неконтролируемое – первая трещина в его самообладании. Подходит к окну, виски плещется в бокале, и смотрит на город, словно это поможет разобраться во всём.
Я наблюдаю за его плечами. За напряжением в них. За тем, как его свободная рука сжимается и разжимается. Я понимаю, как это звучит – безумно и фантастически, – но где-то глубоко внутри он должен знать, что я говорю правду.
– Я думала об этом постоянно, – говорю я, глядя ему в спину. – Поверь. С той первой ночи. С того момента, как ты поцеловал меня и просто… продолжал дышать. Ты единственный человек, которого я целовала и не умер.
Он не оборачивается.
– Единственный, – повторяю я, с трудом сглатывая, когда чувства вырываются из запертых коробок внутри меня. – Я никогда…
Я замолкаю. Слова путаются с воспоминаниями, к которым я не могу сейчас получить доступ. Лицо, которое стараюсь не представлять. Имя, которое никогда не произношу.
– Я научилась не пытаться, – выдавливаю я. – Не желать. Не подпускать никого достаточно близко. Смириться с тем, что останусь призраком до конца жизни.
Тишина затягивается. Только холодильник гудит.
