Текст книги "Авангард (ЛП)"
Автор книги: Карина Халле
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 30 страниц)
Еще быстрее. Он всё еще тут.
Это всё равно что гонка с моей собственной чертовой тенью.
Дух соперничества, тлевший в моей груди, вспыхивает чем-то более жарким. Более темным. Мне нужно победить в этой гонке, нужно доказать, что я – оригинал, я лучший, и что какая бы штука ни летела сейчас рядом со мной, она мне не ровня.
Меня нельзя заменить. И я не позволю этого сделать.
Я думаю о Мие, наблюдающей за мной с площади. Думаю о руке Джулии на плече Парагона. О том, что меня назвали «изделием». Я думаю о каждом случае, когда кто-то смотрел на меня и видел оружие, а не мужчину.
Инструмент, а не человека.
И я впускаю в себя тьму.
Совсем чуть-чуть. Ровно столько, чтобы она защекотала в венах.
Моя скорость удваивается.
Мир превращается в туннель из света и движения, пока я преодолеваю пределы, о существовании которых и не подозревал. Парагон отстает – на метр, на пять, затем на десять. Я чувствую, как напряжено мое тело, как системы, которых я до конца не понимаю, работают на износ, но мне плевать.
Я не проиграю.
В поле зрения появляется площадь, толпа представляет собой ревущую массу ярких красок. Я выверяю угол снижения, рассчитывая траекторию и скорость, а затем приземляюсь на сцену с такой силой, что настил под моими сапогами идет трещинами.
Три секунды спустя Парагон приземляется рядом.
Три секунды. Всего лишь.
Но этого достаточно.
На данный момент этого более чем, сука, достаточно.
Толпа взрывается восторгом. Марш тут же оказывается рядом, обнимает меня за плечи, играя на камеры своей ослепительной улыбкой.
– Наш чемпион! Авангард, дамы и господа!
Всё моё тело чувствует себя опустошенным, но мне удается выдавить улыбку и помахать рукой – исполнить всё то, чего от меня ждут. И сквозь этот хаос мой взгляд находит сектор прессы.
Мия аплодирует, широко мне улыбаясь. К моему восторгу, она выглядит по-настоящему впечатленной. Я не могу удержаться и посылаю ей в ответ быструю, искреннюю улыбку.
Я сделал это.
– Впечатляет, – произносит Парагон рядом со мной, и этот мертвый металлический голос прорезает шум толпы. – Вы превысили прогнозируемые параметры.
Прогнозируемые параметры.
– Спасибо, – отвечаю я сдержанно. – Ты почти меня догнал.
– Я работал на 94,7 процента мощности, – пауза. – Я внесу коррективы для будущих соревнований.
Что-то холодное оседает у меня в животе. Он не хвастается; он просто оперирует данными, словно эта гонка была тестом, результаты которого теперь занесены в память, чтобы он мог использовать их позже.
– Потрясающе, – бормочу я себе под нос. – Жду с нетерпением.
Джулия снова встаёт между нами, её лицо светится от удовлетворения. Но когда она смотрит на меня, кажется, будто она что-то подсчитывает в уме.
– Ты выложился на полную, – замечает она. – Сильнее, чем требовалось. Сильнее, чем ты обычно это делаешь.
– Да? Я просто хотел победить.
– Нет. Ты хотел доминировать. – Её бледные глаза внимательно изучают моё лицо. – Что изменилось?
Я не отвечаю. Ей не нужно знать, что всё это лишь из-за того, что Мия наблюдала за мной. Ей не нужно знать о тьме, которую я на мгновение спустил с поводка. Ей не нужно знать, что она абсолютно права. Я действительно хочу доминировать – любой ценой.
И если быть честным с самим собой, это меня пугает.
– Ничего не изменилось, – бросаю я. – Я просто не люблю проигрывать.
– М-м. – Джулия явно не убеждена, но решает не развивать тему. – Наверху будет прием. ВИП-персоны, крупные спонсоры, обычная публика. Я жду, что ты там появишься.
– А как же Парагон?
– Парагон тоже там будет. Важно, чтобы люди видели вас вместе. – Она делает паузу. – Как напарников.
Ну да. Само понятие «напарники» подразумевает равенство. Доверие. Что-то взаимное. Ничего из этого я не почувствовал в этой машине.
Парагон уже направляется к зданию – бесшумным скольжением, которое не совсем похоже на обычную человеческую походку. Джулия следует за ним, всё её внимание приковано к своему творению, а я остаюсь стоять на растрескавшейся сцене под крики толпы, всё еще скандирующей моё имя.
Я еще раз бросаю взгляд на сектор прессы.
Мия ушла.
Но она кое-что оставила после себя – чувство, притяжение, напоминание о том, что где-то в этом цирке показухи и тотального контроля всё еще есть что-то настоящее. Что-то человеческое.
Мне только нужно понять, остался ли этим «чем-то» я сам.
Прием оказался именно таким, как я и ожидал: бокалы с шампанским, паршивая музыка и толпа людей, жаждущих пожать мне руку лишь для того, чтобы потом рассказывать друзьям, как они прикоснулись к супергерою. Я обхожу зал, говорю правильные вещи и улыбаюсь до тех пор, пока не начинает сводить челюсть. Обычные рабочие будни.
Однако всё это время я не свожу глаз с Парагона.
Он перемещается среди гостей с механической точностью, принимает рукопожатия без тепла и отвечает на вопросы фразами, которые звучат не просто отрепетированно, а как заготовленные шаблоны – слово в слово. Шлем он так и не снимает. Ни на секунду не расслабляется. Это чистая игра без капли личности, героизм без капли человечности.
И, разумеется, все в полном восторге, ведь люди всегда обожают новую игрушку, даже если старая всё еще отлично работает.
– Он невероятен, правда? – восторженно лепечет стоящая рядом дамочка, указывая бокалом в сторону Парагона. – Столько таинственности. Такая мощь. Моя дочь уже сходит по нему с ума.
– Да, – отвечаю я. – Невероятен.
Я вежливо извиняюсь и ухожу в тихий угол у окна, глядя на город, который поклялся защищать. Солнце садится над Гудзоном, окрашивая всё в золото и багрянец, и на мгновение я позволяю себе почувствовать себя маленьким. Я просто человек в костюме, застывший перед видом, который он не заслужил, и впервые задающийся вопросом: в чем на самом деле его предназначение?
Чертовски глубокие мысли для благотворительного вечера.
На моем запястье вибрируют часы. Сообщение с неизвестного номера. Не голограмма, обычный текст.
| Это было впечатляющее шоу. Поужинаем завтра? У меня есть вопросы.
Я не узнаю номер, но точно знаю, что это Мия. Должно быть, выудила контакт у Джулии.
Прежде чем я успеваю начать сомневаться, печатаю ответ:
| У меня есть ответы. Называй место.
Она отвечает мгновенно:
| Где-нибудь без кураторов. И без камер. И без этой штуки в черной броне. Дай знать, если мне понадобятся таблетки от лактозы.
Я невольно улыбаюсь.
| Договорились.
Я прячу телефон в карман и снова смотрю на зал. Джулия представляет Парагона мэру; её рука снова покоится на черной броне с нескрываемой гордостью. Моя замена. Мой конкурент. Новая глава в видении «Глобал Динамикс» о лучшем завтра.
Но завтра вечером я не буду здесь в роли марионетки.
Я буду с ней.
И этот раунд я выиграл.
ГЛАВА 11
ДЖУЛИЯ
Джулия Ван Вин сидит в своём личном кабинете на шестьдесят втором этаже штаб-квартиры компании «Глобал Динамикс». Манхэттенский горизонт мерцает за её спиной, словно корона, которую она давно заслужила. Свет приглушён, дверь заперта.
На настенном экране видно, как Авангард пододвигает молочный коктейль по липкому столу закусочной к Мие Бакстер – и что-то в груди Джулии сжимается, словно кулак.
Она наблюдает, как он наклоняется вперёд. Его взгляд следит за движениями журналистки: за тем, как она наклоняет голову, как изгибаются её губы вокруг соломинки. Как он улыбается. Как горят его ледяные голубые глаза. Это не отрепетированное выступление перед камерой, которому она его научила, – а что-то подлинное.
Что-то настоящее.
Что-то, чего она никогда не видела по отношению к себе.
Но, боже, как она этого хотела.
Джулия ставит запись с камер видеонаблюдения на паузу, замораживая кадр с его лицом. Это лицо и без того было красивым и не нуждалось в улучшении, но всё остальное в нём она вылепила, словно из глины. Она потратила четыре года на создание генетических модификаций, превративших его тело в оружие, в первого в мире супергероя, – и на обучение, которое превратило сломленного солдата в символ надежды Америки. Она взяла великого человека, которым был Нейт Уитейкер, и сделала из него нечто большее. Нечто выдающееся.
Он идеален. Она сделала его идеальным.
А теперь он смотрит на какую-то девушку так, будто она ему луну с неба достала.
– Воспроизвести заново, – говорит она, и запись начинается снова.
Она просмотрела это уже одиннадцать раз. При каждом просмотре открывается что-то новое: то мимолётное выражение лица, то изменение позы, или то, как расширяются его зрачки и раздуваются ноздри, когда журналистка смеётся. Джулия фиксирует каждую деталь с той клинической точностью, которая сделала её ведущим нейробиологом своего поколения.
Мия Бакстер красива очевидной красотой: тёмные волосы, тепло-карие глаза, выразительные брови и пухлые губы. Джулия снова открывает её досье на втором экране. Королевский колледж Лондона, двойная степень, публикации в различных международных изданиях. Чистая биография. Почти слишком чистая – но, с другой стороны, она привыкла работать с беспринципными людьми.
Однако её беспокоит то, как ведёт себя Авангард.
За годы после его усовершенствования она и раньше видела его с женщинами, с моделями, актрисами, светскими львицами, которые бросались на золотого мальчика Америки. Поначалу он иногда поддавался искушению, в конце концов, у него есть определённые влечения, те самые влечения, которые в «Глобал Динамикс» предпочли бы замять, но он никогда не отвлекался, никогда не позволял никому проникнуть ему под кожу.
До сих пор.
Джулия наблюдает, как он говорит о своей сестре – о сестре, ради всего святого, – и чувствует, как в животе завязывается какой-то узел.
Не ревность. Нет, Джулия Ван Вин не ревнует.
Она мстит.
Её планшет издаёт звуковой сигнал, и на экране появляется имя Марша.
Она подумывает проигнорировать вызов, но Конрад Марш, несмотря на то что во всех измеримых отношениях интеллектуально ей уступает, по-прежнему носит титул генерального директора. Он по-прежнему вхож к совету директоров и обладает всей той властью, которой не заслужил, – и всё это лишь потому, что он был миллиардером из мира технологий, который знал человека, который одолжил деньги тому, кто шантажировал Элрона Мастерса – или так, по крайней мере, ходят слухи.
Политика. Единственная арена, где ума и таланта недостаточно – и в то же время они мало что значат.
Она принимает вызов.
– Конрад, – устало произносит она.
– Приди в мой кабинет, Джулия, – его лицо заполняет экран: острые черты, крашеные чёрные волосы и белые виниры. – Нужно обсудить наш актив.
«Наш актив». Как будто он имеет какое-то отношение к созданию Авангарда. Он просто явился потом и забрал всю славу.
– Буду через десять минут, – говорит Джулия и завершает вызов.
Кабинет Конрада Марша – полная противоположность кабинету Джулии: жёсткое сочетание стекла и хрома, пропитанное токсичной маскулинностью. Он создан, чтобы запугивать, а не вдохновлять. Точнее, он скорее усыпляет.
Когда Джулия входит, Марш стоит у окна, заложив руки за спину, и изображает из себя провидца – прямо как в кино. Джулия на это не ведётся.
– Я видел запись из закусочной, – говорит он, не оборачиваясь. – С журналисткой.
– Мия Бакстер, – уточняет Джулия, уже чувствуя необходимость защищаться. – Ты же знаешь, мы все одобрили её кандидатуру.
– Мне это известно. Я хочу знать, почему наш актив стоимостью в миллиард долларов делится детскими травмами с какой-то британской репортёршей за молочными коктейлями с шоколадом. – Он поворачивается к ней, стиснув челюсти; его красивое лицо искажается. – Он говорил о своей сестре, Джулия. Этого нет ни в одном утверждённом для прессы списке тезисов.
– Да, – соглашается Джулия, усаживаясь в одно из неудобных кресел, напоминающих орудие пыток. – Этого там нет.
– Тогда объясни мне, как это произошло. Ты уверяла, что он управляем.
«Управляем». Как будто Авангард собака на поводке.
– Он управляем, – ровно отвечает Джулия. – То, что ты видишь, – незначительное отклонение. Он формирует привязанность. Такое иногда случается. Психологический шаблон, на котором мы его строили, включал сильные инстинкты привязанности и защитные импульсы. Именно это сделало его эффективным солдатом и идеальным кандидатом для программы, – она делает паузу. – Эти инстинкты не исчезают просто потому, что он «окончил обучение». Они адаптируются, находят новые цели.
– И эта журналистка – его новая цель?
– Похоже на то, хотя я подозреваю, что дело скорее в новизне, чем в чём-то подлинном. У него было мало возможностей для значимых связей. Мы намеренно держали его в изоляции, – Джулия позволяет себе едва заметную улыбку. – Он просто реагирует на первого человека, который относится к нему не как к продукту.
– Какие у нас варианты? – спрашивает Марш.
– Я поговорю с ним. Напомню ему о приоритетах. О его обязанностях, – Джулия старается, чтобы её голос звучал легко и беззаботно. – Он хорошо реагирует на прямое руководство.
– А если это не сработает?
Джулия встречается с ним взглядом.
– Тогда у нас есть запасные варианты. Нейронный имплант, который мы установили во время последнего усовершенствования, нужен не только для мониторинга его жизненных показателей. Если он когда-нибудь действительно выйдет из-под контроля, станет угрозой, – мы сможем активировать аварийный механизм, запустить отключение.
– Мы никогда этого не делали. Ты даже не знаешь, сработает ли это.
– Тогда мы доработаем его ещё немного, – она пренебрежительно машет рукой. – Но до этого ещё далеко. Он просто отвлёкся, а не предавал нас.
Плечи Марша слегка расслабляются. Ему нравится мысль о «кнопке уничтожения». Это заставляет его чувствовать себя могущественным – как будто у него и так недостаточно власти.
– Разберись с этим, – говорит он. – Я хочу, чтобы он вернулся к утверждённому сценарию.
– Конечно, – Джулия встаёт, поправляя пиджак. – К утру отчёт будет у тебя на столе.
Она уже почти у двери, когда Марш снова подаёт голос:
– Эта журналистка… Мне стоит о ней беспокоиться?
Джулия обдумывает вопрос. В Мие есть что-то такое, что тихо тревожит её, но она никак не может понять, что именно.
– Я изучаю этот вопрос, – отвечает она. – Но пока давай сосредоточимся на том, что мы можем контролировать.
В этот час в лабораториях на нижних уровнях тихо. Джулия идёт по стерильным коридорам в одиночестве – стук её каблуков отдаётся эхом от бетонных стен, – пока она не добирается до помещения, которое про себя называет «своей капеллой».
Одну стену занимает станция мониторинга: экраны показывают местоположение Авангарда, его жизненные показатели, нейронную активность в режиме реального времени. Сейчас она видит мигающую точку на карте Манхэттена, в данный момент находящуюся в его пентхаусе. Частота сердечных сокращений повышена. Уровень дофамина выше базового.
Он думает о ней. Она уверенна в этом.
Назойливая журналистка.
Джулия открывает карту его эмоций, наблюдая, как пульсируют и меняются нейронные паттерны. Технология ещё довольно новая и не всегда надёжная, но сейчас заметен новый кластер активности – яркий и настойчивый, сосредоточенный вокруг центров памяти, которые она знает досконально. Привязанность. Влечение. Начало того, что может стать проблемой, если оставить без контроля.
Она не хочет рисковать, но и не хочет сбрасывать это со счетов. Конечно, она могла бы вмешаться напрямую: вызвать его на плановую калибровку, скорректировать нейрохимию так, чтобы Мия Бакстер стала не более чем лёгким любопытством. Она уже делала так раньше – в самом начале был куратор, который слишком сблизился с объектом. Эту проблему быстро устранили, причём так, что сам куратор ничего не заподозрил.
Но грубое вмешательство оставляет следы и вызывает у него подозрения.
А подозрительный Авангард – опасный Авангард.
Лучше проявить терпение. Дать ситуации развиваться чуть дольше. Выяснить, чего на самом деле добивается журналистка, и посмотреть, не угаснет ли увлечение Авангарда само собой.
А если нет… что ж, у неё есть варианты.
Джулия касается экрана, одним пальцем обводя контур его нейронного отпечатка. Её творение. Её шедевр. Человек, которым когда-то был Нейт Уитейкер, исчез – погребён под слоями генетических модификаций и психологической обработки.
То, что осталось, – это Авангард.
И он принадлежит ей.
– В конечном счёте он мой, – шепчет она в пустоту комнаты. – Я его создала.
Она снова открывает досье на Мию, вглядываясь в фотографию. Такая красивая и молодая.
Но такая недолговечная.
Что бы ни задумала эта женщина, что бы она ни затевала, если она считает, что нашла в Авангарде что-то особенное, это не продлится долго. Это не может продлиться долго. Потому что в конечном счёте нити управления в руках Джулии. Они всегда были у неё.
Она закрывает досье и приглушает экраны, оставив лишь мигающую точку, отмечающую местоположение Авангарда, мягко пульсирующую в темноте.
Она будет наблюдать. Она всегда наблюдает.
И когда придёт время напомнить ему, кому он принадлежит, она будет готова.
ГЛАВА 12
АВАНГАРД
Не помню, когда в последний раз в моём пентхаусе была женщина. Либо это была одна из ведущих утреннего шоу – мы снимали сюжет про знаменитые пентхаусы, – либо тот случай, когда я рано вернулся с мероприятия и застал уборщицу Сильвию, напугав её до полусмерти. В любом случае это было давно.
А теперь здесь Мия – я забрал её сегодня утром, чтобы продолжить интервью. Ей нужно было место без наблюдателей, без кураторов, и я понял, что это едва ли не единственное место, где мы можем побыть в полной приватности. Дэнни, разумеется, дежурит на крыше сверху, но, к счастью, он останется там и не будет нам мешать.
– Ну? – спрашиваю я, внезапно поняв, что мне важно её мнение о моём не таком уж скромном жилище.
Я наблюдаю, как Мия ходит по гостиной, её пальцы скользят по спинке кожаного дивана, глаза подмечают каждую деталь.
– Здесь очень… – она замолкает, подбирая слово, – чисто.
– Ты говоришь так, будто это оскорбление.
– Вовсе нет.
– Ну, у меня есть уборщица.
Она поворачивается ко мне, на губах играет усмешка:
– Здесь не чувствуется, что кто-то живёт. Выглядит как выставочный зал. Или отель.
Она не ошибается. Я здесь уже два года, а квартира по-прежнему кажется чужой, будто я просто проездом, жду, пока кто-нибудь скажет мне, где я на самом деле живу. То, что я действительно смогу назвать домом.
Не уверен, что такое место для меня когда-нибудь появится.
– Я редко бываю дома, – говорю я. – Занят спасением мира и всё такое.
– М-м-м, – звучит не слишком убедительно. – Ты сам себе это говоришь?
– Это правда.
– Одна из правд, – она подходит к окнам; послеполуденный свет отражает тонкие золотистые пряди в её тёмных волосах. Сегодня на ней джинсы, которые потрясающе подчёркивают её фигуру, и мягкий свитер, который всё норовит соскользнуть с плеча, обнажая кружевную бретельку бюстгальтера – это сводит меня с ума. – У тебя может быть больше одной правды. У большинства людей так и есть.
Мне нечего на это ответить, поэтому я направляюсь на кухню:
– Проголодалась? Приняла таблетки от непереносимости лактозы? Я готовлю потрясающий сэндвич с сыром.
– Потрясающий сэндвич с сыром, – замечает она с усмешкой. Она следует за мной и прислоняется к стойке, скрестив руки. – Супергерой Америки, бог домашнего очага.
– Не суди, пока не попробуешь, дорогая, – я достаю хлеб, масло, сыр, майонез и банку маринованных халапеньо, которую держу в глубине холодильника. – Это мой фирменный рецепт. Секретный семейный.
– У твоей семьи был секретный рецепт сэндвичей с сыром?
– Ну, у меня был. Секретный рецепт всего, – я начинаю намазывать масло на хлеб, и привычные движения как-то успокаивают что-то внутри груди. – Когда ты беден, учишься выжимать из еды максимум. Моя мама не особо умела готовить, даже когда была трезвой, а это случалось нечасто, так что мне приходилось разбираться самому.
Мия на мгновение замолкает. Когда я поднимаю глаза, она смотрит на меня с выражением, которое я не могу разгадать.
– Значит, ты готовил для Эммы.
– Да, – произносить её имя по-прежнему тяжело, но теперь уже лучше. – Она обожала сэндвич с сыром. Любила есть его с томатным супом, но мы не всегда могли позволить себе и то и другое, так что иногда обходились просто сэндвичем. Зато у нас всегда росли халапеньо в огороде, а сыр стоил дёшево. А на десерт…
Я замолкаю – воспоминание застаёт меня врасплох. Эмма за кухонным столом, ей пять лет, она болтает ногами, потому что они ещё не достают до пола, а лицо светится, когда я ставлю перед ней тарелку.
– Тост с корицей, – заканчиваю я, возвращаясь в настоящее. – Хлеб с маслом, посыпанный корицей и сахаром. Быстро, дёшево и просто. Она считала это лучшей едой на свете.
– Как мило.
– Да, мило. Но тогда это было выживание, – я выкладываю на сыр больше халапеньо, чем обычно, хочу проверить, выдержит ли она остроту. – Мама в это время обычно спала на диване или в спальне. Папа был бог знает где – наверное, в сарае или просто скитался где-то, не желая возвращаться домой. А Эмма была голодна, так что я готовил.
Я прижимаю половинки сэндвича друг к другу и кладу его на раскалённую сковороду. Масло шипит, а запах расплавленного сыра наполняет кухню.
– Сколько тебе было лет? – тихо спрашивает Мия.
– Когда я начал готовить? Восемь, может, девять. К десяти у меня уже был целый сборник рецептов: сэндвич с сыром, яичница, макароны с сыром из коробки, если мы решали побаловать себя. И куча домашнего острого соуса к этому всему, – я переворачиваю сэндвич, проверяя, достаточно ли золотистая корочка снизу. – Эмма всегда говорила, что мне нужно открыть ресторан. «Закусочная Нейта». Она всё продумала: меню, оформление, место, где он будет находиться.
– И где же? – спрашивает она, запивая таблетку от непереносимости лактозы минеральной водой из бутылки, которую я для неё открыл.
– На Главной улице в Ливингстоне, прямо рядом с хозяйственным магазином, – я невольно улыбаюсь. Ностальгия порой действует как наркотик. – Она говорила, что он должен быть в таком месте, куда люди могут дойти пешком, потому что не у всех есть машины. Она всегда думала о таких вещах. О других людях. О планете.
Сэндвич готов. Я перекладываю его на тарелку, разрезаю по диагонали – единственно верный способ – и пододвигаю к ней через стойку.
– Ешь, – говорю я. – А потом скажи, что я не кулинарный гений.
Она берёт половину сэндвича и откусывает. Глаза тут же расширяются, и я наблюдаю, как она жуёт, ожидая, когда даст о себе знать халапеньо.
Вот оно.
– О боже мой, – говорит она, обмахивая рот рукой. – Это…
– Слишком остро?
– Нет, – она откусывает ещё раз, на этот раз побольше. – Невероятно. Что это вообще такое?
Я стараюсь не улыбаться слишком самодовольно.
– Говорил же. Секретный семейный рецепт.
– Не может быть, чтобы это был просто сэндвич, – она уже почти съела первый тост, и от этого зрелища что-то тёплое разливается у меня в груди. – В чём твой секрет?
– Снаружи – масло, внутри – майонез. И халапеньо должны быть маринованными, а не свежими. Свежие слишком острые. Маринованные более мягкие и с легкой сладостью.
– Майонез внутри, – повторяет она. – Это отвратительно и гениально.
– История моей жизни.
Она доедает первую половину и тянется за второй, а я вдруг понимаю, что просто стою и смотрю, как она ест, – прямо как какой-то маньяк. Я делаю себе ещё один сэндвич – скорее чтобы занять руки, чем из-за голода. Эта домашняя обстановка – мы вдвоем на моей кухне, солнечный свет, льющийся из окон, запах масла и сыра – кажется опасной, как будто я могу к этому привыкнуть.
А этого допустить нельзя.
– Итак, – говорит Мия, слизывая сыр с большого пальца таким движением, от которого у меня дергается член, – продолжим интервью? Или ты собираешься кормить меня, пока я не забуду, зачем сюда пришла?
– Собственно, в этом и был план. Смерть от тоста с сыром. Очень медленная, очень вкусная.
– Мрачновато. Мне нравится, – она достаёт планшет и кладёт его на стойку, касаясь экрана, чтобы открыть свои заметки. – На чём мы остановились? Кажется, ты как раз собирался рассказать мне все свои самые глубокие и тёмные секреты.
– О, я собирался?
– Да. Просто ещё не знал об этом.
Я переворачиваю свой сэндвич, чтобы потянуть время.
– Что ты хочешь узнать?
– Чем ты занимаешься, когда не спасаешь мир? Когда нет кризиса, нет выступлений перед прессой, и доктор Джулия Ван Вин не дышит тебе в затылок?
– Этим, – я неопределённо обвожу рукой пентхаус. – Прихожу сюда. Существую. Иногда смотрю телевизор.
– Что смотришь?
– Всё подряд. В основном старые фильмы. Такие, какие сейчас уже не снимают.
– Например? «Железный человек»?
– Например, «Касабланка». «Мальтийский сокол». Всё с Богартом.
– А, древние фильмы. Поняла.
Я перекладываю сэндвич на тарелку, но не приступаю к еде.
– Эмма пристрастила меня к ним. У неё была теория, что старые фильмы лучше, потому что людям приходилось по-настоящему разговаривать друг с другом. Никаких взрывов, никаких генераций, никакого ИИ – только диалоги и химия. Можно было рассказать всю нужную историю всего с двумя людьми в комнате.
– Звучит умно.
– Она была самым умным человеком из всех, кого я знал, – говорю я ей. – Умнее меня, это уж точно. Она могла бы добиться чего угодно, стать кем угодно.
– Но выбрала активизм.
– Она выбрала не оставаться равнодушной, – я встречаюсь взглядом с Мией через стойку. – Именно это её и погубило. Слишком сильно заботилась о людях, которым было на неё наплевать.
Наступившая тишина тяжёлая, наполненная тем, что я не знаю, как выразить словами. Снова я чувствую, будто сказал слишком много. Мия откладывает планшет, выражение её лица смягчается – от этого у меня словно сердце наполняется водой.
– Мне жаль, – говорит она. – Из-за того, что с ней случилось. Из-за всего этого.
– Да, – я отвожу взгляд, смотрю в окно на раскинувшийся внизу город, на то, как жизнь продолжается. – Мне тоже.
Она собирается сказать что-то ещё – я вижу, как слова формируются у неё на губах, – но тут мои часы вибрируют.
Нет. Только не сейчас.
Я бросаю взгляд на экран. Экстренное оповещение: идёт ограбление. Музей современного искусства (МСИ). Вооружённые подозреваемые, заложники среди гражданских.
Чёрт.
– Мне нужно идти, – говорю я, уже направляясь в спальню.
– Что? Сейчас?
– Вооружённое ограбление в MСИ. Заложники, – я подбегаю к шкафу в спальне и хватаю свой костюм. Вопреки распространённому мнению, в подобных экстренных ситуациях я надеваю его поверх обычной одежды, чтобы сэкономить время. Нанотехнологии в ткани позволяют ему облечь рубашку и джинсы, словно вторая кожа, – привычно и одновременно удушающе. – Я оповещу Дэнни. Он отвезёт тебя домой через минуту.
– Нейт…
Я замираю. Она никогда раньше не называла меня так. Только «Авангард», как и все остальные.
– Будь осторожен, – тихо говорит она.
Что-то сжимается у меня в груди. Мне хочется пересечь комнату, взять её лицо в ладони и целовать до тех пор, пока мы оба не перестанем дышать.
Но это слишком много, слишком рано для того, кем мы являемся друг для друга.
Потому что она всего лишь журналистка, выполняющая свою работу.
Поэтому я просто киваю, открываю стеклянные двери, выхожу на балкон и взлетаю в небо.
Через минуту я прибываю в Музей современного искусства – там царит хаос.
Трое вооружённых преступников в масках, у каждого оружие, похожее на армейское. Они согнали десяток заложников в крыло Тэнг, а полиция Нью-Йорка тем временем оцепила здание снаружи – но у них меньше оружия и слабее позиции в переговорах, и они это понимают.
Я не трачу время, чтобы зайти через главный вход.
Проламываю стеклянный потолок и обрушиваюсь в центр галереи, словно кошмар в чёрном. Осколки разлетаются во все стороны, воют сигнализации.
Первый преступник даже не успевает заметить моего приближения. Я бью его с такой силой, что, кажется, ломаю рёбра, ловлю его оружие до того, как оно упадёт на пол и сжимаю в кулаке – оно ломается.
Второй успевает выстрелить, пуля безвредно отскакивает от кевлара на моей груди, прежде чем я швыряю его в витрину. Стекло разлетается на куски. Визжат новые сигналы тревоги.
Третий хватает заложницу – молодую женщину лет двадцати, по лицу которой текут слёзы, – и приставляет пистолет к её виску.
– Отойди, Авангард! – орёт он. – Я сделаю это, клянусь богом…
Я двигаюсь быстрее, чем он успевает отследить. В один момент я в десяти футах от него, в следующий – уже держу его запястье в руке, сжимаю, пока кости не начинают хрустеть, а затем ломаются, и он с воплем роняет оружие. Заложница, рыдая, отползает в сторону. Я позволяю тьме внутри себя выйти наружу ровно настолько, чтобы насладиться страхом в его глазах, прежде чем вырубить его ударом локтя.
Всё это занимает меньше девяноста секунд.
Оставляю зачистку полицейским и лечу домой. На моих перчатках кровь, а в груди пустота. Адреналин уже сходит на нет, оставляя после себя привычную опустошённость, которая всегда следует за насилием. Напоминание о том, для чего я создан. В чём я исключительно хорош.
Ломать вещи.
Причинять людям боль.
Быть оружием.
Когда я возвращаюсь, в пентхаусе темно. Мия ушла – должно быть, Дэнни отвёз её в отель, – и тишина давит со всех сторон. Я снимаю костюм и одежду, бросаю их кучей на полу в ванной и захожу в душ.
Вода обжигающе горячая. Я позволяю ей бить по плечам и спине, смывая пот и следы драки. Я должен чувствовать удовлетворение: я спас заложников, остановил плохих парней, выполнил свою работу. Ура!
Но вместо этого я ощущаю пустоту и беспокойство. Словно что-то ползает под кожей – и я не могу до этого дотянуться.
А под всем этим – её лицо.
Мия. Слизывает сыр с пальца. Оголённое плечо там, где соскользнул свитер. То, как она произнесла моё имя – «Нейт», – словно оно что-то значило. Словно я был человеком, а не продуктом.
Словно она действительно меня знала. Более того – я хотел, чтобы она меня знала.
Моя рука двигается сама по себе, скользит вниз по животу и сжимает член. Я уже возбуждён, что чертовски странно, учитывая, что я недавно избил до полусмерти троих людей. Но в этом вся суть тьмы – она не делает различий. Насилие и желание сплелись воедино, это две стороны одной медали.
Я упираюсь одной рукой в кафель и начинаю двигать рукой, позволяя мыслям течь туда, куда им вздумается.
Мия Бакстер на коленях, её темные глаза смотрят на меня снизу вверх в ожидании приказа. Я бы сжал в кулаке её прелестные волосы и тянул до тех пор, пока её голова не откинулась бы назад. Она бы открыла рот без лишних слов, потому что знала бы. Она бы понимала, что мне нужно. Она бы желала этого не меньше моего.
Я двигаюсь быстрее, моё дыхание становится тяжелым и рваным.
Я думаю о том, как перегнул бы её через кухонную стойку – прямо там, где она стояла и ела тот сэндвич, – спустил бы её джинсы до самых бедер и взял бы её жестко, без предупреждения. Она бы ахнула от неожиданности, а может, от легкого испуга или даже боли, но приняла бы это. Она бы приняла всё, что я ей дал, потому что она не хрупкая, её не сломать – в отличие от всех остальных и всего остального.
