Текст книги "Авангард (ЛП)"

Автор книги: Карина Халле

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 30 страниц)

– Позвольте быть с вами откровенной, – понижает она голос. Шум вечеринки словно стихает, будто мы оказались в собственном изолированном пространстве. – Авангард дал десятки интервью. Сотни, если считать пустую болтовню. Он появлялся в утренних шоу, на подкастах, в ночных программах, где ведущие спрашивали его, какая у него любимая еда и есть ли у него девушка. Иногда его даже заставляли петь в караоке. Но ничего из этого не было по-настоящему. Ничто не показало, кто он на самом деле.

Я хмурюсь.

– И вы хотите, чтобы это изменилось?

– Я хочу понять, способны ли вы разглядеть то, что скрыто под поверхностью, – её взгляд становится острее. – Потому что я наблюдала за вами только что. Вы давили на него. Вы увидели в нём что-то, что заставило вас давить сильнее. Что именно?

Вопрос застаёт меня врасплох. Я вспоминаю, как Авангард сжал челюсть, когда я назвала его собственностью. Мимолётный отблеск чего-то тёмного за его выученной для камер улыбкой. Странное напряжение в плечах, словно он несёт груз, невидимый для остальных.

– Он казался уставшим, – наконец говорю я. – Не физически. Устал играть роль. Как будто так долго носил маску, что уже забыл, кто он под ней.

Ван Вин молчит. Не сказала ли я слишком много? Не слишком ли пристально наблюдала?

Затем она медленно отпивает шампанское – впервые за всё время – и я понимаю, что сейчас прошла некое испытание.

Или провалила его. По ней не поймёшь.

– Пройдёмся, – бросает она, уже двигаясь.

Я следую за ней. Она уводит меня подальше от толпы, в более тихий уголок двора, где тени гуще, а музыка стихает до невнятного шёпота. Рядом зеркальный бассейн, вода тёмная и неподвижная. Я чувствую, как осенний ночной воздух становится всё холоднее с каждым часом, но моя кожа будто горит. Незаметно делаю дыхательные упражнения, знаю, что именно об этос сейчас напоминал бы мне Байо. Впрочем, он молчит, вероятно, опасаясь, что у Ван Вин, как и у Авангарда, сверхчувствительный слух. Не удивлюсь, если она тоже напичкана технологиями, наноботами в кровотоке и прочей научной ерундой.

– «Глобал Динамикс» годами формировали образ Авангарда, – говорит она, понизив голос так, что мне приходится наклониться, дабы расслышать. – Всеамериканский герой. Символ надежды. Это эффективно, это необходимо, но в то же время это ограничивает. В компании есть те, кто считает, что мы создали для него клетку, конечно, позолоченную, но всё же клетку

– И вы в их числе?

Она не отвечает прямо:

– Я создала его, мисс Бакстер. Не в том смысле, о котором пишут таблоиды, я не собирала его в лаборатории, как чудовище Франкенштейна. Но я курировала его усовершенствование. Я формировала то, чем он стал. Я знаю его лучше, чем кто-либо.

В её голосе что-то проскальзывает. Безусловно, собственничество. Но и ещё что-то… похожее на жажду.

Интересно.

– Он поразителен, – продолжает она, и черты её лица смягчаются. – Даже более поразителен, чем я ожидала. Но поразительные вещи нужно понимать. Обществу. Миру. И тем, кто думает, что может его контролировать.

– Например, Конраду Маршу?

Её выражение не меняется, но я замечаю, как чуть сужаются глаза. Задела за живое.

– Мистер Марш генеральный директор. У него свои приоритеты. У меня свои, – она останавливается и поворачивается ко мне лицом. В тусклом свете тени резко очерчивают её лицо.

– Я к тому, мисс Бакстер, что ваш подход меня заинтриговал. Большинство журналистов хотят историю, которую продаёт «Глобал Динамикс». А вы, похоже, ищете что-то другое.

– Я хочу правды, – повторяю я и тут же мысленно морщусь. Звучит уже почти отчаянно. А я и есть отчаянная, в куда большей степени, чем она может представить. Мне нужно это интервью. Мне нужна эта миссия. Иначе меня, скорее всего, до конца карьеры заставят сидеть за столом в углу.

– Да, вы это постоянно повторяете, – уголок её губ приподнимается в лёгкой усмешке. – Вопрос в том, готовы ли вы к тому, о чём говорите.

Я не успеваю ответить, как она достаёт из клатча тонкую чёрную карточку и протягивает её двумя пальцами, словно то ли дар, то ли вызов.

– Мой электронный адрес, – произносит она. – Если вы всерьёз намерены сделать этот материал, отправьте мне письмо с вашим предложением. Его должны одобрить три человека: Авангард, я сама и мистер Марш. Если пройдёте все три этапа, считайте, что получили разрешение.

Я беру карточку.

– Так просто? – не удерживаюсь от вопроса.

– Ничего простого в этом не будет, мисс Бакстер, – она допивает шампанское и ставит пустой бокал на край ближайшего кашпо. – Я даю вам шанс доказать, что вы достойны. А как вы им распорядитесь – зависит только от вас.

Она делает шаг прочь, но вдруг замирает и оборачивается через плечо. Её бледно-серые глаза вспыхивают в свете праздничных гирлянд, становясь почти светящимися.

А затем она исчезает, плавно растворяется в толпе, будто её и не было.

Я остаюсь одна у зеркального бассейна. Чёрная карточка словно тяжелеет в руке. Пытаюсь осознать, что только что произошло.

«Почти у цели, так близко…» – и прочие подобные фразы крутятся в голове.

Я поворачиваюсь к тени, чтобы никто не видел моего лица, и шепчу:

– Байо? Пожалуйста, скажи, что ты всё записал.

– Каждое слово, – подтверждает он. – Звучит многообещающе, но я бы не хотел оказаться с ней в одном лифте.

– Ага, – соглашаюсь я, глядя на карточку и проводя пальцем по тиснёным буквам. – Я тоже.

В другом конце двора я снова замечаю Авангарда. Он по-прежнему в окружении поклонников, по-прежнему улыбается своей безупречной улыбкой. Но на мгновение его взгляд находит мой сквозь толпу. Он не подаёт виду, не кивает, не машет рукой, никак не показывает, что помнит наш разговор.

Но он видит меня. Я знаю, что видит.

И та женщина, которая его создала, тоже видит нас обоих. Я чувствую, как она наблюдает за нами откуда-то из толпы.

Громко вздыхаю, и Байо озвучивает то, о чём я думаю:

– Пора писать это предложение.

ГЛАВА 3

МИЯ

Весь выходной я потратила на подготовку предложения – детального документа с пошаговым описанием моих целей и задач для интервью с Авангардом. Включила образцы прошлых работ, которые могли бы послужить шаблоном, и примеры вопросов. Сначала отправила материал своему начальнику, Роджеру Манку, нужно было получить его одобрение. Бедняга терпеть не может, когда его дёргают в выходные, но он всё-таки прочёл. Потом я отправила документ на электронный адрес, который дала мне Ван Вин.

Теперь понедельник. Я направляюсь на работу и молюсь, чтобы до ежемесячного разбора полётов пришёл хоть какой-то ответ.

Утром в метро толкучка. Люди прижаты друг к другу в этой сугубо британской манере, когда все притворяются, будто не соприкасаются, хотя моя спина прижата к чьей-то руке, а грудь – к спине незнакомой женщины. Я выхожу в районе Воксхолл и иду вдоль Темзы. Осенний ветер пробирает меня до костей, несмотря на кожаную куртку. «Ривер-Хаус» – большое здание в стиле брутализма на южном берегу реки. Все знают, что это МИ-6⁵, хотя вслух об этом говорить не положено. Бронированное стекло, геометрические углы – выглядит как крепость, спроектированная тем, кто хотел, чтобы шпионы чувствовали себя бухгалтерами. Несмотря на внушительный корпоративный фасад, каждый день приходить на работу в это здание – занятие увлекательное.

Но я не работаю в МИ-6 по-настоящему. О, да, я шпион, обученная убийца на службе у правительства – в те дни, когда меня могут призвать. Но для них я – НОС (нелегальный оперативный сотрудник), а значит, меня как бы и нет. Как и никого из моей команды – за исключением босса Роджера, который умудряется балансировать между статусом любимца правительства и изгоя агентства.

Я отмечаюсь на работе совсем в другом месте, на верхнем этаже переоборудованного викторианского склада в Саутуарке. Попасть туда можно только на грузовом лифте, который стонет так, будто вот-вот умрёт, и порой действительно умирает, оставляя тебя запертым внутри на несколько часов, пока не явится вечно дымящий сигаретой техник.

Здесь нет стильных офисов. Вместо них разномастная мебель, батареи, которые гремят, протестуя против лондонской сырости, доски, увешанные фотографиями и переплетённые красной нитью, рядом цифровые голографические экраны. В воздухе вечно стоит запах чая «Эрл Грей» от Табби и подгоревшего тоста от Байо. Место напоминает недофинансированный университетский отдел, смешанный с бабушкиным чердаком – и в этом своя изюминка. Такое помещение никто и никогда не заподозрит в том, что здесь базируются самые «неприметные» оперативники Британии.

Мы – УСО, Управление специальных операций. Нас привлекают, когда МИ-6 нужно что-то сделать, но нельзя оставлять своих отпечатков. Мы – призраки. Подразделение, которого нет ни в одной организационной схеме. Официально первоначальное УСО было расформировано в 1946 году после проведения диверсионных операций в тылу нацистов. Неофициально Роджер Манк возродил его из руин МИ-6 после «Мрачного десятилетия», когда мир стал хаотичнее, а правила – размытее. Мы выполняем задания, которые могут спровоцировать международные инциденты – неважно, провалятся они или, наоборот, пройдут успешно. «Чёрные» операции, миссии вне официальных реестров. В общем, работа, от которой бюрократы нервничают, а политики делают вид, что никогда о нас не слышали. Если МИ-6 – это скальпель, то мы – нож, который держат спрятанным в сапоге, всегда готовы ударить в нужный момент. Но кровь всегда на наших руках, а не на их.

Обычно я заглядываю в штаб-квартиру УСО только на собрания между заданиями. Но последние несколько месяцев я почти каждый проклятый день езжу на метро из своей квартиры в Кеннингтоне до нашего склада. И обречена сидеть за «столом», который на самом деле вовсе не стол, а складная тумбочка у нашей убогой кухоньки, зажатая между хлебницей и стеной.

Примерно неделю назад я вообще не занималась ничем важным. Не курировала агентов в Новом Тайбэе, не помогала Юсуфу в Аммане, не поддерживала Кэт в её расследованиях и даже не наставляла Фиону. Я занималась архивацией. Самой настоящей, мать его, архивацией! И это в 2040 году, при всех наших крутых технологиях, взломанных спутниках и биометрических серьгах. Оказывается, кому-то всё ещё нужно разбирать три десятка лет бумажных документов, которые Манк отказывается оцифровывать, потому что «не доверяет облачному хранилищу». Этот человек руководит чёрными операциями на четырёх континентах, но относится к своему архивному шкафу как к мавзолею.

Конечно, это было наказанием. И по меркам Манка – мягким. Он мог бы полностью отстранить меня, отправить на какой-нибудь богом забытый пост на Внешних Гебридах, жить среди овец и шпионить за пастухом. Вместо этого он держал меня поблизости, загружал бессмысленной работой, давал ровно столько свободы, чтобы я чувствовала натяжение верёвки, но не могла на ней повиснуть. Типичный Манк. Он превращает разочарование в искусство.

И самое обидное – я это заслужила.

Операция «Чёрный лёд» должна была пройти легко. Медовая ловушка⁶ в Минске – если можно так назвать мою специальность. Цель Дмитрий Олков, офицер ФСБ среднего звена. У него были проблемы с азартными играми и слабость к женщинам с большими карими глазами. Ему была известна информация, которая нам требовалась: о вмешательстве России в дела прибалтийских государств. Моя задача заключалась в том, чтобы добыть эти сведения максимально надежным способом.

План был прост – почти изящен, как и положено лучшим планам. Я должна была встретить его в казино, позволить ему думать, что он соблазняет меня, а потом увести в гостиничный номер. Один поцелуй и всё. Четыре минуты судорог, которые сойдут за сердечный приступ. Этот человек пил и курил так, словно нарочно пытался умереть, никто бы не стал задавать вопросов. Я бы тихо ушла, а к тому моменту, когда горничная обнаружила бы его утром, я уже была бы на полпути к Варшаве, с информацией, которую успела бы скопировать с его телефона.

Легко войти. Легко выйти. Ни крови, ни беспорядка, ни дипломатического инцидента.

В этом-то вся суть «медовой ловушки» с убийственным поцелуем. Когда всё срабатывает, это идеально: чисто, без следов. Такое убийство заставляет чувствовать себя не столько убийцей, сколько стихийным бедствием – неизбежным, обезличенным, просто «так сложились обстоятельства». Это история моей жизни, и так далее, и тому подобное.

Но в Минске всё пошло не так.

Наверное, стоит объяснить. Я не похожа на других людей. И я говорю это не из разряда «я не такая, как другие девушки». Я правда никогда не была как все, хотя поняла это только в тринадцать лет. Тогда я поцеловала мальчика по имени Тоби за витриной музейного экспоната и увидела, как он умер ровно за четыре минуты.

Моя мать была учёной в МИ-6 – блестящей, целеустремлённой и глубоко травмированной. То, что со мной происходит, я до сих пор пытаюсь осмыслить. Когда она была моложе – ещё до моего рождения – её захватили во время операции и жестоко надругались. Травма сломала что-то внутри неё, или, может быть, просто обнажила то, что уже было сломано. Так или иначе, она стала одержима мыслью, что её дочь никогда не должна оказаться в такой же беспомощности, как она сама.

Итак, она создала меня. Ещё в утробе, прежде чем я стала чем-то большим, чем скопление клеток, они с моим отцом изменили мою генетику. В основу они положили вид моли «Erasmia Pulchella», которая вырабатывает смертельный токсин как механизм защиты. Они встроили ядовитые железы в мою ДНК с активацией в период полового созревания.

Меня даже назвали в честь этой моли: Эрасмия Ривз. Это была научная забава, понятная только моим родителям.

Яд содержится в моей слюне, а не в коже. Я могу касаться людей, обнимать их, пожимать руки. Но не могу их целовать. Не могу разделить с кем-то напиток, не могу заниматься сексом, и вообще делать сотни мелких интимных вещей, которые обычные люди воспринимают как должное. А если я это сделаю, если моя слюна или, э-э, другие жидкости (кроме пота) попадут в кровоток человека, на слизистые оболочки или даже в маленькую ранку на коже – он умрёт. Судороги, пена изо рта, остановка сердца. Четыре минуты от контакта до клинической смерти.

Противоядия нет. По крайней мере, так говорит мой отец.

Я служу оперативником уже восемь лет и убила больше людей, чем могу сосчитать, – оружием, которое никогда не хотела.

Но я помню каждое имя.

Тоби был первым. Мне было тринадцать, и я даже не знала, кто я такая. Лишь понимала, что без памяти в него влюблена. И когда он отвёл меня в тёмный коридор и поцеловал, мне показалось, будто я умерла и попала в рай.

Только умер он. Он рухнул на пол Королевского музея Британской Колумбии, а я кричала и рыдала, не понимая, что с ним случилось.

Он-то и отправился в рай. А я с тех пор живу в аду.

После этого отец рассказал мне правду. О маме, о том, что она со мной сделала и зачем.

«Она думала, что защищает тебя», – сказал он. «Мы оба так думали».

Не было никакой защиты, только проклятие.

Но вот что важно, когда ты становишься монстром: ты либо позволяешь этому уничтожить себя, либо учишься этим пользоваться.

МИ-6 нашли меня, когда мне было двадцать. Они увидели, кем я могу стать. Идеальным оружием. Медовой ловушкой, которой не нужно бояться сложностей, ведь в тот момент, когда дело доходило до физического контакта, цель уже была мертва.

С момента моего прихода в МИ-6 и до работы в УСО я почти десять лет использовала своё проклятие на службе стране. Я соблазняла торговцев оружием, коррумпированных политиков и мужчин, считавших себя неуязвимыми. Целовала их, смотрела, как гаснет свет в их глазах, и говорила себе, что это справедливость. Или, по крайней мере, необходимость.

И я стала в этом хороша. Возможно, даже слишком. Настолько хороша, что перестала видеть в них людей, начала воспринимать их как цели. Именно к этому стремится каждый агент.

Но всё изменилось с Дмитрием Олковым.

Он не должен был стать особенным. Ему было около пятидесяти, с брюшком, зачёсанными волосами и смехом, похожим на лай тюленя. С ним должно было быть легко. Ещё одно имя в списке, ещё одно тело, смерть которого сойдёт за естественную.

Но у Дмитрия была дочь. Восемнадцать лет, учится на врача в Санкт-Петербурге. Он постоянно о ней говорил, показывал её фото на телефоне, пока мы пили шампанское в его гостиничном номере.

«Она хочет стать хирургом», – сказал он, и его взгляд смягчился. «Представляешь? Моя маленькая девочка будет спасать жизни».

Я должна была поцеловать его тогда, пока он был отвлечён, пока его бдительность ослабла. Так поступил бы хороший оперативник.

Вместо этого я замешкалась.

И из-за этого всё полетело к чертям.

Дмитрий заметил, что что-то не так. Возможно, изменилось выражение моего лица, возможно, я напряглась, до сих пор не знаю, что меня выдало. Но в одно мгновение он перестал быть мишенью. Он снова стал офицером ФСБ, обученным распознавать угрозу, и смотрел на меня так, словно наконец разглядел по-настоящему.

Следующие несколько минут до сих пор словно в тумане. Он рванулся к оружию. Я – к двери. Схватка продолжилась в коридоре, потом на лестничной клетке, потом выплеснулась на улицу. К тому моменту, как я добралась до точки эвакуации, у меня были два треснувших рёбра, сотрясение мозга и целый шлейф свидетелей, способных подтвердить, что я выбегала из отеля, где офицер ФСБ во всё горло кричал о покушении.

Русские не смогли доказать нашу причастность. Я сбросила светлый парик, изменила внешность – след остыл. Но они знали. Манку пришлось ликвидировать активы, на выстраивание которых ушли годы, лишь бы вывезти меня из страны, не спровоцировав международного инцидента.

Дмитрий Олков до сих пор жив. Его дочь по-прежнему учится на врача в Санкт-Петербурге. А я всё никак не могу понять, почему тогда я не смогла просто поцеловать его и покончить с этим?

Думаю, ответ в том, что я сломана. Что-то во мне надломилось, какие-то провода перепутались, и я не знаю, как это починить. Пятнадцать лет я превращала своё проклятие в оружие. А теперь это оружие даёт осечку.

Манк не стал расспрашивать о подробностях. Он лишь посмотрел на меня своими пронзительными глазами, протянул коробку с документами и сказал:

– Возьми перерыв. Приведи мысли в порядок.

Три месяца архивной работы позади, а я до сих пор не уверена, что пришла в себя. Но когда на столе у Манка появилась операция «Авангард» – наблюдение под прикрытием журналиста (а я годами оттачивала эту легенду в свободное время), – я почти умоляла дать мне это задание. Это шанс доказать, что я ещё на что-то гожусь. Шанс поработать головой, а не телом, хотя, если потребуется, тело тоже придётся задействовать.

И вот я здесь, вхожу в дверь склада, чувствуя, как телефон буквально прожигает дыру в кармане. Каждые тридцать секунд проверяю почту, письма всё нет.

Лифт со стоном ползёт на верхний этаж, пару раз зловеще вздрагивает и наконец довозит меня в хаос штаб-квартиры УСО.

Кто-то снова оставил наполовину съеденный круассан на батарее – наверняка Кал, настоящий варвар. Запах подгоревшего тоста подтверждает, что Байо уже на своём посту и, как обычно, виртуозно портит завтрак… Радиаторы гремят, выражая свое утреннее недовольство, а за грязными окнами Темза кажется серой лентой под еще более серым небом.

Дом, милый дом.

– Доброе утро, милая! – окликает меня Табби из-за своего стола. Вернее, не стола, а настоящей крепости, возведённой из чайных чашек, коробок с печеньем, свечей и штабелей документов. От такого зрелища у инспектора по охране труда остановилось бы сердце.

Табита Френч – наша офис-менеджер. Хотя это название едва ли охватывает весь круг её обязанностей. Ей около семидесяти. Седые кудряшки, неизменный жёлтый кардиган, которому можно присвоить почтовый индекс, круглые румяные щёки и тёплые карие глаза – лицо словно с упаковки печенья. Она ко всем обращается «милая» и «дорогуша», раздаёт салфетки и печенье «Hobnobs» с видом бабушки, случайно зашедшей в наш мир из какого-то более доброго измерения.

Именно так она и хочет, чтобы вы о ней думали.

Об этом не говорят вслух, но Табби служила в МИ-6 с 1972-го по 2003-й. Она ставила «медовые ловушки» в Восточном Берлине, когда ещё стояла Стена⁷, – и, скорее всего, именно она придумала половину тех приёмов, которыми я пользуюсь сегодня (разумеется, без смертоносного поцелуя). Ходит слух, что в 80-е она убила куратора КГБ шпилькой для волос в Вене. Табби ни подтверждает, ни опровергает, лишь улыбается и предлагает ещё чашечку чая.

Сейчас она заваривает чай, помнит дни рождения всех сотрудников и порой роняет такие убийственно точные замечания о шпионском ремесле, что даже Манк замолкает и берёт на заметку.

– Доброе утро, Табби, – говорю я, принимая чашку «Эрл Грей» на овсяном молоке, которую она уже успела налить. Табби всегда знает, когда мне это нужно. – Есть новости от…?

– Пока ничего, милая. Но чайник только что вскипел, а переживания не заставят письма прийти быстрее, – она похлопывает меня по руке, на удивление крепкой. – Роджер сказал, ты хорошо поработала над тем предложением. Что бы ни случилось – случится.

Ей-то легко говорить. Не её карьера висит на волоске.

– Ну-ну, – раздаётся голос, разносясь по всей комнате. – Посмотрите-ка, кто решил осчастливить нас своим присутствием. Звезда бала. Или, быть может, гала-ужина?

Кал стоит, прислонившись к косяку кухонной ниши, держа в руке кружку. Его темные кудри искусно ниспадают на лоб, и это наводит на мысль, что он потратил на укладку больше времени, чем готов признать. Каллум Рид наш второй по результативности полевой агент, хотя он бы с этим не согласился, и мог бы сыграть главную роль в исторической драме на канале BBC. У него высокие скулы, задумчивый взгляд и острый подбородок. На нем помятая рубашка в клетку, рукава закатаны до локтей, а на предплечье виднеется бледный шрам, на который я стараюсь не смотреть.

Этот шрам он получил, вытаскивая меня из проваленной операции в Тегеране. Один из целей подобрался слишком близко с ножом, пока Кал его не остановил. Он никогда об этом не упоминает, а я так и не нашла возможности как следует его отблагодарить.

Между нами с Калом немало невысказанного.

– Доброе утро, Кал, – говорю я, стараясь, чтобы голос звучал непринуждённо. – Вижу, ты до сих пор не разобрался, как работает тостер. Вам бы объединиться с Байо.

– А он бы заявил, что тостер – военный преступник, которого надо судить в Гааге. – он отпивает кофе, не отрывая от меня взгляда поверх края кружки. – Ну, рассказывай всё как есть. Общалась с супергероями и звёздами, писала любовные письма злобным корпорациям, которые задумали конец западного мира.

– Это было предложение, а не любовное письмо.

– Это то же самое, если пытаешься соблазнить кого-то, чтобы подобраться поближе.

В его голосе слышится резкость, которая, как я знаю, не имеет никакого отношения к Авангарду.

У нас с Калом есть своя история. Несколько лет назад, после особенно жестокой операции в Марракеше, он признался мне в любви. Это было искреннее, болезненное признание, которое повисло в воздухе, как граната с выдернутым чеком. Мы выпивали, он выпил больше меня, потому что алкоголь на меня почти не действует, и посмотрел на меня своими темными глазами и сказал: «Я знаю, что ты не можешь… знаю про твоё состояние. Но мне всё равно. Мы могли бы найти выход. Я просто хочу быть с тобой».

Я мягко отказала ему, насколько смогла, хотя на самом деле вовсе не мягко, потому что, боже мой, иногда мужчина просто не понимает намёков.

По правде говоря, даже если бы я могла поцеловать его, не убив при этом, я не уверена, что позволила бы себе это. Близость требует доверия, доверие требует уязвимости, а уязвимость в нашей работе может стоить жизни. Я потратила пятнадцать лет на то, чтобы выстроить стены и держать всех на расстоянии вытянутой руки – в моём случае буквально, – и мысль о том, чтобы подпустить кого-то ближе, пугает меня сильнее, чем любой офицер ФСБ с пистолетом, направленным мне в голову.

На первый взгляд, Кал воспринял это нормально. Мы по-прежнему друзья, по-прежнему напарники, когда того требует миссия, по-прежнему способны на непринуждённую болтовню, которая рождается из доверия человеку своей жизни. Но иногда я замечаю, что он смотрит на меня так, словно всё ещё ждёт, что я передумаю.

Я не передумаю.

Не могу.

И мне ненавистно, что я причинила ему боль.

Впрочем, это лучше, чем убить его.

– Учту, – говорю я, проскальзывая мимо него к своему унылому подобию рабочего стола. – Когда мне понадобится совет по соблазнению от мужчины, чья техника флирта словно скопирована прямо из романа Бронте, я дам тебе знать. А пока постарайся не хмуриться так сильно, а то морщины будут.

– Грубиянка, – бросает он мне вслед.

Я устраиваюсь на своём табурете (я отказываюсь называть это креслом, ведь у кресел есть спинки, а это – по сути деревянный гриб, скреплённый изолентой) и замечаю, что Байо отрывается от своей рабочей станции.

Его рабочее место – единственная по-настоящему впечатляющая вещь во всём нашем офисе: три изогнутых монитора, механическая клавиатура, издающая невероятно приятные щёлкающие звуки, и столько мигающих лампочек, что ими можно было бы направлять самолёт на посадку.

Дэниел Бабатунде – для всех, кого он считает друзьями, просто Байо – наш специалист по кибероперациям. Он перевёлся к нам из Центра правительственной связи и остаётся на постоянной основе, ведь он слишком ценен, чтобы его возвращать. Сложен он как регбист, слегка утративший форму, у него коротко подстриженные волосы и доброжелательное выражение лица, которое легко озаряется улыбкой, но когда он серьёзен, то очень серьёзен.

– Есть что-нибудь? – спрашиваю я, не уточняя, что именно.

Он качает головой:

– Пока нет, Мисс Мия. Но люди Ван Вин работают тщательно. Может потребоваться несколько дней, чтобы всё проверить. Слава богу, твоё журналистское прошлое настоящее.

– Это ожидание меня убивает, – вздыхаю я.

– Потому что ты самый нетерпеливый человек в этой комнате. Но если будем давить, это не поможет. Либо они клюнут, либо нет.

– Очень полезно, Байо. Прямо дзен.

– Я стараюсь, как могу, – его дерзкая улыбка сверкает белизной на фоне смуглой кожи.

– Мия.

Мы оба поднимаем глаза. В дверях кабинета стоит Катарина Морозова, скрестив руки на груди, с непроницаемым выражением лица.

Кэт – мой наставник, мой тренер и, в зависимости от обстоятельств, мой самый суровый критик. Она работала в ФСБ, но сбежала во время обострения отношений с Россией и привезла с собой весь свой профессиональный опыт. Она хрупкая и бледная, с коротко стриженными темными волосами и лицом, которое сливается с толпой. Незаметная по замыслу. Запоминающаяся только для тех, кто видел, что она может сделать с помощью удавки и тридцати секунд уединения.

Она научила меня всему, что я знаю о слежке, тайниках, работе с целями, о том, как раствориться в городе и стать кем-то другим. Как жить под вымышленным именем, как человек, которого не существует, и как смириться с тем, что ты призрак.

Хоть она и не признается, но я знаю, что она так и не простила мне ситуацию в Минске, и не уверена, что когда-нибудь простит. Я была её протеже, и подвела её самым впечатляющим образом.

– Манк хочет тебя видеть, – говорит она, в её говоре до сих пор проскальзывет русский акцент, несмотря на пятнадцать лет жизни в Лондоне, хотя она способна при желании полностью это скрыть.

У меня ёкает в животе.

– До брифинга ещё два часа.

– Я сказала «брифинг»? – её тёмные глаза ничего не выдают. – Он хочет видеть тебя. В своём кабинете. Сейчас.

Я краснею и встаю, вытирая вспотевшие ладони о брюки. Байо ободряюще кивает мне. Кал наблюдает за нами из дверного проема кухни, его рука с кружкой застыла на полпути к губам.

Проходя через комнату, я встречаю Фи, она выходит из кладовки, которую мы великодушно называем архивом. У Фионы Чен, самой молодой и новой участницы нашей команды, на щеке пыль, а темные волосы выбились из пучка. У нее тонкие черты лица, из-за которых она выглядит моложе своих двадцати четырех лет, высокие скулы, большие темные глаза, губы, которые постоянно кривятся в легкой улыбке. Неуклюжая и скромная в общении, она пришла на работу сразу после окончания Школы востоковедения и африканистики, обладая даром к языкам и навыками импровизации, которые позволяют ей быстро принимать решения. Это, безусловно, помогло ей на том торжественном мероприятии.

Как и я, Фи обладает особыми способностями. Она тоже была создана моим отцом в рамках программы, о которой я стараюсь не думать. Мы нечасто об этом говорим, но между нами есть взаимопонимание, общая ноша. Она единственная из моих знакомых, кого сделали кем-то, не спросив её мнения.

Когда я прохожу мимо, она ловит мой взгляд и показывает большой палец вверх, но я не могу понять, сарказм это или искренность. Склоняюсь ко второму варианту.

Я дважды стучу в дверь Манка и делаю глубокий вдох.

Ну вот и все.

ГЛАВА 4

МИЯ

Роджер Манк стоит за своим столом. Тёмный силуэт в строгом костюме вырисовывается на фоне серого лондонского света, который пробивается сквозь окно, которое он никогда не открывает. В свои семьдесят он всё ещё производит сильное впечатление, сразу видно, что в молодости он был поистине неотразим. Седые волосы зачёсаны назад, а черты лица словно созданы для того, чтобы чеканить их на монетах. Тэбби любит шутить, что именно Манк послужил прообразом Джеймса Бонда, хотя он родился на несколько десятилетий позже, чем Флеминг выпустил свои книги. И всё-таки, мне кажется, Манк в глубине души немного этим гордится. Он безупречно одевается и правда обожает мартини и быстрые машины.

– Мия, – произносит он моё имя так, будто это утверждение, а не обращение. Я никак не могу понять, что у него на уме, и от этого сердце бьётся ещё сильнее.

– Сэр.

– Закрой дверь.

Я выполняю просьбу, и звуки офиса тут же стихают. Манк жестом указывает на кресло напротив своего стола, оно обито настоящей кожей и, пожалуй, единственное по-настоящему удобное во всём здании. За восемь лет я сидела в нём всего четыре раза: трижды – когда меня хвалили, в четвёртый – после ситуации в Минске.

Я сажусь. Он – нет.

На его столе стоит фотография, где он пожимает руки двум разным премьер-министрам. Рядом снимок его жены Сельмы и сына подростка Тео. Мне потребовалось несколько лет, прежде чем я набралась смелости спросить, кто они: Манк ни разу не упоминал, что женат, что у него есть ребёнок, что у него вообще есть семья. Он и сейчас почти о них не говорит – вероятно, старая привычка, выработанная за годы работы «призраком».