Текст книги "Авангард (ЛП)"
Автор книги: Карина Халле
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 30 страниц)
Авангард лишь усмехается – снова настоящая улыбка, острая, удивлённая и опасно обаятельная.
– Случается, я раздеваюсь, когда принимаю душ и занимаюсь прочими делами, если вы об этом.
Чёрт возьми, Мия. Возьми себя в руки».
– Я не это имела в виду, но спасибо за ответ. Давайте дальше, – говорю я, опуская взгляд в заметки, чтобы скрыть румянец на шее. – Ваши перчатки. Вы сняли их, когда вошли. Они тоже часть тактического снаряжения?
– Да, – он сгибает пальцы, а я стараюсь не засматриваться на размер его рук. – Усиленное сцепление, термостойкие. Ношу их почти везде. Старая солдатская привычка: никогда не знаешь, когда придётся схватить что-то горящее.
– Или кого-то.
– Или кого-то, – соглашается он, и в его голосе звучит напряжение, заставляющее меня задуматься: скольких горящих людей он вытащил из-под завалов за эти годы? Скольких не успел спасти? Что делает с человеком такая ноша – быть спасителем?
Я продолжаю:
– Давайте поговорим о вашем прошлом. Вы служили в армии до «Глобал Динамикс», верно? «Зелёные береты», затем «Дельта-форс», награды, засекреченные операции. Что заставило вас уйти?
Клянусь, температура в комнате падает на несколько градусов. Рэйчел ёрзает на стуле. Стилус Джейсона замирает над планшетом.
Выражение лица Авангарда не меняется, но что-то в его взгляде словно взрывается.
– Мне предложили возможность служить стране в другом качестве. Я согласился.
– Это ответ для пресс-релиза.
– Это правдивый ответ.
– Но не до конца правдивый.
– А бывает ли когда-нибудь до конца правдивым? – он наклоняет голову, изучая меня с такой пристальностью, что по коже бегут мурашки. – Вы, кажется, очень заинтересованы в том, что скрывается под поверхностью, мисс Бакстер.
– Это моя работа. Вдумчивая, взвешенная журналистика, если верить Рэйчел, сидящей тут.
Рэйчел хмуро смотрит на меня, а Авангард лишь едва заметно улыбается.
– Хорошо, – произносит он.
Рэйчел снова громко откашливается:
– Возможно, нам стоит перевести разговор на гуманитарную деятельность Авангарда? На его помощь при стихийных бедствиях, на…
– Через минуту, – я не отрываю взгляда от него. – Вы присоединились к программе «Глобал Динамикс» в 2034 году. Это было в разгар «Мрачного десятилетия», в самый его тяжёлый период.
– Я в курсе хронологии событий, – сухо отвечает он.
– Программа разрабатывалась при правительстве, которое применяло военную силу против собственных граждан. Протестующих объявляли внутренними террористами. Люди исчезали в центрах временного содержания, – я делаю паузу. – Это не вызывало у вас сомнений относительно участия в проекте?
Наступает долгая тишина. Рэйчел выглядит так, будто вот-вот лопнет от напряжения. Джейсон уже даже не притворяется, что делает заметки.
Авангард откидывается на спинку кресла, и на какой-то миг мне кажется: он сейчас оборвёт меня, выдаст стандартный корпоративный ответ и переведёт разговор. Но вместо этого он делает нечто неожиданное.
Он смеётся – коротко, без тени веселья.
– Вы действительно не выбираете выражений, да?
– Я предупреждала вас ещё на гала-вечере, – отвечаю я.
– Да, предупреждали, – он проводит рукой по волосам, нарушая тщательную укладку, и внезапно перестаёт походить на героя пропагандистского плаката – теперь он больше напоминает солдата с ПТСР. – Честно говоря, когда я присоединялся к программе, я почти ни о чём не думал. Вообще ни о чём, кроме…
Он замолкает, сглатывает – кадык дёргается на шее.
– Кроме чего? – мягко подталкиваю я – мягче, чем собиралась.
– Кроме того, что я потерял близкого человека и хотел быть полезным. Иметь значение. Делать то, что действительно могло бы помочь людям, а не… – он обрывает себя на полуслове, стискивая челюсти. – Программа дала мне шанс стать кем-то большим. Я им воспользовался. Был ли это правильный выбор… – он пожимает плечами, на мгновение выглядя беспомощно. – Иногда я задаюсь этим вопросом.
Рэйчел вмешивается, не давая мне развить тему:
– С тех пор он проделал невероятную работу. Спасённые жизни, предотвращённые катастрофы – Авангард сыграл ключевую роль в восстановлении Америки. Он символ надежды для миллионов.
– Я спрашивала не про миллионы, – отвечаю я ей пренебрежительно, не отрывая взгляда от него. – Я спрашивала про него.
Между нами пробегает что-то – нить взаимопонимания, возможно, словно он видит во мне то, чего видеть не должен. Маски, которые мы носим…
– Следующий вопрос, – тихо произносит Авангард.
Он хочет передышки. Я даю ему её.
– Ваши чувства. Вы упомянули, что они усилены. Насколько именно?
Он явно испытывает облегчение от смены темы:
– Достаточно усилены, чтобы слышать, как бьётся ваше сердце, даже сидя по другую сторону стола.
Я замираю. О, просто чертовски замечательно. Наверняка он сейчас слышит, как оно колотится, словно проклятый барабан.
– Должно быть, это ошеломляет, – с трудом выдавливаю я. – Весь этот поток сенсорной информации.
– Поначалу так и было. Но я научился фильтровать, хотя на это ушло немало практики. Научился фокусироваться на важном: распознавать звуки опасности, призывы о помощи, и отсеивать всё остальное, – в уголках его глаз проступают морщинки. – Например, прямо сейчас я сознательно не прислушиваюсь к разговору этажом ниже, там кто-то обсуждает бракоразводный процесс некоего Джеральда.
Я не могу сдержать улыбку:
– Бедный Джеральд.
– Его жена, судя по всему, забирает яхту.
– Трагедия.
Мы оба улыбаемся, и я отчётливо осознаю, что Рэйчел и Джейсон наблюдают за нашим обменом репликами со всё возрастающей тревогой. Два человека, которые должны быть оппонентами – журналист и объект интервью, – вдруг вступают в нечто, подозрительно напоминающее взаимопонимание.
Но я не могу позволить себе расслабиться.
Заставляю себя вернуться к делу:
– А каков диапазон вашего слуха? Если кто-то позовет на помощь через весь город…
– Если они находятся в определённых пределах, я их услышу. Если кричат достаточно громко или если я специально прислушиваюсь, – его лицо мрачнеет. – В этом и сложность: где-то там всегда кто-то зовёт на помощь, а я не могу слышать всё одновременно или быть везде сразу.
Пока что. Я тут же вспоминаю о проекте «Прометей».
– Тогда как вы выбираете? Когда происходит несколько чрезвычайных ситуаций, когда в опасности много людей, как вы решаете, кого спасать?
– Я не выбираю, – его голос звучит ровно. – За меня выбирает алгоритм.
Я моргаю:
– Алгоритм?
Рэйчел издаёт предупреждающий звук, но Авангард отмахивается от неё:
– Существует сложная система. Она отслеживает экстренные каналы, оценивает степень тяжести ситуации, близость, вероятность жертв среди гражданского населения и так далее. Она расставляет приоритеты, а я реагирую на то, что оказывается в топе списка.
– То есть вы вообще не выбираете. За вас выбирает система.
Это то, чего я никак не ожидала услышать. Если статья всё-таки выйдет, это будет настоящая сенсация.
– Система оптимизирует. Я исполняю, – произносит он так, словно повторяет что-то, сказанное ему тысячу раз, словно пытается убедить в этом самого себя. – Так эффективнее. Это исключает человеческий фактор из уравнения.
– И человеческое суждение тоже.
– Для некоторых людей это одно и то же.
– Но не для вас.
Он не отвечает. И не нужно: напряжение в его плечах говорит само за себя.
– Думаю, – громко объявляет Рэйчел, – нам стоит сделать небольшой перерыв. У Авангарда следующая встреча через…
– На самом деле нет, – он не смотрит на неё, а продолжает удерживать взгляд своих голубых глаз на мне. – Моё расписание свободно до трёх часов.
– Но нам ещё нужно обсудить некоторые параметры…
– Рэйчел, – его голос тихий, но твёрдый, это голос человека, который знает, что может заставить людей подчиняться, даже если не всегда пользуется этой властью. – Сделайте перерыв. Джейсон тоже. Мы с мисс Бакстер продолжим.
Рэйчел открывает рот, затем закрывает его.
– Пятнадцать минут, – наконец произносит она тоном, ясно дающим понять, что она будет стоять прямо за дверью, прижав ухо к стеклу. – Попрошу Тайлера принести кофе.
Рэйчел и Джейсон выходят, оставляя меня наедине с супергероем Америки в переговорной со стеклянными стенами – на сорок седьмом этаже над Манхэттеном. Вдруг я остро ощущаю, насколько здесь тихо. Насколько он близко. Насколько его взгляд не отрывается от моего лица с тех пор, как его кураторы вышли за дверь.
– Вижу, у вас ещё много вопросов, – замечает он.
– Я была бы никудышным журналистом, если бы их не было. К этому вам лучше привыкнуть.
– Задавайте их. Настоящие. Те, что вы сдерживали, пока они были в комнате.
Я колеблюсь. Это возможность – настоящий шанс, о котором мечтают оперативники, – но одновременно и потенциальная ловушка. Это тест, насколько далеко я зайду, и чего на самом деле добиваюсь.
Чёрт с ним. Смелым сопутствует удача, и всё такое.
– Стена Памяти, – говорю я. – Вчера. Все эти имена, высеченные в граните, люди, погибшие в центрах временного содержания, во время рейдов, на улицах. Вы стояли там с опущенной головой, пока толпа оплакивала жестокость, охватившую вашу страну больше чем на десятилетие, осмелюсь сказать, на века, если спросить определённые группы населения. Каково это было для вас?
Он хмурится, с трудом сглатывает:
– Для любого военного это всегда тяжело – давать присягу защищать страну, которая не защищает собственных граждан. В некоторых случаях – оборачивается против них.
– Вас это беспокоит? Работать с ними?
– Правительство изменилось. Президент Васкес…
– Наверняка тоже заключает свои сделки. Откровенно говоря, я не думаю, что каким-либо политикам можно доверять, даже тем, кто выводит население из тьмы, – я наклоняюсь вперёд. – Но я не спрашиваю о политике. Я спрашиваю о вас. Как совместить то, кем вы стали, с вашим прошлым? Вы же из мрачного десятилетия.
Долгое мгновение он просто смотрит на меня, что-то взвешивая.
– Никак, – наконец отвечает он. – Я просто выполняю свою работу. Спасаю тех, кого могу. Стараюсь не слишком глубоко задумываться об остальном, – мышца дёргается на его челюсти. – Так проще. Или, по крайней мере, должно быть проще.
– И так ли это?
– Нет, – резко отвечает он. – Нет, не проще, – он выдыхает, и звук этот почти похож на невесёлый смешок. – Хотите знать правду? В нашей стране, а может, и в вашей тоже, армия пользуется людьми. Конечно, есть солдаты, которые понимали, во что ввязываются, и я не говорю, что армия не нужна. Это было бы наивно. Но обычно это ребята, которым нужны деньги на колледж, кто хочет сбежать из городка, который их душит, из семьи, которая причиняет им боль, те, кто искренне верит, что смогут что-то изменить. Вам продают мечту. Братство. Шанс стать частью чего-то большего, – его голос становится жёстче. – Я купился на всё это. После смерти матери я был зол на весь мир и отчаянно искал, во что бы верить, за что зацепиться. Они дали мне флаг и поставили задачу, а я не задавал лишних вопросов, пока не стало слишком поздно. Я хотел защищать людей в своей стране, но оказалось, что занимался совсем другим.
Он замолкает на мгновение.
– Но стать этим… героем – для меня это было словно спасательный круг. Способ взять всё, что я сделал, всё, во что меня превратили, и придать этому какой-то смысл. На самом деле защищать людей, а не… – он замолкает. – И до сих пор не знаю: то ли это искупление, то ли просто более красивая ложь, которую я внушаю сам себе.
Мне следовало бы всё это записать, но я поражена его открытостью и искренностью – тем, как он выкладывает всё начистоту.
– То есть вы видите себя как свет, рождённый во тьме?
– Я вижу себя просто парнем, который хочет сделать мир лучше, – отвечает он.
Я едва не смеюсь над этими словами, но вижу, что он по-прежнему искренен. В нём действительно есть эта наивная, стопроцентно американская черта – простая, как яблочный пирог.
– Знаю, звучит наигранно, – добавляет он, заметив моё выражение лица. – Но это правда. Надеюсь, этой правды вам достаточно.
– Поглядим, – отвечаю я, стараясь не поддаваться его обаянию. – Я намерена показать настоящего вас – кем бы вы ни были.
– Другого я и не ждал, – он наклоняет голову, снова изучая меня этим тревожащим пристальным взглядом своих голубых глаз. – Знаете, вы не такая, как я думал, мисс Бакстер.
Я стараюсь не дать этим словам вскружить мне голову.
– Прошу вас. Просто Мия, – я делаю паузу, по привычке прикусывая губу. – А что вы думали обо мне?
– Откровенно говоря, я ждал кого-то более покладистого. Ту, кто будет довольна заготовленными ответами для прессы. Я думал, та женщина в Лондоне – это просто роль, которую она играла.
– М-м, нет, – качаю я головой. – Я и правда редко чем-либо довольна.
Его взгляд на мгновение словно темнеет.
– Значит, нас таких двое, – произносит он.
Дверь открывается, и появляется Тайлер с подносом кофе для нас. По его лицу видно, что Рэйчел послала его прервать то, что здесь происходило. За ним входят Рэйчел и Джейсон с планшетами в руках, с профессиональными улыбками на лицах.
Краткий, но личный момент, который мы разделили, рассыпается вдребезги. Мы снова – журналистка и объект интервью, одобренные кураторами, и всё строго на записи.
И, может, это всё, что между нами было и будет… но всё же… что-то изменилось. Я чувствую это по тому, как он теперь на меня смотрит – уже не как на проблему, которую нужно решить, а как на человека, заслуживающего внимания.
Что опасно.
Для нас обоих.
Но особенно для меня.
Мы продолжаем ещё час, я задаю безопасные вопросы, он даёт безопасные ответы, – и постепенно давление у Рэйчел возвращается к норме. Авангард рассказывает мне о любимой части своей работы (очевидно, спасение детей – хотя спасение домашних животных идёт сразу за ним) и о своих надеждах на будущее (мир во всём мире и дальнейший успех «Глобал Динамикс», разумеется). Всё звучит безупречно и полностью соответствует имиджу.
Но время от времени его взгляд встречается с моим – и на мгновение проглядывает что-то настоящее. Тот самый человек, скрывающийся за маской. Тот, кого я намерена узнать как можно лучше, чего бы мне это ни стоило.
Когда мы наконец заканчиваем, Рэйчел буквально светится от облегчения, что всё прошло гладко.
– Большое спасибо за уделённое время, мисс Бакстер. Мы свяжемся с вами, чтобы назначить следующие встречи.
– С нетерпением жду, – я собираю вещи, убираю диктофон в потрёпанную кожаную сумку. – Благодарю, Авангард. Это было весьма многообещающее начало.
– Как насчёт завтра? – вдруг спрашивает он.
– Прощу прощения? – я замираю и оборачиваюсь к нему.
– Завтра. Мы можем продолжить. Ты же сказала, что это только начало, верно? В Бруклине есть одна закусочная, которая мне нравится. Клянусь, там делают лучшие молочные коктейли в городе. Без кураторов. Возможно, кто-то и будет глазеть на нас, но мы просто поболтаем. Только мы вдвоём.
Рэйчел делает шаг вперёд:
– Авангард, я правда не думаю…
– Я тебя не спрашиваю, Рэйчел. И Джулию тоже, если уж на то пошло, – его голос звучит вежливо, но твёрдо. – Я спрашиваю её.
Он приглашает меня на молочные коктейли? Самое невинное занятие на свете? Я едва сдерживаю смех.
– Конечно, – отвечаю я, улыбаясь ему и надеясь, что не краснею. – Завтра.
– Я заеду за тобой, – его улыбка неторопливая, тёплая, и это чертовски опасно. – Это свидание.
ГЛАВА 8
АВАНГАРД
Я просыпаюсь с мыслями о ней.
В этом нет ничего необычного. Я думаю о Мии Бакстер с тех пор, как она подошла ко мне на том лондонском гала-вечере и в лицо назвала меня оружием. И сны мне снятся про неё. Отсюда и то состояние, в котором я просыпаюсь.
Необычно другое: я с нетерпением жду новой встречи с ней, даже несмотря на её бесконечные, въедливые вопросы. Жду чего-то с нетерпением – впервые за долгое время, если не считать очередного спасения, очередного появления на публике, очередного тщательно выверенного момента моей столь же тщательно выстроенной жизни.
«Всего лишь выпьем чёртов молочный коктейль», – напоминаю я себе, натягивая гражданскую одежду: тёмные джинсы, серую футболку-хенли. В каком-то смысле это тоже костюм – тот, что позволяет на мгновение забыть о работе и притвориться обычным парнем. Правда, есть одно исключение – часы на запястье, спасательный трос для города и одновременно поводок ответственности.
«Всего лишь коктейль, всего лишь интервью, – твержу я себе. «Просто выполняю свою работу».
Только вот это я сам всё предложил. Без кураторов. Без конференц-зала. Только мы вдвоём.
Да… возможно, я только что совершил огромную ошибку. Вот что получается, когда думаешь не головой.
Но отступать уже поздно.
Когда я выхожу на крышу, Дэнни уже ждёт с «Меридианом» – прислонился к двери со стороны водителя и улыбается своей обычной беззаботной улыбкой.
– Выглядишь шикарно, босс. Прям обычный парень.
– В том и суть, – отвечаю я.
– Попал в точку. Ты почти похож на обычного, пусть и несправедливо накачанного и симпатичного, жителя Нью-Йорка, – Дэнни устраивается на водительском сиденье, пока я сажусь сзади. – Итак, Бруклин, закусочная Сэла? То самое место с липкими меню и гангстерами, которые заключают сделки под столом?
– То самое место, где делают лучшие молочные коктейли в городе.
– Да, и это тоже, – Дэнни поднимает «Меридиан» в воздух и отдаляется от здания под тихое гудение. Под нами в утреннем свете простирается Манхэттен. – Знаешь, когда ты сказал, что хочешь провести дополнительное интервью в каком-нибудь непринуждённом месте, я думал, ты имеешь в виду кафетерий «Глобал Динамикс». Может, комнату отдыха с той модной кофемашиной.
– Там слишком много ушей.
– А в закусочной в Бруклине их меньше?
– Другие уши, – я наблюдаю за городом внизу: парк, река, бесконечная сетка улиц и зданий. – Не хочу забегать вперёд, но в этой девушке есть что-то особенное. Не могу это объяснить.
– Не можешь объяснить, да? Она горячая?
– Она… ну, довольно привлекательная, я бы сказал.
Он смеётся:
– Я навёл справки. Она сногсшибательна, и ты это знаешь. Эти большие глаза? Представь, как она ими хлопает перед тобой? А её губы? – он прикусывает кулак.
– Дэнни, успокойся, – говорю я. – Сосредоточься на вождении.
– Машина едет сама, помнишь? В любом случае, похоже, она уже запала тебе в душу, а?
Я молчу и смотрю в окно.
Потом и он замолкает – настолько необычно, что я бросаю взгляд в зеркало заднего вида. У него на лице то самое выражение: такое бывает, когда он собирается сказать мне что-то, что я, скорее всего, не хочу слышать.
– Просто будь осторожен, ладно? – говорит он. – Она журналистка. Вся её работа – заставить людей раскрыться, чтобы потом выложить это в сеть на потеху незнакомцам. Я должен за тобой приглядывать.
– За мной не нужно приглядывать, – я смотрю на него твёрдо. – И я знаю, кто она.
– Правда? – «Меридиан» ловко обходит дрона-доставщика, плавно меняя курс. – Потому что в прошлый раз, когда у тебя было такое выражение лица из-за женщины, это попало на шестую страницу, а у Джулии случилась истерика, которая длилась три дня.
– На этот раз всё иначе, – тихо отвечаю я, хотя не могу точно сказать почему.
– Знаменитые последние слова, – бросает он.
Мне нечего на это ответить, поэтому я просто смотрю, как город проплывает внизу, и стараюсь не думать о том, почему мне так не терпится снова её увидеть.
Мы приземляемся возле её отеля: «Меридиан» бесшумно опускается на улицу. Я сразу замечаю её, она в кожаной куртке, тёмные волосы свободно спадают на плечи, она стоит на тротуаре, скрестив руки, с выражением лица, в котором заметно недоверие и любопытство.
Теперь, когда за мной не следит «Глобал Динамикс», словно ястреб, я могу как следует её разглядеть. Она миниатюрная – примерно на фут ниже меня, – но в тех глазах, о которых так распинался Дэнни, ничего миниатюрного нет: большие и тёмные, обрамлённые косой чёлкой, из-за которой она кажется почти невинной.
Её губы полные, слегка приоткрыты, она не отрываясь смотрит на парящую машину, и я ловлю себя на том, что задерживаю взгляд на них дольше, чем следовало бы. Кожаная куртка облегает фигуру так, что можно рассмотреть изгибы под ней – тело стройное, но с мягкими линиями там, где нужно. Она из тех, чья красота подкрадывается незаметно: в одну минуту она просто милая, а в следующую – сногсшибательно притягательная.
Мой криптонит.
Я открываю дверь:
– Мисс Бакстер.
– Мия, – автоматически поправляет она, по-прежнему не сводя глаз с машины. – Так вот как живёт другая половина.
– Летающий автомобиль класса «Меридиан», – почти с гордостью сообщаю я. – Прототип от «Глобал Динамикс».
– Парит в воздухе.
– Для этого они и созданы.
Она наконец бросает на меня многозначительный взгляд.
– И ты так путешествуешь повсюду? Просто паришь над всем этим, будто ты выше всего?
– Только когда не лечу сам, разумеется.
– Разумеется, – она медленно подходит к машине, будто та может её укусить. – А это безопасно?
– Безопаснее всего, что есть на земле. Ни пробок, ни столкновений. Магнитная тяга, гравитационная стабилизация…
– Ты просто сыплешь научными терминами.
Я невольно улыбаюсь ей.
– Садись. Обещаю, машина не укусит.
– А ты? – тут же спрашивает она.
Я едва сдерживаю смех.
– Кусаюсь ли я? Зависит от обстоятельств. А ты?
– Это тоже зависит от обстоятельств, – игриво отвечает она.
Она медлит еще мгновение, затем расправляет плечи и забирается внутрь. Я сажусь рядом и закрываю дверь, не в силах удержаться от того, чтобы не вдохнуть её аромат. Мое обоняние сверхъестественно обострено, а значит, я чувствую не только запах её кокосово-ванильного дезодоранта (я даже точно знаю марку), медовый аромат шампуня и кондиционера, фруктовые нотки крема для волос и всевозможных лосьонов; я чувствую её саму. Кожу. Её суть – одновременно сладкую и страстную, словно солнечный свет на пляже.
Это чертовски божественно и мгновенно отзывается жаром в паху.
«Полегче», – приказываю я себе, пока Дэнни плавно отрывает нас от земли. «Неуместная эрекция – последнее, о чем ей стоит писать».
Мия, к счастью, ничего не замечает. Она резко вцепляется в край сиденья, когда город начинает уходить вниз. Её костяшки белеют, челюсти сжаты; я наблюдаю за тем, как она пытается совладать со своей реакцией. Она так отчаянно старается не выказывать страха, что это кажется странно милым.
– Не волнуйся, ты привыкнешь, – заверяю я её.
– А если нет, то в спинках кресел есть гигиенические пакеты, – подает голос Дэнни с переднего сиденья. Он ухмыляется ей в зеркало заднего вида. – Кстати, я Дэнни Кордеро. Работаю здесь местным красавчиком и по совместительству нянькой.
– Привет, – дрожащим голосом отвечает она. – Мия Бакстер. Я журналистка, которая собирается раскрыть все его секреты.
– Удачи с этим, – говорит он. – Этот парень пиздец какой скучный.
Пока мы набираем высоту, я наблюдаю, как меняется выражение лица Мии. Напряжение немного спадает, когда она окидывает взглядом панораму: Крайслер-билдинг, ловящий лучи утреннего солнца, Центральный парк, расстилающийся зеленым ковром, и сверкающий вдали Гудзон. Постепенно страх в её глазах сменяется восторгом.
– Ладно, – тихо признает она. – Это не описать словами.
– Подожди, пока не увидишь всё это ночью.
Она переводит взгляд на меня.
– Это предложение?
– Просто наблюдение.
О да, ещё какое предложение.
Полёт до Бруклина занимает восемь минут. Большую часть этого времени я провожу, наблюдая за тем, как она разглядывает город, подмечая больше деталей, чем следовало бы: то, как она прикусывает нижнюю губу, когда о чём-то размышляет, и как её рот приоткрывается от изумления. Крошечный шрам у левой брови. Грация её движений – будто в прошлой жизни она была танцовщицей.
Хватит. Она журналистка. Последний человек, с которым тебе стоит всё усложнять.
И всё же какая-то часть меня готова принять эти сложности с распростёртыми объятиями.
«У Сэла» – это неприметная забегаловка в Кэрролл-Гарденс, не изменившаяся со времён «Мрачного Десятилетия»: красные виниловые диванчики, пол в шахматную клетку и музыкальный автомат в углу, который всё ещё проигрывает настоящие пластинки, хоть они и заезжены до дыр. Моя служба безопасности проверила заведение час назад: они позаботились о том, чтобы обычным посетителям выплатили компенсацию и пересадили их в другое место, а персонал проинструктировали о необходимости соблюдать конфиденциальность. Дэнни занимает позицию у двери – достаточно близко, чтобы вмешаться в случае необходимости, но достаточно далеко, чтобы не мешать нашему уединению. По крайней мере, мне не нужно беспокоиться, что он будет подслушивать.
– Здесь круто, – говорит Мия, скользя на диванчик напротив меня. Она отмечает выходы и просматриваемые зоны. Возможно, журналистская привычка. Или что-то другое. – Уютное местечко.
– Здесь лучшие молочные коктейли в городе, – произношу я. – Поверь мне.
– Ты повторяешь это так, будто от частого повторения слова становятся правдой.
– Но это правда.
– А если у меня непереносимость лактозы? Что тогда?
Я изучаю её лицо, не понимая, шутит она или нет.
– А она у тебя есть?
Она лезет в карман куртки, достаёт баночку «ЛактоИза» и встряхивает её.
Мои глаза округляются от удивления.
– Почему же ты не сказала, когда я предложил сюда пойти?
– Потому что я люблю рисковать, – отвечает она. – А если серьёзно, просто запью таблетку водой, и всё будет в порядке. Я не собираюсь упускать возможность попить лучший молочный коктейль в мире.
– В городе.
– Посмотрим.
Я подаю знак Кейти – той самой официантке, которая работает здесь уже тридцать лет и которой совершенно плевать на мою известность, – и заказываю воду, а также шоколадный и клубничный коктейли. У них есть и более изысканные варианты, но классика всегда лучше.
Сквозь окна я уже вижу, как собирается толпа. Вытянутые вперёд телефоны, прижатые к стеклу лица. Это плата за то, кем я являюсь.
– Тебя это не беспокоит? – спрашивает Мия, кивая в их сторону. – Жизнь у всех на виду, как в аквариуме?
– А тебя не беспокоит, что каждое твоё слово разбирают по косточкам совершенно незнакомые люди в сети?
– Туше, – признаёт она, снимая куртку и сворачивая её рядом с собой.
На ней пушистая кофточка с открытыми плечами, выгодно подчёркивающий её золотистую кожу и чёрные бретельки бюстгальтера. По её мимолётному взгляду я понимаю, что разглядываю её чересчур откровенно.
– И всё же, думаю, моя работа чуточку легче.
Кейти ставит на стол воду, давая нам идеальную передышку; Мия проглатывает таблетку и достаёт диктофон, кладя его на стол между нами.
– Итак. Никаких помощников, никакого конференц-зала. О чём ты на самом деле хочешь поговорить.
– О твоём прошлом, – отвечаю я. – О тебе самой. Я знаю твоё имя и список твоих публикаций. Я изучил всё досье, что подкинула мне Джулия. Но, несмотря на то что я утвердил твою кандидатуру, я всё ещё ничего о тебе не знаю.
– И на то есть причины. Это должно быть интервью о тебе.
– В интервью всегда участвуют двое, – предлагаю я сделку. – Ты расскажешь мне о чём-то, а я – тебе. Услуга за услугу.
Она раздумывает над предложением, легонько барабаня пальцами по столу. Я почти вижу, как она просчитывает риски и взвешивает варианты, хотя лицо её остаётся беспристрастным.
– Хорошо, – произносит она наконец отрывисто. – Что именно ты хочешь знать?
Всё.
– Откуда ты родом? Я имею в виду – до Лондона и Кингс-колледжа.
По её чертам пробегает тень и тут же бесследно исчезает.
– Вообще-то, я из Ричмонда. Славный дом, приятный район. Родители, которые вечно пропадали на работе. – Она замолкает и задумчиво поджимает губы. – Моя мама погибла, когда мне было десять. Автокатастрофа. Брат тоже погиб.
Эти слова ложатся тяжким грузом. Я знаю, что такое утрата; знаю, какой след она оставляет в душе.
Пустота, у которой нет и не может быть формы.
– Мне очень жаль.
– Это было давно, – продолжает она нарочито ровным голосом. – После этого отец увёз нас в Канаду. На маленький островок неподалёку от острова Ванкувер. Он работал там в исследовательском центре – в глуши, где царила полная тишина. Подходящее место, чтобы пережить горе и попытаться собрать себя по кусочкам. Начать всё заново.
– А твой брат?.. Он погиб вместе с мамой?
В её взгляде мелькает такая боль, что я жалею о своей настойчивости.
– Да, хотя его тело так и не нашли. Течение в реке было слишком сильным. Поиски продолжались несколько дней. – Она пожимает плечами, но в этом жесте нет ни капли безразличия. – В тот день я осталась дома, болела. Чёртова лихорадка. Мама должна была везти нас обоих, но я не смогла поехать. Поэтому она взяла с собой только Оливера.
Оливер.
– Ты гадаешь, – негромко произношу я, – что было бы, окажись ты в той машине, как и должна была.
Её взгляд резко встречается с моим, в нём вспыхивает удивление.
– Да. Годами. Пожалуй, и сейчас тоже.
– Вина выжившего, – киваю я. – Мне это знакомо.
Она на мгновение умолкает, изучая меня так, будто видит нечто новое.
– Твоя сестра. Эмма. Я читала о ней.
Это имя всё ещё бьёт наотмашь, и мне приходится сглотнуть подступившую боль.
– Что именно ты читала?
– Что она была активисткой и погибла во время рейда в две тысячи тридцать третьем. В официальном отчёте говорилось, будто она была вооружена, но никакого оружия так и не нашли. – Её голос звучит осторожно, нейтрально. – И что в это время ты находился на службе за границей.
– В Сирии, – отвечаю я, стараясь говорить беспристрастно. – Мне позвонили в три часа ночи. К тому времени, как я добрался до Штатов, её уже кремировали. «Ускоренная процедура», так они это назвали.
Она медленно кивает, и я вижу, что ей хочется сказать больше, узнать больше – задать те же вопросы, которыми я задаюсь с момента своего возвращения. Все эти подозрения, все эти «почему». Но вместо этого она произносит:
– Мне жаль.
– Не стоит. – Я беру стакан с водой и верчу его в руках. – Ей было двадцать пять. Красивая. Умная. Невероятно умная. Лучшая выпускница курса. Получила полную стипендию в Джорджтауне. Она хотела изменить мир.
– Возможно, в каком-то смысле ей это удалось.
Я вспоминаю Эмму в семь лет, как она смотрела на меня своими доверчивыми глазами, говоря: «Тебе не обязательно защищать меня всё время». Я вспоминаю её в двадцать пять, стоящую на сцене и говорящую толпе, что Америка не должна была стать такой.
– Она пыталась, – говорю я. – Старалась сильнее всех. И они убили её за это.
Как раз в этот момент приносят коктейли – огромные бокалы с горой взбитых сливок и вишенками на верхушке. Мия обхватывает свой бокал ладонями, но не пьёт. Она смотрит на меня, часто моргая, будто потрясена моими словами. Пожалуй, я и сам немного потрясён.
– Не будем это вставлять в интервью?
Я одобряюще киваю и откашливаюсь.
– Частично. Факты общеизвестны. Мои чувства – нет.
