Текст книги "Авангард (ЛП)"

Автор книги: Карина Халле

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 30 страниц)

Так что да, это здесь. И да, это ужасно. Но мы сделаем то, что люди всегда делали, когда правительство их подводило. Мы построим что-то новое. Не внутри этих сломанных систем – за их пределами.

Сети взаимопомощи. Общественная защита. Настоящая солидарность, которая не зависит от того, кто сидит в Белом доме.

Они пытаются превратить распад в контроль. Пусть. Потому что, когда институты рухнут – а они рухнут, – у нас уже будет своё.

Я впервые услышал эту речь, когда был на службе. Солдат, ставший солдатом просто потому, что не знал, что ещё делать. Чувство вины за то, что я был там, пока Америка рассыпалась на части, за то, что именно моя сестра стояла в авангарде этого движения… эта вина до сих пор со мной.

Вина поверх вины поверх вины.

Но я не говорю этого Мие – сегодня я и так выложил ей слишком много.

– Отец умер через полгода после Эммы, – снова нахожу я голос. – Инфаркт. Сказали – естественные причины. Но я думаю, он просто… перестал. Перестал пытаться жить в мире, где её больше нет. – Я делаю паузу. – Я и сам почти перестал. Наверное, и перестал бы, если бы меня не нашла Джулия.

Мия чуть напрягается при этом имени. Я её не виню.

– Она пришла на похороны отца. Сказала, что давно за мной наблюдала. Изучала моё военное досье, психологические оценки, мой «потенциал». Обещала дать мне цель – способ сделать так, чтобы то, что случилось с Эммой, никогда больше ни с кем не повторилось, – я выдавливаю горький смешок. – Я тогда был так разбит, что поверил ей. Согласился бы на что угодно, лишь бы эта боль хоть немного утихла. И пусть я знал, что «Глобал Динамикс» – ужасная компания, это ведь не армия и не правительство США… по крайней мере, мне хотелось в это верить. Мне отчаянно хотелось оказаться подальше от тех самых людей, которые убили мою сестру за то, что она просто говорила правду.

– Что они с тобой сделали? – спрашивает она. – Какая была процедура?

Я боялся этого вопроса. И даже удивляюсь, что она так долго его не задавала – особенно учитывая, что это напрямую связано с её заданием.

– Они меня «улучшили». Так это официально называется. И не торопились: годами держали в изоляции в своих лабораториях. Тесты, тренировки, процедуры – и снова тесты, снова тренировки, снова процедуры. Каждый раз они делали меня быстрее, сильнее, лучше во всём, что можно измерить, – я поднимаю руку, поворачиваю её в золотистом свете. Она выглядит как человеческая, ощущается как человеческая, потому что я и есть человек. Но я знаю, что скрывается под кожей: технологии, встроенные в укреплённую костную структуру, нейронная сетка, через которую они следят за моим мозгом.

– А потом была финальная процедура, – медленно продолжаю я. – Они сказали, что она завершит улучшение, раскроет весь мой потенциал, – челюсть у меня напрягается. – Почти ничего не помню, так и было задумано. Только как я уходил в небытие, отсчитывая секунды назад. Говорят, под анестезией не видят снов, но я видел, будто сходил с ума. То, что я там видел… эту тьму… она до сих пор меня преследует, – я трясу головой, не желая возвращаться к этим воспоминаниям. – А потом… я очнулся. После этого стал другим. Да, сильнее. Быстрее. Может, даже умнее. Но ещё… – я подбираю слова. – Отстранённым. Будто между мной и всем остальным – толстое стекло. Я не устаю, как раньше, не чувствую голода. Иногда ловлю себя на том, что просто прохожу через обычные человеческие ритуалы – ем еду, которая мне не нужна, притворяюсь, что сплю, – и думаю: сколько во мне осталось от того мальчишки, который вырос в этом доме, а сколько – от устройства, которое они создали.

«Наверное, именно поэтому мои чувства к тебе такие всепоглощающие», – думаю я, но не решаюсь произнести вслух.

Мия долго молчит. Потом поворачивается ко мне, берёт моё лицо в ладони.

– Посмотри на меня.

Я смотрю. Её тёмные, серьёзные глаза удерживают меня на месте, будто она способна видеть сквозь все стены, сквозь всю броню – прямо к тому сломанному, что прячется внутри.

– Ты чувствуешь вину, – говорит она. – За мать, за Эмму, за то, что не смог их спасти. Устройство не чувствует вины, – её большой палец скользит по моей скуле. – Ты радуешься, когда летишь, злишься, когда не можешь кому-то помочь, боишься потерять контроль. Устройства этого не чувствуют.

– А что, если это просто условные рефлексы? Что, если Джулия меня запрограммировала?

– Ты что-то чувствуешь ко мне, – её брови сходятся, и в этом выражении столько нежности и уязвимости, что у меня сжимается сердце. – Правда ведь?

Этот вопрос пробивает все мои защитные стены.

– Да, – слово выходит хриплым, надтреснутым. – Боже, да. Больше, чем следовало бы. Больше, чем я умею выносить.

– Джулия это запрограммировала?

– Нет, – я знаю это с абсолютной уверенностью. Что бы они со мной ни сделали, это чувство, эта боль в груди, когда я смотрю на неё, эта потребность быть рядом, защищать её, показать ей настоящего себя… всё это моё. Только моё. – Нет, это настоящее.

– Значит, ты всё ещё ты, Нейт. Что бы они ни сделали с твоим телом, как бы сильно ни изменили тебя – человек, который защищал сестру, солдат, который хотел спасать людей, тот, кто посмотрел на меня на той крыше и заставил почувствовать, что я впервые за долгие годы не одна… он всё ещё здесь. Это не программа.

Она целует меня – нежно, медленно, до боли бережно.

«Эта женщина станет моей погибелью, я точно знаю», – мелькает в голове.

Когда она отстраняется, в её глазах стоят слёзы.

– Я вижу тебя, – шёпотом говорит она. – Настоящего тебя. И я никуда не уйду.

Мы остаёмся на сеновале до самого вечера. Солнце медленно клонится к горизонту. Иногда мы говорим, иногда просто сидим в полной тишине – только слышно, как поскрипывают балки сарая и ветер шепчет в стропилах.

Я рассказываю ей про охотничьи вылазки с отцом – единственные моменты, когда между нами хоть что-то было. Про ту ночь, когда мне было одиннадцать: я был так напуган и зол, что толкнул мать и потом получил за это ремнём. Про то, как Эмма потом прокралась в мою комнату и шептала: «Это не твоя вина. Ничто из этого не твоя вина».

Мия рассказывает про брата, про аварию, которая забрала его и мать, про вину, которую она носит в себе за то, что выжила, потому что в тот день была дома, в безопасности. Про жизнь, которую пришлось оставить позади, про горе, от которого пришлось бежать.

Мы делимся шрамами, как валютой: каждое признание делает следующее чуть легче.

К тому времени, когда солнце окрашивается в густой золотой цвет, я чувствую себя легче, чем много лет подряд, – будто из меня вылили всю тяжесть, а потом наполнили чем-то более чистым.

Но под этой лёгкостью нарастает знакомый груз.

Мои часы лежат на кухонном столе в пентхаусе. Впервые за два года никто не знает, где я. Никто не сможет до меня добраться, если что-то пойдёт не так.

– Ты об этом думаешь, – говорит Мия. Она научилась читать меня слишком хорошо. Слишком.

– Трудно не думать, – я смотрю сквозь щели в стене сарая на глубокую синеву неба. – Прямо сейчас где-то происходит что-то плохое. Я это чувствую. Пожар. Ограбление. Авария. Что-то, что я мог бы остановить, будь я там. Кому-то мог бы помочь.

– Ты не можешь быть везде.

– Я знаю, – но от этого не легче. – Просто… – я облизываю губы, подбирая слова, – это первый раз, когда я выбрал себя, а не работу. Первый раз, когда сказал: «Нет, это время – моё». И из-за этого мне чертовски стыдно. Очень стыдно.

Она ненадолго замолкает. Потом говорит:

– Когда я только начинала в журналистике, у меня был редактор, который гонял меня без передышки. Шестнадцатичасовые рабочие дни. Если была история, я должна была быть на месте. За год я выгорела дотла. А когда наконец свалилась с ног, она усадила меня и сказала: «Нельзя наливать из пустой чашки. Сначала позаботься о себе – потом сможешь заботиться о других». Что, знаешь, звучало особенно иронично, учитывая, что именно она меня и загоняла. Но в её словах был смысл. Мне нужно было выкраивать время для себя, и если я сама об этом не позабочусь, никто другой не станет.

Она придвигается ближе и кладёт голову мне на плечо.

– Ты отдал им всё, Нейт. Своё тело, свою приватность, свою жизнь. Неужели так уж сложно посвятить хотя бы один день себе?

Я обдумываю её слова. Часть меня кричит, что да, сложно. Долг не берёт выходных. На меня рассчитывают люди, я не имею права быть эгоистом. Да и Нью-Йорк не может себе позволить, чтобы я был эгоистом.

Но её голова уютно греет плечо, небо такое красивое, воздух – сладкий и чистый. Впервые за столько лет я чувствую что-то похожее на покой.

– Нет, – наконец говорю я. – Наверное, не сложно.

В дверях сарая появляется Дэнни на фоне гаснущего света.

– Босс? Прости, что прерываю, но солнце сядет через час, а я уже отбиваюсь от звонков, как могу. Нам пора возвращаться… если, конечно, вы не хотите остаться на ночь.

Я смотрю на Мию. Она смотрит на меня.

– Что думаешь? – спрашиваю я.

Она улыбается – этой своей чуть кривоватой улыбкой, которая прямо в сердце бьёт, – и говорит:

– Думаю, нам стоит остаться.

Я киваю Дэнни.

– Не мог бы ты съездить в город? Если «Pat’s Blues and Burgers» ещё на месте, прихвати для нас всех те самые сэндвичи с расплавленным сыром.

– Сделаю всё, что смогу, – он прикладывает пальцы ко лбу, отсалютовав.

– Сэндвичи с сыром? – переспрашивает Мия.

– Надеюсь, ты взяла с собой таблетки от лактозы.

ГЛАВА 26

АВАНГАРД

Дэнни возвращается с едой как раз в тот момент, когда свет из золотого становится янтарным.

– «Pat’s» всё ещё на месте, – говорит он, стоя у подножия лестницы на сеновал, с промасленным бумажным пакетом в руке. – Тот же владелец, тот же рецепт. Хозяйка, кстати, вспомнила твоего отца. Велела передать, что сожалеет о твоей утрате.

От этих слов внутри что-то вздрагивает, но уже не жжёт так, как могло бы ещё утром. Что-то сдвинулось. Стало легче.

– Спасибо, Дэнни.

Я легко спрыгиваю вниз и забираю у него пакет, а потом взмываю обратно на сеновал. Иногда от этого себя чувствуешь чуть ли не мошенником.

Он качает головой и бормочет:

– Выпендрёжник. Ладно, я буду в машине, если понадоблюсь.

– Ты не поешь с нами? – спрашивает Мия.

– У меня своё, – он хлопает себя по карману куртки. – Да и трое – это уже толпа.

Он подмигивает ей, явно довольный собой, и исчезает из сарая раньше, чем я успеваю в него чем-нибудь швырнуть.

– Мне он нравится, – говорит Мия и уже тянется к пакету.

– Дэнни всем нравится. Это даже раздражает.

Сэндвичи такие, какими я их помню: толстые говяжьи котлеты, утопающие в карамелизированном луке и расплавленном сыре, зажатые между ломтями ржаного хлеба, поджаренного до той самой корочки, которая хрустит при первом укусе.

Мия издаёт тихий стон, едва откусив, и этот звук бьёт прямо под дых.

«Спокойно. Дай женщине поесть».

– О боже, – бормочет она с набитым ртом. – Стоило проглотить таблетку от лактозы всухомятку, потому что этот сыр – просто преступление против здравого смысла.

– Я же говорил.

– Ничего ты не говорил. Ты сказал «сэндвичи». Ты не говорил, что это религиозный опыт, меняющий жизнь. Боже, ну почему у тебя всегда вся самая лучшая еда? Столько молочных продуктов – ты будто нарочно хочешь меня добить.

Я смеюсь и не могу оторвать от неё глаз. Смотрю, как она ест. Как её губы смыкаются вокруг сэндвича, как поблёскивает жир на пальцах, как она тихонько вздыхает от удовольствия с каждым новым куском. Она поглощает еду так же, как, кажется, поглощает саму жизнь, – жадно, искренне, без остатка. И это пьянит. Даже вдохновляет.

А сейчас, когда угасающее солнце пробивается сквозь щели в стенах сарая и подсвечивает пряди её волос, превращая их в золотые нити, я вдруг понимаю, как правильно она здесь смотрится. В моём сарае. Среди воспоминаний моего детства. В том самом месте, куда я никогда не думал никого привести – да и сам не думал сюда возвращаться.

Она ловит мой взгляд.

– Что? У меня соус на лице?

– Нет. Ничего, – я откусываю свой сэндвич, но почти не чувствую вкуса. – Просто думаю.

– О сыре?

О том, как хочется стереть этот жирный блеск с её пальцев губами. О том, как она выглядит в этом свете. О том, что если я в ближайшее время не дотронусь до неё, то, наверное, просто сойду с ума.

– Вроде того, – я делаю паузу. – Просто рад, что ты здесь.

Её лицо смягчается. Она откладывает сэндвич, вытирает руки о салфетку, которую положил Дэнни, и придвигается ближе на тюке сена – так близко, что я чувствую её запах поверх всех этих ароматов жареного мяса и лука. Этот её собственный, чистый, тёплый запах, который успел стать для меня самым любимым в мире.

– Я тоже рада, что здесь, – тихо говорит она.

Свет продолжает меняться – из янтарного становится бронзовым, тени на полу сеновала вытягиваются. Сквозь щели в стенах видно, как солнце касается гор, раскрашивая небо полосами оранжевого и алого. У нас, наверное, есть ещё час, прежде чем здесь станет слишком холодно – по крайней мере, слишком холодно для неё.

Часа вполне достаточно.

Она тянется, чтобы убрать прядь волос с моего лба, а я перехватываю её запястье. Осторожно. Держу, чувствуя, как под моими пальцами трепещет её пульс.

– Мия.

– Да?

У меня нет слов для того, что я сейчас чувствую. Та нежность, что была в нашем разговоре раньше, никуда не делась, но под ней шевелится что-то другое – более тёмное, голодное. Вся эта уязвимость, все раны, которые я ей показал, – они будто взломали во мне какую-то преграду, и теперь мне нужно чувствовать её. Нужно притянуть к себе. Нужно напомнить себе, что хоть это – настоящее.

– Я хочу тебя, – просто говорю я, но это чистая правда.

Она изучает мое лицо, с трудом сглатывая.

– Так я же здесь.

– Нет, – притягиваю ее ближе, пока она не оказывается почти у меня на коленях. – Я хочу тебя всю. Способами, которые могут… напугать тебя.

Её, кажется, это нисколько не смущает. Зрачки расширяются, губы чуть приоткрываются.

– Что ты имеешь в виду? – говорит она, голос опускается на октаву, становится хриплым, так, что я готов сойти с ума. – Скажи мне.

Я закусываю губу, резко выдыхая через нос.

– Мои вкусы темнее, чем ты можешь себе представить. Иногда я хочу не спасать кого-то. Иногда я хочу выслеживать. Связывать. Заполучить по-своему.

– Хорошо, – она хлопает ресницами. – Тогда покажи мне.

Чёрт.

Мои пальцы сжимаются в её волосах, разворачивая её голову так, как мне нужно, и я целую её так, будто пытаюсь проглотить целиком. Она издаёт сдавленный звук в мои губы, и я проглатываю его, мой язык скользит по её языку с лихорадочной жаждой.

– Я хочу… – отстраняюсь ровно настолько, чтобы говорить, прижимаясь лбом к её лбу, моё тело буквально вибрирует от усилий сохранить контроль. – Мне нужно сначала кое-что тебе сказать.

– Хорошо… – её голос сбивчивый, пальцы вцепились в мою рубашку.

– Иногда я становлюсь… слишком интенсивным. Больше, чем следовало бы, как ты, наверное, уже поняла. И я не всегда понимаю, когда перехожу границы. Мне трудно рассчитать собственную силу, – я заставляю себя встретиться с ней взглядом. – Нужно, чтобы у тебя было слово, что-то, что ты сможешь сказать, если я зайду слишком далеко. Если тебе понадобится, чтобы я остановился.

На её лице появляется понимание, а следом – облегчение.

– А… Стоп-слово.

– Да. Именно.

– Это уже как-то извращенно.

– Ну, я такой.

Она молчит мгновение, размышляя. Наконец, говорит:

– Милкшейк.

Несмотря на возбуждение, я смеюсь.

– Милкшейк?

– Это запоминается. В нашем стиле. И я точно не скажу это случайно во время секса.

– Согласен, – провожу большим пальцем по её нижней губе, наблюдая, как она дрожит. – Значит, если ты говоришь «милкшейк» – я останавливаюсь. Немедленно. Без вопросов.

– А если не говорю?

– Тогда я не останавливаюсь, – мой голос становится глубже. – Сколько бы ты ни умоляла, – я наклоняюсь, прижимаясь губами к её уху. – И мне очень хочется услышать, как ты умоляешь.

Её резкий вдох – единственный ответ, который мне нужен.

Я переворачиваю её на спину на тюке сена, накрывая её тело своим. Она такая маленькая подо мной, такая чертовски хрупкая, и этот контраст заставляет что-то тёмное и собственническое сворачиваться клубком в моей груди. Я могу раздавить её, даже не стараясь, могу прижать её к земле и взять всё, что захочу, и она ничего не сможет сделать, чтобы меня остановить.

Эта мысль должна бы ужасать меня.

Но от неё я возбуждён сильнее, чем когда-либо в жизни.

Контролируй себя. Она не игрушка. Она…

– Нейт, – её голос прорезается сквозь водоворот мыслей. Её пальцы касаются моей скулы, возвращая моё внимание к её глазам. – Я тебе доверяю.

Три слова. Они не должны значить так много, но, исходя из её уст, после всего, что она узнала сегодня, – значат.

– Я тебя сломаю, родная моя, – говорю я. Это звучит одновременно как предупреждение и как обещание.

– Если я не сломаю тебя первой, – отвечает она с усмешкой.

Я скалюсь, как безумец, и снова целую её – на этот раз жёстче, зубами прихватывая её нижнюю губу. Она стонет и выгибается навстречу мне, я чувствую её жар сквозь тонкую ткань брюк. Я хочу их снять, хочу снять всё. Хочу видеть её обнажённой и распростёртой подо мной здесь, в этом месте, где я когда-то прятался от всего мира. Я хочу сделать её своим миром.

Мои руки быстро расправляются с её кофтой, стягивая её через голову. Под ней – простой бежевый бюстгальтер, ничего вычурного, просто хлопок и кружево, – и почему-то это возбуждает сильнее, чем любое бельё, которое я когда-либо видел. Я оттягиваю чашечки вниз, освобождая её грудь навстречу прохладному воздуху, и вижу, как её соски мгновенно твердеют.

– Посмотри на себя, – восхищённо говорю я, обводя пальцем вокруг одного соска, почти не касаясь. – Чёрт, какая отзывчивая. Какая нетерпеливая.

– Нейт, пожалуйста…

– Пожалуйста – что? – сжимаю её сосок, ровно настолько сильно, чтобы она ахнула. – Произноси слова, родная. Скажи, чего ты хочешь, и, возможно, я дам тебе это.

– Я хочу… – она ёрзает подо мной, пытаясь прижаться ближе. – Я хочу твой рот. Пожалуйста.

Я опускаю голову и втягиваю её сосок в рот – сильно, и она вскрикивает так громко, что звук разносится по стенам амбара. Я ласкаю её языком, зубами, переходя от одной груди к другой, пока она не начинает извиваться и всхлипывать, а её пальцы не вцепляются в мои волосы.

Но этого недостаточно. Мне нужно больше. Нужно завести её дальше, взять глубже, нащупать грань того, что она способна выдержать, и перетащить её через неё, увлекая нас обоих в бездну.

Я отстраняюсь, игнорируя её протестующий стон, и тянусь к тюку сена рядом с нами. Резким, лёгким рывком разрываю верёвку, скрепляющую его, и начинаю сматывать её в руках.

– Я свяжу тебя, – говорю я, натягивая верёвку так, чтобы она стала тугой. – Руки над головой. А затем я буду делать с тобой всё, что захочу, пока ты не закричишь моё имя. – делаю паузу, впиваясь в неё взглядом. – Какое у тебя стоп-слово?

– Милкшейк, – выдыхает она.

– Хорошая девочка.

Я хватаю её за запястья – обе легко помещаются в одной моей руке, такие хрупкие, такие чертовски идеальные – и связываю их вместе. Верёвка мягкая от долгих лет, скреплявших сено, и не врежется в её кожу, но достаточно прочная, чтобы удержать её. Я обматываю конец вокруг старой деревянной балки над нами и закрепляю, оставляя её руки вытянутыми над головой, спину прогнутой.

Господи. Она выглядит как чёртова жертва.

Подношение чему-то древнему и голодному.

Богу.

Богу вроде меня.

«Спокойно, парень», – напоминаю я себе. «Дэнни свернул бы мне голову, если бы узнал, что я сейчас назвал себя богом. Это он вечно твердит мне, чтобы я держал своё эго в узде».

– Всё хорошо? – спрашиваю я, проверяя путы.

– Да, – её голос дрожит, но глаза горят желанием. – Более чем.

Я сажусь на пятки и просто смотрю на неё. Золотистый свет ложится на её кожу. Её грудь вздымается от каждого вдоха. Румянец разливается по горлу, между грудей, исчезающий под поясом её широких брюк. Она как грёбаная картина, повешенная только для моих глаз.

– Я не буду спешить с тобой, – говорю я, протягивая руку к пуговице её брюк. – Я попробую на вкус каждый дюйм этого идеального грёбаного тела. А ты будешь лежать и принимать это, потому что тебе больше ничего не остаётся. Ты пленница. В ловушке. В моей власти. Ты сейчас моя, Мия. Полностью моя.

– Да, – шепчет она, в глазах лихорадочный блеск. – Твоя.

Это слово бьёт меня в грудь, как кулак. Моя. Она моя. Эта блестящая, дерзкая, сложная женщина – моя. Я могу её трогать, пробовать на вкус, ломать.

Я стягиваю брюки по её ногам, увлекая за собой и бельё, и бросаю их куда-то в сено. Теперь она совершенно обнажена, и я на мгновение задерживаюсь, наслаждаясь видом. Мягкий изгиб её животика. Округлые бедра. Аккуратная полоска тёмных волос между ног, уже блестящая от возбуждения.

– Раздвинь ноги, – приказываю я.

Она подчиняется мгновенно, бёдра распахиваются, и мне приходится на секунду закрыть глаза, потому что вид её – связанной, открытой и текущей для меня – почти невыносим.

– Посмотри на эту хорошенькую киску, – провожу пальцем по ней, снизу вверх, собирая влагу, и медленно ввожу его внутрь. – Уже мокрая. Такая мокрая. Это всё для меня?

– Да…

– Да – что?

– Да, для тебя. Всё для тебя. Пожалуйста, Нейт, мне нужно…

– Ты получишь то, что я тебе дам, малышка, – подношу палец к губам и облизываю его, глядя, как в её глазах темнеет желание. – А прямо сейчас я даю тебе урок терпения.

Я начинаю с её лодыжки, целую её икру, колено, внутреннюю сторону бедра. Она уже дрожит к тому моменту, как я добираюсь до талии, и я чувствую запах её возбуждения – пряный и сладкий, абсолютно пьянящий. Но я не касаюсь того места, где она нуждается во мне и хочет меня. Вместо этого я перехожу к другой лодыжке и начинаю путешествие заново.

– Боже, пожалуйста, нет. Я…

– Тсс, – покусываю её внутреннее бедро, заставляя её вскрикнуть, а затем успокаиваю жжение языком. – Я же сказал, что буду не спешить.

К тому моменту, как я дважды проделываю путь вверх по обеим её ногам, она уже почти рыдает. Её бёдра приподнимаются над сеном, ища контакта, которого я не даю. Звуки, которые она издаёт – отчаянные всхлипы и стоны – идут прямиком в мой член, который так сильно давит на джинсы, что почти причиняет боль.

– Пожалуйста, – умоляет она. – Пожалуйста, пожалуйста, я не могу…

– Не можешь что?

– Я больше не выношу! Пожалуйста, прикоснись ко мне, избавь меня от этих грёбаных мучений, просто…

С ухмылкой я утыкаюсь лицом между её бёдер.

Она вскрикивает, всё её тело дёргается в путах, когда я смыкаю губы вокруг её клитора и сильно всасываю. Я сжимаю её бёдра, удерживая неподвижно, и принимаюсь за работу – лижу, всасываю и трахаю её языком, пока она извивается и стонет надо мной.

Она ахает, говорит мне продолжать, говорит, что обожает это, говорит не останавливаться.

У меня и нет намерения останавливаться. Я хочу утонуть в ней, хочу остаться здесь навсегда, языком в её киске, выпивая каждую каплю, которую она даёт. Чёрт, она такая мягкая – это сводит меня с ума.

Я добавляю два пальца, сгибая их к тому месту внутри, от которого она выгибает спину над сеном, и чувствую, как её стенки начинают сжиматься.

– Вот так. – Я отстраняюсь ровно настолько, чтобы говорить. – Кончи для меня, малышка. Кончи мне на лицо, как хорошая маленькая шлюшка.

Она разбивается вдребезги с криком, разносящимся по амбару. Её бёдра смыкаются вокруг моей головы, всё тело дрожит, и я помогаю ей пройти через это ртом и пальцами, извлекая каждую последнюю судорогу, пока она не начинает задыхаться, обессиленная, подёргиваясь от отголосков оргазма.

Я вылизываю её дочиста – каждую складку, каждую впадинку, смакуя вкус её разрядки на языке. Затем сажусь, вытираю рот тыльной стороной ладони и начинаю расстёгивать джинсы.

– Это было только начало, – говорю я, освобождая член. Он такой твёрдый и толстый, почти фиолетовый, предэякулят сочится из головки. – Я могу делать это целый день.

Её глаза расширяются, когда она видит меня. Меня до сих пор поражает этот взгляд – будто она не может поверить в то, с чем имеет дело, будто не знает, то ли ей бояться, то ли возбуждаться.

– Помни своё слово, – говорю я, располагаясь у её входа.

– Милкшейк, – произносит она нервно.

– Оно самое, – толкаюсь вперёд, погружаясь по самую рукоять одним движением.

Крик застревает у неё в горле, спина выгибается дугой, связанные руки натягивают верёвку. Я даю ей полсекунды, чтобы привыкнуть, прежде чем начинаю двигаться – долгие, глубокие толчки, которые проходятся по каждому нервному окончанию внутри неё. Угол невероятный, её тело наклонено из-за того, как закреплены её руки, и я чувствую, как она сжимается вокруг меня при каждом толчке.

– Грёбаный идеал, – рычу я. – Эта киска создана для меня. Только для меня. Скажи.

– Только для теб…

– Громче.

– Только для тебя!

Я вбиваюсь в неё сильнее, тюк сена скрипит под нами, звуки шлепков плоти о плоть заполняют амбар. Она настолько мокрая, что я слышу это – непристойное хлюпанье при каждом толчке – и это сводит меня с ума.

Это сводит с ума и её, судя по какофонии звуков, которые она издаёт, по тому, как сильно бьётся её сердце – кажется, оно вот-вот выскочит из груди. Она тяжело дышит, и я чувствую, как к ней приближается оргазм, чувствую, что она вот-вот потеряет контроль, – к счастью, раньше меня.

– Ты примешь всё, что я тебе дам, – я меняю хватку на её бёдрах, приподнимая её выше, меняя угол, чтобы входить глубже. – Каждый. Грёбаный. Дюйм.

– Я кончаю, – выкрикивает она, всхлипывая, а затем она задыхается, извивается, дёргается в путах, удерживающих руки над головой, прежде чем обмякнуть.

Я чувствую, как контроль ускользает. Та тьма, о которой я предупреждал её – она поднимается, тягучая и голодная, желающая поглотить её целиком. Я хочу пометить её. Укусить. Заставить кричать, пока голос не сорвётся. Я хочу перевернуть её и взять сзади, потянуть за волосы, отшлёпать её упругую маленькую попку, пока она не покраснеет и не начнёт гореть, использовать свой ремень, чтобы…

Резкая боль взрывается за левым глазом.

Я спотыкаюсь, мой ритм сбивается. На секунду мир заливается белым, сменяясь пронзительным звоном, который, кажется, исходит изнутри моего черепа. Будто кто-то вогнал шип мне в висок.

– Нейт? – голос Мии доносится сквозь звон, будто издалека. – Нейт, что случилось?

– Ничего, – я трясу головой, пытаясь прояснить сознание. Боль уже отступает, оставляя после себя глухую пульсацию и пустоту в груди. – Просто голова заболела. Я в порядке.

– Ты уверен? Мы можем остановиться…

– Нет, – резко говорю я. Делаю вдох, заставляя голос стать мягче. – Нет, я в порядке. Я этого хочу. Я хочу кончить в тебя.

Я снова начинаю двигаться, но что-то изменилось. Та восходящая тьма – она всё ещё здесь, но теперь она ощущается иначе. Меньше как страсть и больше как… одержимость. Как будто что-то отдельное от меня толкает меня к краю, которого я не вижу.

Игнорируй это и сосредоточься на ней.

Я опускаю руку между нами, нахожу её набухший клитор и начинаю растирать его кругами.

– Ты снова кончишь для меня? – спрашиваю я. – Подаришь мне? Кончишь на мой член, как хорошая девочка?

Несмотря на то, что она только что кончила с невероятной силой, я вижу, что она снова близка – по тому, как она сжимается вокруг меня, по этим отчаянным, сбивчивым, прерывистым звукам, которые она издаёт. Я вхожу в неё жёстче, быстрее, мой большой палец работает над её клитором, и когда она наконец снова перешагивает через край, я следую за ней.

Оргазм пронзает, каждая мышца моего тела сводится судорогой. Я изливаюсь в неё со стоном, который больше похож на рык, наполняя её спермой, пока не остаётся ничего.

Долгое мгновение мы просто дышим. Я всё ещё внутри неё, мой лоб прижат к её груди, её связанные руки дрожат. Затем я отодвигаюсь назад и кладу ладони на её мягкие бёдра, удерживая их раздвинутыми, и смотрю, как моя сперма вытекает из неё, оставляя след в сене.

Я решаю устроить ещё больший беспорядок и вталкиваю её обратно вверх по бёдрам, глубоко внутрь, и с удивлением замечаю, что она всё ещё пульсирует, а моё желание оплодотворить её никуда не уходит.

Затем я тянусь вверх и развязываю верёвку, освобождая её запястья. Она морщится, опуская руки, и я немедленно притягиваю их к себе на колени, массируя бледные красные следы, оставленные верёвкой.

– Ты как?

– Более чем. – Она улыбается мне снизу, глаза с тяжёлыми веками. – Это было…

– Интенсивно?

– Я хотела сказать – невероятно, – она замолкает, выражение её лица сменяется беспокойством. – Но ты в порядке? Та головная боль…

– Это пустяки, – я целую её ладонь, затем каждый палец. – Иногда случается. Наверное, просто обезвоживание. Может, мне стоит начать принимать Лактоизиз, – я смотрю на её дыхание в воздухе, появляется пар от холода. – Можем пойти в дом. Там теплее, хотя если это слишком странно, можем поехать куда-нибудь. Снять отель.

– Я согласна на что угодно, – говорит она, потянувшись за разбросанной одеждой. Я наблюдаю за ней мгновение, впитывая взглядом – следы, которые я оставил на её коже, удовлетворённый изгиб её губ, то, как она двигается, как женщина, которую как следует оттрахали. Растерзали, я бы сказал.

И затем, где-то вдали, я слышу ритмичный стук лопастей вертолёта, с каждой секундой всё громче.

Мой маленький отпуск окончен.

– Нейт? – Мия замирает, бюстгальтер наполовину надет. – Это…

– Да, – пустота в груди разрастается. – Они нашли меня.

Вертолёт садится на то же поле, где Дэнни оставил «Меридиан». К тому моменту, как мы с Мией спускаемся с сеновала, из машины уже выходит Джулия, её светлые волосы развеваются от лопастей, следом за ней – двое мужчин в чёрных костюмах.

Она не выглядит злой, что является плохим знаком. Выглядит она ужасно, чудовищно неуместно на моей родной земле. От этого мне становится дурно, будто она – какой-то вирус, поражающий мои корни.

– Авангард, – она останавливается в нескольких футах, сложив руки перед собой. – Нам нужно поговорить.

– Как ты меня нашла? – говорю я, стиснув зубы.

– А как ты думаешь? У летающей машины своя система слежения.

Её взгляд мельком скользит на Мию, которая стоит чуть позади меня, потом снова ко мне.

– Я долго пыталась до тебя дозвониться. Твои часы в режиме приватности, остались в квартире. Ты хоть представляешь, как это выглядит?

– Я хотел хоть немного пространства, чтобы ты не дышала мне в затылок каждую секунду.

Её глаза расширяются, а Мия позади меня тихо ахает. Наверное, это первый раз, когда я говорю с ней вот так, но мне плевать.

Шок на её лице тут же сглаживается.

– Нет. Это выглядит так, будто ты вышел из-под контроля, а для тебя это очень опасное состояние.

Она делает шаг ближе и понижает голос: