Текст книги "Авангард (ЛП)"
Автор книги: Карина Халле
сообщить о нарушении
Текущая страница: 29 (всего у книги 30 страниц)
– Нужно, – отвечаю я. Сейчас я не оставлю Нейта, даже если мы в безопасности. – Я буду наблюдать из комнаты.
Отец кивает. Открывает дверь в кабинет диагностики и жестом приглашает Нейта войти.
Нейт исчезает за дверью, а я ещё долго стою в пустом коридоре, окружённая гулом аппаратуры и призраками детства, от которых столько лет пыталась убежать.
Потом толкаю дверь в комнату наблюдения и жду.
ГЛАВА 48
МИЯ
Комната наблюдения маленькая и холодная, наполненная низким гулом аппаратуры.
Сквозь армированное стекло я вижу Нейта, лежащего в сканере, – это огромная цилиндрическая машина, похожая на МРТ, только куда мощнее. Он совершенно неподвижен, глаза закрыты, и, если не знать всей правды, можно подумать, что он спит. Но я вижу напряжение в его челюсти, замечаю, как его руки сжаты в расслабленные кулаки по бокам.
Я точно знаю: он ненавидит всё это. Когда его обследуют. Изучают. Когда с ним обращаются как с образцом, а не как с человеком.
Дверь позади меня открывается, и входит отец, держа в руках две кружки чая – принёс из своего кабинета. Протягивает одну мне, и я беру её – скорее ради тепла, чем из желания пить.
– Первичные сканирования идут, – говорит он, усаживаясь в кресло рядом со мной. – Предварительные результаты будут примерно через час.
– Что, по-твоему, ты найдёшь? – спрашиваю я.
Он быстро улыбается.
– Научный прорыв – это всё, на что вообще может надеяться учёный.
Мы какое-то время сидим в тишине и смотрим на Нейта сквозь стекло. Сканер гудит. Мониторы мерцают данными, которые я не могу расшифровать, но кажется, будто они измеряют его со всех возможных сторон.
– Он о тебе заботится, – тихо произносит отец. – Это очевидно. По тому, как он на тебя смотрит. По всему, через что вы прошли.
Я не отвечаю. Не знаю, что сказать, потому что понимаю, что я ему небезразлична. Но дальше этого все так непонятно.
– А ты? – он чуть поворачивается, изучая мой профиль так, как делал, когда я была подростком и он пытался разгадать, что я скрываю. – Ты о нём заботишься?
– Всё сложно.
Уже выбейте эту фразу у меня на лбу.
– Разве не всегда так?
Делаю глоток чая. Он слишком горячий, обжигает язык, но я рада этому отвлечению.
– Он не такой, каким я его себе представляла, – наконец говорю я. – Когда я брала это задание, я думала… думала, он будет как любая другая цель, – смотрю, как грудь Нейта размеренно поднимается и опускается. – Но он не такой. Он сломан. Как и я. И почему-то от этого всё стало только хуже.
– Потому что вы понимаете друг друга.
– Да, наверное. Так мало людей нас понимают.
Отец долго молчит. А когда снова заговаривает, голос у него мягче, чуть неувереннее.
– Ты его любишь?
Вопрос бьёт точно в цель. Я неделями избегала его, ходила вокруг да около, твердила себе, что всё, что я чувствую к Нейту, – это близость, травма и странная интимность двух людей, видевших друг друга в самые худшие моменты. Кто мы, если не два монстра, два убийцы, две тёмные души, ищущие свет?
Но сейчас, сидя здесь и глядя, как он лежит там, уязвимый, в этой машине, доверяя моему отцу помочь себе, хотя у него есть все причины никому не доверять…
– Не знаю, – признаюсь я. – Думала, что знаю. Думала, я во всём разобралась. А потом он… и всё, что, как мне казалось, я знала, просто… – беспомощно взмахиваю рукой. – Рассыпалось.
– У любви есть такая способность.
Я качаю головой.
– Чёрт, я даже не знаю, что такое любовь. Она ощущается не так, как я себе представляла. Это как тонуть. Добровольно тонуть.
Он усмехается.
– Именно так она и ощущается, – голос у него теперь мягкий, почти задумчивый. – Мы с твоей мамой… когда мы только познакомились, я думал, что никогда с ней не справлюсь. Она была такой яркой, такой невероятной. Быть рядом с ней – это как стоять слишком близко к огню. Или будто тебя держат под водой, – он делает паузу. – А потом я уже не мог представить, что могу быть где-то ещё.
Я не хочу говорить о маме. Эта боль слишком старая и слишком глубокая, она погребена под слоями шрамов, которые я пока не готова трогать. Да и вообще не готова с ним обо всём этом говорить. Так странно сидеть тут, потягивать чай, когда между нами столько невысказанного, столько времени прошло и столько всего нагромоздилось между нами.
– Эрасмия, – отец тянется и на мгновение касается моей руки. – Что бы ни случилось, что бы ты ни решила насчёт него – я хочу, чтобы ты знала: я горжусь тобой.
Я резко вскидываю на него взгляд.
– Гордишься? Чем именно? Тем, что я влюбилась в свою цель? Тем, что провалила задание? Тем, что меня схватили и пытали?
– Горжусь тем, что ты выжила. Тем, какой женщиной ты стала. – Его глаза за стёклами очков блестят, и я с внезапной, почти пугающей ясностью понимаю: он едва сдерживает слёзы. – Я знаю, что не был… знаю, что во многом подвёл тебя. После смерти мамы, после того как мы приехали сюда, я с головой ушёл в работу и фактически оставил тебя расти самой. Говорил себе, что защищаю тебя, а на самом деле просто прятался. От горя. От чувства вины. От всего, что натворил.
– Пап…
– Позволь мне договорить, пожалуйста. – Он делает вдох, стараясь взять себя в руки. – У тебя было полное право меня ненавидеть. Право вычеркнуть меня из жизни – ты так и сделала. Но ты не дала этой боли тебя сломать. Ты взяла всю эту боль и сделала из неё что-то. УСО, миссии, твоя работа – ты меняешь мир, Мия. По-настоящему меняешь. И я так чертовски тобой горжусь, что едва могу это вынести.
Не знаю, что сказать. Столько уязвимости я не видела в отце годами – а может, и никогда. Тот человек, рядом с которым я росла, был воплощением холодной отстранённости и выверенной дистанции, все эмоции спрятаны за стеной британской сдержанности.
– Манк говорил, что вы раньше работали вместе, – говорю я, уводя разговор в более безопасную сторону. – Ещё во времена МИ-6.
Отец кивает, снимает очки и вытирает глаза тыльной стороной ладони.
– Мы с Роджером какое-то время были напарниками. Хороший человек. Упрямый, как осёл, но хороший.
– Ты скучаешь по этому? По работе шпиона? – Я всегда об этом думала, но никогда не решалась спросить, не хотела выглядеть так, будто мне это важно.
Он задумывается.
– Иногда. По самой работе, по ощущению, что делаешь что-то по-настоящему значимое. Наверное, теперь я живу этим как бы через тебя – читаю твои отчёты о миссиях и представляю, будто снова сам на задании. – Он едва заметно улыбается. – Но я счастлив здесь. Исследования, тишина, дистанция от всей этой политики и интриг. Мне это подходит.
– Даже несмотря на то, что фонд «Мадрона», на который ты работаешь, коррумпирован? – слова выходят резкими. – Даже несмотря на то, что они замешаны в сомнительных сделках? Я знаю, они десятилетиями на передовой биологических исследований, но репутация у них не самая чистая.
Отец даже не вздрагивает.
– Если ты думаешь, что МИ-6 выше коррупции, ты просто не представляешь, как устроен мир на самом деле.
– В УСО всё не так…
– УСО – идеалистичен. Даже их девиз: «Reap What You SOE12». Вы с друзьями верите в миссию, в то, что делаете правильное дело. И это достойно восхищения, – он смотрит мне прямо в глаза. – Но те, кто стоит над вами, Мия, не идеалисты. Это политики, бюрократы, разведчики, они шли на компромиссы, которые тебе и не снились. Не стоит слишком им доверять.
Я прищуриваюсь, а внутри всё леденеет.
– Что ты имеешь в виду?
– Назови это чутьём. Назови опытом. Никогда не доверяй правительству – даже британскому.
Его предупреждение ложится на плечи холодом. Я думаю о Байо, о Кэт, о миссиях, которые выполняла, о приказах, которые исполняла без вопросов. Думаю о Кэле. Неужели я была наивна? Неужели всё это время была пешкой в чужой игре?
Но эта мысль уводит меня в другое место. В куда более тёмное.
– Пап. – Я ставлю кружку и поворачиваюсь к нему всем телом. – Оливер и мама погибли не случайно? Их специально выбрали целью?
Он замирает, будто каменеет.
– Ты уже не в первый раз спрашиваешь об этом, – наконец произносит он.
– Потому что я никогда не верила твоему ответу.
Тишина между нами тянется, становится почти осязаемой. За стеклом сканер продолжает свою работу, а Нейт ничего не знает о той тяжести, что сейчас повисла в этой маленькой комнате.
– Оливер был таким же, как ты, – тихо, почти шёпотом говорит отец. – Улучшенным. Модифицированным. Мы сделали это с ним первым – ещё до того, как по-настоящему поняли, что творим.
Кровь отливает от лица. Я подозревала – всегда подозревала, – но услышать подтверждение совсем другое дело.
– Сделали что? – мой голос срывается, становится громче. – Что ты с ним сделал?
Отец замирает. Снимает очки. Прижимает основания ладоней к глазам.
– Пап? – в моём голосе дрожь.
Когда он снова поднимает взгляд, по щекам текут слёзы – такие, что разрывают сердце и одновременно заставляют злиться, потому что я знаю: причина этих слёз – он сам.
– Я думаю… боюсь… я знаю, что его убили из-за меня, – голос у него ломается. – Из-за того, во что я его превратил. Кто-то узнал, на что он способен, кем он был, и решил, что тот слишком ценен, чтобы оставлять его в покое.
Он тяжело сглатывает.
– Поэтому мы переехали сюда. Я думал… думал, что если они пришли за ним, то могут прийти и за тобой следом. Я должен был тебя защитить. Должен был…
– Пап. – Я тянусь и беру его за руку. Пальцы у него холодные, дрожат. – Что ты сделал?
Он открывает рот, чтобы сказать, снова закрывает. Облизывает губы.
Резкий, настойчивый писк разрывает тишину комнаты. Отец вздрагивает, вскидывает голову к мониторам – и я вижу, как меняется его лицо: сначала замешательство, потом сосредоточенность, а потом что-то похожее на потрясение.
– Чёрт возьми, – выдыхает он.
– Что такое?
Он уже на ногах, бросается к стеклу, вглядывается в показания с такой напряжённостью, что у меня внутри всё обрывается.
– Пап, что там? Что с Нейтом?
Он оборачивается ко мне – и в его взгляде восторг учёного, который только что увидел, как самая невероятная теория подтверждается самым невозможным способом.
– Кажется, моя теория насчёт Авангарда верна.
И он исчезает, вылетает из комнаты наблюдения, дверь хлопает за его спиной.
– Какая теория? – кричу я, но он уже не слышит.
Я вскакиваю раньше, чем успеваю подумать, бегу за ним, чувствуя, как сердце колотится о рёбра. Через дверь, по короткому коридору – в кабинет сканирования, где Нейт уже приподнялся, в глазах растерянность.
– Что происходит? – спрашивает он. – Эта штука начала издавать какие-то звуки…
Отец уже у главного пульта – выводит на экраны новые данные, пальцы мелькают по клавиатуре. Картинки, что появляются на мониторах, для меня ничего не значат: срезы, нейронные карты, что-то похожее на скелетную структуру, но будто бы не совсем правильную.
– Доктор Ривз, – голос Нейта звучит жёстче. – Что вы обнаружили?
Отец не отвечает. Он просто смотрит на экран, на эту невозможную картину, и эмоции на его лице сменяются так быстро, что я не успеваю их распознать.
– Пап, – говорю я. – Скажи нам. Что с ним не так?
Он медленно поворачивается и смотрит на Нейта так, будто видит его впервые. По-настоящему видит.
– С тобой всё в порядке, – тихо произносит он. – По крайней мере, с моей точки зрения.
– Тогда что…
– Нам нужно провести более инвазивное обследование. – Голос отца теперь сухой, деловой, будто он переключился в режим чистого расчёта, но я вижу, как дрожат его руки. – Мне нужно посмотреть, что находится под поверхностью.
Глаза Нейта расширяются.
– Под поверхностью чего?
Отец молчит.
– Под поверхностью чего? – повторяю я, и голос у меня срывается на более высокую ноту.
Он переводит взгляд на Нейта.
– Какой у тебя болевой порог?
ГЛАВА 49
АВАНГАРД
Вопрос повисает в воздухе, и мне совсем не нравится, как Джеймс на меня смотрит. Будто я больше не человек. Будто я – задача, которую надо решить.
Какой у меня болевой порог?
– Довольно высокий, – осторожно отвечаю я. – А что?
– Потому что мне нужно сделать кое-что болезненное, – он уже ходит по кабинету, выдвигает ящики, собирает инструменты. Скальпели. Зажимы. Какие-то острые штуки, названий которых я не знаю. – Сканы показывают нечто такое, что я должен подтвердить. То, что нельзя подтвердить, не увидев… ну, напрямую.
– Напрямую увидеть что? – голос у меня становится выше.
Он не отвечает.
Мия стоит в дверях – бледная, взгляд мечется между мной и отцом.
– Пап, – говорит она. – Что происходит? Что ты увидел?
– Я всё объясню. Но сначала мне нужно убедиться, – Джеймс снова поворачивается ко мне, в руке у него шприц. – Это местный анестетик. Он обезболит участок, но ты всё равно будешь чувствовать давление, возможно, какой-то дискомфорт. Могу дать что-то посильнее, если хочешь пройти процедуру без сознания.
– Без сознания для чего?! – теперь в моём голосе уже откровенная резкость. – Ты не будешь ничего резать, пока не скажешь, какого чёрта ты ищешь!
Джеймс замирает. Кладёт шприц. Снимает очки и протирает их о халат – нервная привычка, которую я уже успел заметить.
– Сканы показывают аномалии, – медленно произносит он. – В структуре костей. В нейронных путях. В твоём… клеточном составе.
– Какие ещё аномалии?
– Таких я никогда не встречал в человеческом теле.
Я качаю головой.
– Это не должно тебя удивлять. Я – генетически модифицированный. Я не похож ни на одного другого человека в этом мире.
– Я это учитывал, Нейт, но…
Брови у меня взлетают вверх, раздражение накатывает волной.
– Но что?
– Я учёл всё это, – Джеймс смотрит мне прямо в глаза, и в его взгляде мелькает что-то похожее на жалость. Точно такой же взгляд был у того мужчины с усами. – Но тут есть что-то ещё. Что именно – я пока не знаю. Но собираюсь выяснить. Если ты позволишь.
Я думаю обо всех тестах, которые Джулия проводила надо мной годами. О сканах, анализах крови, обследованиях, результаты которых мне никогда не показывали. Я всегда считал, что это рутина: контроль моих способностей, проверка, нормально ли я функционирую. Но что, если всё было не так?
Что, если она всё это время что-то от меня скрывала?
– Ладно, – слышу я собственный голос и закатываю рукав. – Делай.
– Подожди, – вмешивается Мия. – Может, это то, что Нейту вообще не положено знать.
– Неважно. Если мне не положено знать что-то о собственном теле, значит, я тем более должен это узнать, – твёрдо смотрю на неё, удерживаю взгляд, пока она не сдаётся.
Джеймс кивает.
– Я надеялся, что ты так и подумаешь. Теперь ложись. Я сделаю надрез на предплечье. Совсем небольшой. Ровно такой, чтобы увидеть, что находится под поверхностными тканями.
У меня кровь стынет в жилах. Что ещё может скрываться под поверхностными тканями?
Я откидываюсь на смотровом столе, хотя ненавижу это чувство уязвимости. Джеймс подходит со шприцем, я ощущаю укол иглы, а потом по левому предплечью растекается онемение. Пусть у меня и невероятно высокий болевой порог, я благодарен за то, что анестезия на меня всё ещё действует.
– Чувствуешь это? – он надавливает пальцем на кожу.
– Вроде да. Чувствую давление, но не саму боль.
– Хорошо. – Он берёт скальпель. – Постарайся не двигаться.
Мия подходит ближе, её рука находит мою с другой стороны. Пальцы у неё холодные, слегка дрожат, и я один раз сжимаю их – безмолвное послание, что со мной всё в порядке. Что бы ни случилось, я в порядке.
Сейчас мне нужно в это верить.
Скальпель касается кожи. Я чувствую давление – как и говорил Джеймс, – но боли нет. Я слежу за его лицом, за сосредоточенностью в глазах, за тем, как хмурится его лоб, пока он делает надрез всё глубже.
А потом выражение его лица меняется.
– Боже мой, – выдыхает он.
– Что? – Мия подаётся вперёд, пытаясь разглядеть. – Что там?
Джеймс не отвечает. Он смотрит на мою руку с выражением, которое я не могу расшифровать: ужас, восторг – а может, и то и другое сразу. Он берёт набор расширителей, раздвигает края надреза пошире.
– Пап, что…
– Посмотри.
Я слегка приподнимаюсь, вытягиваю шею, чтобы увидеть собственную руку, распластанную на столе.
Сначала мой мозг просто отказывается воспринимать то, что я вижу. Всё выглядит неправильно. Слои тканей, волокна мышц – на первый взгляд всё как положено. Розово-красное, влажно поблёскивающее, таким и должно быть живое тело.
Но под этим…
Под этим – провода.
Тонкие, изящные нити пронизывают мышцы, словно вены, поблескивая серебром в свете хирургических ламп. А ещё глубже, там, где должна быть кость…
– Это не кость, – слышу я собственный голос, звучащий будто издалека, словно его произносит кто-то другой. Что, чёрт возьми, происходит?
– Нет, – тихо соглашается Джеймс. – Нет, это не кость.
Он продолжает исследовать инструментами, обнажая нечто, похожее на кость, но ею не являющееся. Цвет слишком ровный, слишком металлический. А текстура… когда он проводит по ней инструментом, раздаётся звук, которого не должно быть у человеческой кости, – и от этого звука меня пробирает дрожь, а к горлу подкатывает тошнота.
– Что за чёрт, – шепчу я.
– Какой-то сплав. Невероятно сложный. – Джеймс теперь полностью в режиме учёного: ужас уступает место холодному, клиническому восторгу. – Мышечная ткань выглядит органической, но эти нити пронизывают её повсюду. Словно нейронная сеть, сделанная из проводов.
– Я не понимаю, – сердце колотится о рёбра, по коже бегут мурашки. – Что ты хочешь этим сказать?
Джеймс наконец поднимает на меня взгляд. В его глазах за стёклами очков – печаль, а когда он снова заговаривает, голос звучит до странности мягко:
– Нейт, твоё тело – синтетическое.
Я таращусь на него, пытаюсь уложить эти слова в голове, но они никак не складываются в смысл.
– Но я это знаю. Знаю, что они укрепили мои кости, добавили в тело что-то, чтобы сделать меня лучше.
– Думаю, ты не понимаешь, – говорит он. – Твоё тело полностью синтетическое. Я вижу, что твоё сердце сейчас бешено колотится, но… у тебя нет сердца. По крайней мере, органического. Твоё тело создали с нуля в лаборатории.
Слова не имеют смысла. Они грохочут в черепе, как мелочь в пустом кармане, и никак не хотят сложиться во что-то целое.
– Это не… это невозможно. Я кровоточу. Я дышу. Я чувствую боль, я… – Чёрт возьми, я вообще-то живой человек. У меня есть инстинкты, реакции, всё, что положено.
– Ты чувствуешь то, что тебе было спроектировано чувствовать. – Джеймс кладёт инструменты. – И они дали тебе всё необходимое, чтобы ты продолжал верить, будто ты человек. Но твоё тело – синтетическое. Его спроектировали так, чтобы снаружи оно было неотличимо от настоящей человеческой ткани, а вот внутри… внутри ты нечто совсем другое. Нечто созданное. Дело рук «Глобал Динамикс».
– Нет. – Я трясу головой и отдёргиваю руку, даже не думая о том, что разрез всё ещё зияет. – Нет, это неправильно. У меня есть воспоминания. Мои родители – они не выдумка, зачем кому-то сочинять мне детство? Моя сестра Эмма. У меня была сестра. Она была настоящей. У меня была жизнь. Я служил в армии, я…
– Нейт. – Голос Мии прорывается сквозь этот вихрь мыслей. Она обходит стол, кладёт руки мне на плечи, прижимается лицом почти вплотную к моему. – Нейт, послушай меня. Дыши.
– Я не могу… я не…
– Дыши.
Я дышу. Вдох, выдох. Вдох, выдох. Воздух наполняет лёгкие – мои фальшивые лёгкие, мои собранные на заводе лёгкие, – и мне хочется закричать. Наверное, мне вообще не нужно дышать. Нам всегда говорили, что я могу задерживать дыхание на десять минут, а я никогда не проверял, не пытался выйти за эти рамки, просто принимал это как данность. Наверное, я могу не дышать вечно…
Нет, нет, этого не может быть. Это какая-то ошибка. Может, они слишком сильно переделали моё тело, но я всё ещё я. Я всё ещё человек.
– Перенос сознания, – произносит Мия, глядя на отца. – Проект «Прометей». Так вот что это такое? Они… они каким-то образом взяли это сознание и поместили это… его… в синтетическое тело?
Она сначала сказала «это сознание», а потом споткнулась на слове «его»…
– Похоже на то, – отвечает Джеймс, по-прежнему глядя на меня с той же печалью во взгляде. – Технология на десятилетия опережает всё, что мне доводилось видеть, но принцип вполне рабочий. Перенести человеческое сознание в искусственный носитель. Сохранить воспоминания, личность, ощущение собственного «я», заменив биологические компоненты на нечто более долговечное.
– Более управляемое, – говорю я, и собственный голос кажется мне безжизненным, чужим. – Именно это всегда твердила Джулия. Что я – её. Что она меня создала, – смотрю на них. – Она говорила это всерьёз. Я был её… потому что принадлежал «Глобал Динамикс», потому что я – собственность компании. Меня сделали… как какой-то чёртов продукт.
– Она не создала тебя, – возражает Джеймс. – Она создала… это, – он жестом указывает на моё тело. – Носитель, спроектированный так, чтобы в точности повторять твоё прежнее тело, твоё настоящее. И кем бы ты ни был раньше, кем бы ни был Нейт Уитейкер – эти воспоминания настоящие. Тот человек существовал.
– Существовал, – я смеюсь, и смех выходит надломленным, пустым. – В прошедшем времени.
Я замолкаю, и ледяная тьма накрывает меня, словно густая, липкая смола.
Я существовал.
Боже. Чёрт возьми, нет.
– Когда? – я смотрю на Джеймса. – Когда они это со мной сделали? Когда я… перестал быть человеком?
Джеймс медлит с ответом.
– Я не знаю. Для технологии такого уровня потребовались бы годы разработок. Исходя из того, что мне известно о хронологии исследований «Глобал Динамикс», я бы предположил…
– Пятнадцатого марта.
Слова срываются с языка прежде, чем я успеваю осознать, что говорю. Мия и Джеймс замирают, будто время вокруг останавливается.
– Что? – переспрашивает Мия.
– Пятнадцатого марта 2038 года, – теперь я вижу это, воспоминание всплывает из самых глубин. – Они сказали, что это стандартная процедура. Протоколы улучшения, так они выразились. Последняя процедура. Я ушёл под наркоз, а когда очнулся, всё ощущалось… иначе. Острее. Сильнее. Я думал, это просто результат апгрейдов, но…
Я замолкаю. В голове всплывает ещё одно воспоминание. Врач с усами. Тот, что склонился надо мной как раз перед тем, как анестезия окончательно подействовала. Тот, кто сказал…
– Прости.
– Нейт? – Мия крепче сжимает мои плечи.
– Там был врач. Прямо перед процедурой. Он посмотрел на меня и сказал: «Прости». Я думал, мне это приснилось, но… – прижимаю пальцы к виску, изо всех сил стараясь не рассыпаться на части. – Он был настоящим. И он знал. Знал, что они собираются со мной сделать.
Я замолкаю и смотрю на них обоих.
– Они убили меня. Прямо на том столе. Они меня убили.
Перед глазами всё плывёт, комната будто начинает вращаться.
– Я – не я, – это осознание давит на грудь, словно неподъёмная тяжесть. – Я просто… копия. Чёртова копия, работающая на железе, притворяющаяся человеком, – трясу головой, и ужас поглощает меня целиком. – Я… мёртв.
– Нет, – Мия обхватывает моё лицо ладонями, заставляя смотреть ей в глаза. В её взгляде – ярость, а в глазах блестят непролитые слёзы. – Нет, Нейт. Ты – человек. Что бы они ни сделали с твоим телом, это не меняет того, кто ты есть.
– Я не человек! – кричу я, и из меня рвётся чистый, неприкрытый ужас. – Я больше не человек, чёрт возьми! Я мёртв, они меня убили. Я умер, а они… я…
15 марта 2038 года.
День, когда умер Нейт Уитейкер.
День, когда родился я. Эта версия меня. Эта штука, которая ходит, говорит, чувствует, кровоточит – но по-настоящему не жив, не в том смысле, который вообще что-то значит.
– Я помню всю свою жизнь, – шепчу я, не отрывая взгляда от своей руки, от всего, что в ней неправильно. – Помню всё до последнего кусочка. Даже то, что предпочёл бы забыть. Но был ли это я? Правда ли это был я – или это воспоминания мертвеца, которые мне достались, как… как поношенное пальто?
Ни у одного из них нет ответа на этот вопрос.
Мы стоим так какое-то время – втроём, в стерильной комнате на отдалённом острове, среди обломков всего, что я считал правдой о себе.
Наконец Джеймс откашливается.
– Мне нужно зашить разрез, – тихо произносит он. – Ткань заживёт быстро – быстрее, чем обычная человеческая, ты и сам это знаешь, Нейт. Но его нужно правильно закрыть.
Я киваю. У меня просто нет сил ни на что другое. Во мне бурлит гнев и горе, и в то же время я оцепенел до самой глубины души.
Пока Джеймс зашивает мою искусственную плоть, я смотрю в потолок и пытаюсь ухватиться хоть за что-то настоящее. За какую-нибудь часть себя, которая всё ещё ощущается реальной.
Рука Мии снова находит мою. Её пальцы переплетаются с моими – тёплые, живые, по-человечески настоящие, не то что я.
Она – человек. А я – нет.
Я вообще не тот, кем себя считал.
– Мы во всём разберёмся, – говорит она. – Шаг за шагом.
Я бросаю на неё короткий взгляд. Надо отдать ей должное: она по-прежнему смотрит мне прямо в глаза, по-прежнему стоит рядом. Она не ушла в другой конец комнаты, не согнулась пополам от отвращения, узнав, что всё это время была с… с чем-то вроде робота.
– Но почему просто не сказать мне? – выдавливаю я. – Почему не сказать: «Слушай, мы тебя убили, скачали твоё сознание и загрузили в новое тело»?
Мия крепче сжимает мою руку.
– Ты правда думаешь, что это было бы хорошей идеей?
– Они должны были убедиться, что эксперимент удался, – вмешивается Джеймс. – Если бы они с самого начала сказали тебе правду, эксперимент, скорее всего, провалился бы. Ты, вероятно, единственный человек в истории, к кому это применимо, но смириться с собственной смертью – не самая простая вещь. Ты мог стать непредсказуемым с самого начала. Мог впасть в отчаяние, даже покончить с собой. Возможно, ты вообще не сохранил бы ничего человеческого, если бы с самого начала знал, что больше не человек. Им нужно было поддерживать иллюзию, не говорить правду. Именно поэтому они приложили столько усилий, чтобы твоё тело в точности повторяло прежнее, и именно поэтому оно должно было вести себя точно так же, как человеческое.
Это слово – «человек» – снова и снова звучит в комнате, и с каждым разом оно всё меньше ко мне относится. Оно будто сдирает с меня слой за слоем. Прав ли он? Если бы я с самого начала знал, что умер и больше не человек, стал бы я вести себя… не по-человечески?
– Татуировки должны были стать первым тревожным звоночком, – бормочу я.
– Какие татуировки? – спрашивает Мия.
– У меня было несколько татуировок, – объясняю я. – Одну я сделал в подростковом возрасте, остальные – в армии. А после той последней процедуры, когда я очнулся, татуировок не было. Мне сказали, что у Авангарда не может быть татуировок, поэтому их удалили лазером…
И я просто поверил. Но как я вообще мог поверить в такую «правду»?
Джеймс заканчивает накладывать швы и отступает на шаг.
– Тебе нужно отдохнуть. Тело – твоё тело – должно восстановиться после травмы, даже с учётом ускоренного заживления.
– Я не хочу отдыхать, – медленно сажусь, глядя на повязку на руке. Под ней – провода, металл и бог знает что ещё. – Я хочу, чтобы они заплатили, – Джеймс и Мия переглядываются. – Ты говорил, что в «Прометее» использовали похищенных людей, что они переносили сознание, чтобы… ну, создать армию. Мы не можем этого допустить. Что, если… если где-то есть люди, с которыми это сделали, а они даже не знают? Что, если есть те, кто знает, и они заперты в чужих телах? Мы не можем просто… не можем позволить «Глобал Динамикс» выйти сухими из воды. Не можем позволить Джулии…
– Мы пока многого не знаем, – осторожно произносит Джеймс. – Нужно не торопиться, оценить масштаб.
– Нет. Нужно возвращаться в Нью-Йорк. Я найду Джулию и собственноручно сверну ей шею, – я сползаю со стола, проверяю, держат ли ноги, – и они держат, несмотря ни на что. – Мы раскроем, что творил «Глобал Динамикс», и сожжём всю эту проклятую контору дотла.
Джеймс осторожно кладёт руку мне на плечо.
– Пока ты никуда не пойдёшь, Нейт. Пожалуйста. Нельзя просто взять и начать войну, не подготовившись к ней. У них есть Парагон – полностью синтетический, в нём вообще нет ничего человеческого, и, скорее всего, он рассчитан быть сильнее тебя. Возможно, у них уже не один такой, они ждут своего часа. И у них могут быть способы контролировать тебя, о которых ты даже не подозреваешь.
– Ну, какой бы там ни был у них выключатель или аварийный протокол, он не помешал мне разорвать Конрада Марша на куски.
Он устало вздыхает, и я вдруг понимаю, как поздно, как сильно, должно быть, устали они с Мией.
– Как бы там ни было, мы ещё даже не коснулись другой твоей проблемы – того голоса в голове.
Чёрт. Эта программа всё ещё там, всё ещё шепчет, даже сейчас, а теперь этот голос будто радуется моему открытию. Может, Джеймс сумеет это убрать. А может, и нет. Но в любом случае я больше не позволю собой управлять.
И почему-то я точно знаю: это легче сказать, чем сделать.
– Тебе нужно побыть здесь несколько дней, не высовываться, пока я проведу ещё тесты, посмотрю, что можно сделать с твоим мозгом, – говорит Джеймс. – Теперь, когда я знаю, что это настоящий компьютер, должно быть проще. Можем начать прямо сейчас, если хочешь.
– А тебе разве не надо поспать? – спрашиваю я.
Он усмехается.
– Не тогда, когда у меня в лаборатории – величайшее научное открытие века и чашка чая. Сейчас вернусь.
Он выходит из комнаты, оставляя нас с Мией одних. Она по-прежнему держит меня за руку, по-прежнему рядом. От этого что-то внутри будто чуть-чуть тает – хотя каждый раз, когда накатывает эмоция, я ловлю себя на мысли: а настоящая ли она?
Это вообще реально? Хоть что-нибудь из этого реально?
У меня ведь даже сердца нет.
– Ты подозревала? – спрашиваю я. – Где-то в глубине души знала?
Она качает головой.
– Для меня ты всегда был человеком, Нейт. И останешься, – она задумчиво поджимает губы, а потом тихо смеётся. – Да и как я могла подумать иначе? Я же глотала твою… твою сперму.
Я выдавливаю улыбку, которой не чувствую.
– Полагаю, они не стали делать её на вкус как мороженое.
– Не стали.
Улыбка тут же гаснет – на меня снова накатывает вся тяжесть происходящего.
– Как мне теперь… жить с этим? – я зажмуриваюсь, сжимая веки от досады. – Чёрт, да можно ли вообще назвать это жизнью, если я не живой? Я мёртв, Мия. Они убили меня ради собственной выгоды.
– Я знаю, – тихо говорит она. – Но, если это хоть что-то значит, ты жив. Твоё сознание – это и есть ты. Это часть твоей души, а душа не умирает. Она здесь. Всё ещё жива. Всё ещё Нейт Уитейкер.
Я осмеливаюсь взглянуть на неё, чувствуя странный, тяжёлый стыд – стыд за то, что я фальшивка.
– Разве это не меняет всё? Для тебя? Для нас?
Она сглатывает, едва заметно, и слабо улыбается.
– Между нами всё менялось миллион раз с того дня, как мы встретились. Это просто ещё одна кочка на дороге, которую мы преодолеем – а потом всё снова изменится, – она обводит взглядом нас двоих. – Ну, посмотри на нас. Отравительница-шпионка и чёртов робот. Неудивительно, что нам никак не даётся простая жизнь.
