Текст книги "Авангард (ЛП)"

Автор книги: Карина Халле

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 30 страниц)

– Звучит… – я ищу безобидное слово, – …инвазивно.

– Прогресс часто таков, – она направляется к двери, очевидно, закончив осмотр этой комнаты. – Идёмте дальше. Есть ещё что посмотреть.

Я следую за ней обратно в коридор, мысли несутся вскачь. Регулярная калибровка. Под седацией. Нестабильные когнитивные функции. Могут ли они каким-то образом… контролировать его? Он об этом знает? Кажется, он уверен, что обладает автономией, но насколько он вообще в курсе того, что с ним делают?

Следующая лаборатория больше и светлее, заполнена оборудованием, часть которого я не узнаю, а часть – узнаю: стеклянные резервуары с вязкой жидкостью, роботизированные манипуляторы, выполняющие тонкие операции, экраны, на которых видно, как клеточные структуры делятся и размножаются.

– Наше подразделение синтетической биологии, – объявляет Джулия, и в её голосе звучит нотка гордости. – Вот где происходит настоящее волшебство.

Она ведёт меня мимо рядов резервуаров, в каждом из которых находится что-то органическое и тревожное: отрезок мышечного волокна, подвешенный в геле; нечто похожее на участок кожи, растущий на каркасе; пульсирующая масса, которая, возможно, является сердечной тканью, – всё это вызывает отвращение. Я невольно чувствую подступающую тошноту.

– Когда Авангард получает ранения, а это случается чаще, чем известно прессе, мы можем восстанавливать его на клеточном уровне, – объясняет Джулия. – Он, без сомнения, быстро заживает, но со временем травмы могут накапливаться. Здесь мы можем выращивать замещающие ткани, идеально соответствующие его генетическому профилю: кожу, кости, мышцы. Всё, что может произвести человеческое тело, мы можем воспроизвести и улучшить.

– Э-э, а откуда вы берёте исходный генетический материал? – спрашиваю я, стараясь сохранить нейтральный тон, хотя по спине пробегает холодок.

– Из разных источников. В основном – добровольцы, – она останавливается у одного из резервуаров, наблюдая, как что-то розовое и блестящее пульсирует искусственной жизнью. – Программа улучшений требует значительного объёма биологических данных: образцов тканей, генетических профилей. Чем разнообразнее наша база данных, тем эффективнее будут наши методы лечения.

Добровольцы. Я вспоминаю Козлова на гала-вечере, пожимающего руку Мэттью Уэббу. Вспоминаю файлы «Прометея» и ужасающие показатели неудач. Вспоминаю беженцев и мигрантов – людей, достаточно отчаявшихся, чтобы подписать что угодно ради шанса на лучшую жизнь, потому что им сказали: в США теперь всё будет лучше.

– Должно быть, это требует немалых усилий по набору добровольцев, – осторожно говорю я.

– Да, – её глаза встречаются с моими, слегка сузившись. – У нас есть партнёрства с различными организациями по всему миру: медицинскими учреждениями, исследовательскими институтами, иммиграционными службами.

Иммиграционные службы…

– Продолжим? – Джулия жестом указывает на другую дверь. – Самое интересное я оставила напоследок.

Последняя комната – самая большая из всех: круглое помещение, уставленное экранами, десятками экранов, на которых мелькают потоки данных, едва поддающиеся осмыслению. Прокручиваются цифры, колеблются графики, сменяются изображения – а в центре всего этого возвышается массивный голографический дисплей. На нём, подсвеченный синим светом, медленно вращается силуэт человеческого тела.

Мне требуется мгновение, чтобы узнать эту фигуру.

Авангард.

– Наш центр биометрического мониторинга, – говорит Джулия, и теперь в её голосе безошибочно слышится гордость. – Отсюда мы можем отслеживать наши улучшенные активы в любой точке мира. Каждый показатель жизнедеятельности. Каждое движение. Каждое колебание их физического и психологического состояния.

– Активы? – переспрашиваю я. – Во множественном числе?

– Ну, с Парагоном получается двое, – отвечает она.

Я подхожу ближе к голографическому дисплею, наблюдая, как вокруг вращающейся фигуры Авангарда каскадом стекают данные. Частота сердечных сокращений: 58 уд./мин. Артериальное давление: 118/76. Есть показатели уровня кортизола, адреналина, тестостерона. Паттерны мозговой активности, которых я не понимаю, – они пульсируют и перетекают, словно погодные системы над его черепом. Это странно красиво и в то же время пугающе.

– Всё это поступает с его часов? – спрашиваю я. Мои смарт-часы на такое точно не способны.

– Часы – лишь часть системы, – Джулия встаёт рядом со мной, и её отражение призрачно мерцает над синей фигурой Авангарда. – Это весьма сложное устройство. Оно отслеживает показатели жизнедеятельности, местоположение, даже измеряет эмоциональное состояние через гальваническую реакцию кожи и вариабельность сердечного ритма.

Я вглядываюсь в потоки данных внимательнее. Циклы сна. Фазы быстрого сна. Колебания гормонов во время сновидений. Зафиксированные и проанализированные микровыражения.

– Часы могут рассказать вам, что ему снится?

– Вы смотрите на технологию будущего, но уже сегодня, – отвечает она.

Но Джулия не вдаётся в подробности, не объясняет, как именно наручные часы могут передавать такие данные, какие я вижу на экранах: паттерны мозговой активности или эмоциональную карту, выходящую далеко за пределы сердечного ритма и кожной реакции. Данные слишком подробные, слишком интимные. Такую информацию можно получить, только находясь внутри чьего-то тела.

Я вспоминаю кресло из первой комнаты. Ежемесячные калибровки.

«А что, если они вложили в него что-то, о чём он не знает?»

– Это… информативно, – с трудом выдавливаю я. Я-то говорила, что не хочу оставаться наедине с Авангардом, но теперь мне бы очень пригодились несколько неофициальных бесед.

– Мы защищаем свои инвестиции, – Джулия отворачивается от дисплея, её взгляд находит мой – с тревожащей интенсивностью. – Авангард представляет миллиарды долларов, вложенных в исследования и разработки, не говоря уже о надеждах и мечтах нации, всё ещё восстанавливающейся после самого тёмного десятилетия. Мы очень серьёзно относимся к его благополучию.

– Вижу.

– Правда видите? – она делает шаг ближе, но я не отступаю. – Потому что я хочу предельно чётко дать понять, мисс Бакстер: то, что вы здесь видите, – это то, что требуется, чтобы поддерживать Авангарда в рабочем состоянии, в безопасности и в здравом уме. – Она делает паузу, давая каждому слову осесть. – Именно поэтому я вам показываю. Без «Глобал Динамикс», без меня он бы деградировал. Улучшения обратились бы против него. Человек, у которого вы берёте интервью, перестал бы существовать.

Я с трудом сглатываю.

– Звучит как огромная ответственность.

– Так и есть. И я отношусь к ней очень серьёзно. – Её глаза буквально сверлят меня. – Вот почему меня беспокоят отвлекающие факторы – вещи, которые могут помешать его графику обслуживания или его концентрации, его лояльности к программе, которая поддерживает его жизнь. Его лояльности к стране.

И вот оно. Настоящая причина этой экскурсии.

– Вы беспокоитесь из-за меня, – говорю я.

– Я беспокоюсь за свой актив. Нейт склонен увлекаться, зацикливаться на вещах – на людях, – которые привлекают его внимание. Это изъян в его психологии, который мы пытались исправить, но некоторые вещи калибровать сложнее, чем другие. Возможно, это идёт из детства, может, что-то сместилось во время активной службы или после смерти его сестры, а может, это часть платы за то, чтобы быть генетически улучшенным суперсолдатом. В любом случае это есть, и вы… активизируете это.

Я пожимаю плечом, разводя руками:

– Я просто пишу статью.

– Просто? Потому что с моей точки зрения это выглядит как нечто большее. И я должна сказать вам, мисс Бакстер, что это было бы ошибкой. Для вас обоих.

Я сужаю глаза:

– Это угроза?

– Нет. Это контекст, – она улыбается ярко и холодно. – Я показала вам, что мы здесь делаем, что нам нужно делать, чтобы держать его в стабильном и боеготовом состоянии. Чего я вам не показала, так это того, что происходит, когда эти системы дают сбой, когда улучшенный актив становится неуправляемым.

Она даёт этой мысли повиснуть в воздухе.

– Считайте это профессиональной любезностью, – продолжает она, – Как женщина женщине. Нейт обаятелен. Он красив. Он не просто сложён как бог – он наделён силой бога. Он может быть сокрушительно внимательным, когда захочет. Но он не обычный мужчина, и никогда им не будет. Что бы вы ни думали о том, что происходит между вами, что бы вы ни почувствовали, когда он поцеловал вас прошлой ночью…

Кровь стынет у меня в жилах. Значит, она знает.

– …это не настоящее. Это программирование. Реакции дофамина, которые мы встроили в него, чтобы облегчить связь с кураторами и другими активами. Вы не особенны для него, мисс Бакстер. Скажем так, вы просто активируете нужные рецепторы.

Я не знаю, что сказать. Не могу понять, говорит ли она правду, пытается мной манипулировать – или и то и другое сразу.

– Мне пора идти, – с трудом выдавливаю я, чувствуя, как сдавило лёгкие. – Нужно подготовиться к другим интервью.

– Конечно, – улыбка Джулии безмятежна, тон лёгкий, будто мы обсуждали погоду. – Кевин проводит вас. И, мисс Бакстер?

Я замираю у двери, гадая, какую ещё гадость она собирается мне бросить вслед.

– Помните то, что я показала вам сегодня. Кресло. Мониторы. Системы, поддерживающие его стабильность. Я потратила годы, создавая Авангарда таким, какой он есть. Я не позволю никому – никому – разрушить эту работу. Профессиональная любезность.

Я долго выдерживаю её взгляд, затем коротко киваю и выхожу.

Кевин тут же возникает рядом, чтобы проводить меня обратно в лобби, ведя непринуждённую светскую беседу, на которую я отвечаю на автопилоте. Мои мысли – о кресле с фиксаторами и электродами, о резервуарах с растущими тканями, об экранах, отслеживающих каждый удар сердца Авангарда и каждое колебание его мозга.

О данных, слишком подробных, чтобы поступать только с часов.

Что они в него вложили? Знает ли он об этом?

А если я скажу ему… если озвучу свои подозрения… что тогда произойдёт?

ГЛАВА 19

МИЯ

Я выхожу из «Глобал Динамикс» на яркий дневной свет, щурюсь от солнца и чувствую себя так, будто только что сбежала из подземного бункера, превращённого в камеру пыток.

В кармане вибрирует телефон, я достаю его.

| Как прошла экскурсия? Показала ли она тебе кресло?

Нейт. Я смотрю на сообщение, сердце бешено колотится. Он знает про кресло. Конечно, знает – он сидит в нём каждый месяц. Но знает ли он обо всём остальном? О слежке, выходящей за пределы его часов?

Я всё ещё решаю, что ответить, когда перед мной у обочины плавно останавливается его элегантный парящий автомобиль. Окно бесшумно опускается, обнажая знакомое лицо.

– Мисс Бакстер, – Дэнни ухмыляется с водительского сиденья. – Подвезти?

Я оглядываюсь на башню «Глобал Динамикс», потом на машину.

– Это Авангард вас прислал?

– Он, возможно, упоминал, что вы примерно сейчас закончите, – ухмылка Дэнни становится шире. – Сказал, что вас, наверное, нужно спасти из корпоративного чистилища.

«Не садись в машину. Вернись в отель. Проведи интервью в публичном месте. Будь профессиональна».

Профессионально. Холодно. Как агент.

Но мои ноги уже сами идут к машине, рука тянется к ручке двери.

– Куда едем? – спрашиваю я, усаживаясь на заднее сиденье.

– А вы как думаете?

Машина плавно поднимается в небо, и на этот раз я не испытываю тревоги. Не тогда, когда у меня есть куда более серьёзные поводы для беспокойства.

«Кэт меня убьёт», – думаю я.

Затем протягиваю руку и полностью выкручиваю серьги – больше никакой передачи, никакого приёма.

«Простите, ребята», – мысленно извиняюсь я. «Зато я, по крайней мере, избавлю Байо от многих лет терапии».

Полёт до пентхауса Авангарда занимает меньше десяти минут. Дэнни приземляет машину на частной посадочной площадке, и жестом указывает на стеклянную дверь.

– Лифт доставит вас прямо к нему. Он внутри. Постарайтесь ничего не сломать.

– Что это значит?

Он лишь смеётся про себя и глушит двигатель, явно собираясь остаться на месте. Я следую его указаниям и захожу в лифт, который опускается всего на пару этажей.

Двери открываются в пентхаус, и я нахожу Авангарда на кухне: он прислонился к стойке с чашкой кофе в руках. На нём простая чёрная футболка и джинсы, босые ноги, волосы ещё влажные после душа. Он выглядит невероятно обычным.

Просто невероятно – и точка.

Я с трудом сглатываю, чувствуя, как волоски на руках встают дыбом. Я не переживу это, да?

– Ты пришла, – говорит он.

– Дэнни не оставил мне особого выбора.

– Дэнни предложил подвезти. Ты могла отказаться.

Он прав. Могла. Тот факт, что я не отказалась, говорит обо всём, о чём я стараюсь не говорить.

– Как прошла экскурсия? – спрашивает он, ставя чашку. – Джулия расстелила перед тобой красную дорожку?

– Она показала мне кое-что, – я остаюсь у двери, сохраняя дистанцию между нами, хотя и понимаю, что в конечном счёте это бесполезно. – Несколько биолабораторий, станции мониторинга, ту комнату с креслом, похожим на адский стоматологический стул.

Что-то мелькает на его лице.

– И?

– Она предупредила меня сохранять профессиональные отношения. Между нами. Между тобой и мной.

– Хах, – он явно не находит это забавным.

– Она сказала, что у тебя склонность зацикливаться. Что всё, как мне кажется, происходит между нами, – не настоящее. Что это просто программирование, – я заставляю себя встретиться с ним взглядом. – Реакции дофамина, созданные для формирования привязанности.

Авангард замирает.

– И ты ей поверила?

– Я не знаю, чему верить. Я не понимаю, что это такое.

Он аккуратно ставит чашку.

– Она говорила мне то же самое. Прошлой ночью, после гала-вечера. Сидела здесь и ждала меня, когда я вернулся домой.

Я поднимаю брови при мысли о том, что она просто так заявилась к нему.

– Предупредила меня держаться от тебя подальше. Сказала, что я позволяю своим навязчивым склонностям взять надо мной верх.

– А это так?

– Вероятно, – он отталкивается от стойки и медленно движется ко мне с хищной грацией. – Это тебя беспокоит?

– Наверное, должно…

– Но беспокоит ли?

Он останавливается прямо передо мной – так близко, что я чувствую запах мыла, которым он пользовался, вижу, как пульсирует вена на его горле, как расширились зрачки, как напряжение пронизывает каждую линию его тела.

«Нет», – думаю я. «Я хочу только одного: чтобы этот мужчина был одержим мной».

– Мия, – его голос хриплый. – Я шесть лет делал то, что говорила мне Джулия. Был тем, кем «Глобал Динамикс» хотели меня видеть. Выступал перед камерами, политиками и публикой, которая видит во мне символ, а не человека, – он поднимает руку, его пальцы зависают в миллиметре от моего лица. – Но на той крыше я наконец почувствовал себя человеком. Просто человеком. Просто Нейтом Уитейкером. Впервые за столько лет я почувствовал что-то настоящее. И я не собираюсь отказываться от этого только потому, что Джулия Ван Вин видит в этом угрозу.

– Это плохая идея, – шепчу я, ощущая притяжение к нему, словно кружусь вокруг чёрной дыры, которая затянет меня и никогда не отпустит.

– Самая плохая, – его пальцы едва касаются моей щеки – легко, как пёрышко, – и я вздрагиваю, на мгновение прикрывая глаза. – Так скажи мне остановиться.

Я должна. Должна сказать ему остановиться, выйти за дверь, вернуться в отель и что-нибудь придумать. Должна быть той профессиональной, холодной оперативницей, на которую рассчитывает УСО.

Но я так устала от этого «должна».

– О, чёрт с ним, – выдыхаю я.

Его губы обрушиваются на мои, и я сдаюсь неизбежному.

Поцелуй дерзкий, требовательный, победный. Его руки сжимают моё лицо, поворачивая голову именно так, как ему нужно, и он целует меня так, словно он – отчаявшийся, тонущий человек, наконец получивший глоток воздуха. Я вцепляюсь в его футболку, притягивая его ближе, и когда его язык касается моего, я издаю звук, нечто среднее между стоном и всхлипом.

Неизбежное становится неудержимым.

– Я думал об этом весь день, – рычит он мне в губы. – Весь чёртов день. Не мог сосредоточиться, не мог ни о чём думать, кроме как снова прикоснуться к тебе.

– Нейт… – стону я ему в губы, задыхаясь.

– Ты хоть представляешь, что ты со мной делаешь? – он оттесняет меня назад, направляя через кухню своим телом. – Хоть представляешь, как тяжело было позволить тебе войти в то здание сегодня утром, зная, что Джулия попытается настроить тебя против меня?

Моя спина упирается в кухонную стойку, и одним плавным движением он поднимает меня и усаживает на неё, вставая между моих коленей, словно ему там самое место, – юбка до колен расправляется вокруг. Разница в росте теперь почти уравнивает нас, и он пользуется этим сполна: не отрывает от меня взгляда, пока его руки скользят вверх по моим ногам, задирая юбку выше.

– Я хотел прилететь туда и вынести тебя на руках, – продолжает он, и его голос становится низким, хриплым, опасным. – Хотел увезти тебя туда, где компания не сможет до нас дотянуться, и держать тебя там. Заставить забыть о них, о работе. Забыть всё, кроме меня.

– Это… – я задыхаюсь, когда его пальцы находят чувствительную, обнажённую кожу между моих бёдер, – …слишком собственнически.

– Да, я немного собственник, – он наклоняется ближе, его губы касаются моего уха. – А могу быть и очень большим собственником. Это тебя пугает?

– Нет, – шепчу я, хотя, наверное, должно пугать.

Он тихо смеётся:

– Посмотрим.

Затем его губы оказываются на моей шее, зубы слегка царапают точку пульса – и я перестаю вообще о чём-либо думать.

Его руки быстро расправляются с моей блузкой, пуговицы разлетаются в стороны, ткань отодвигается – и вот он уже нежно обхватывает груди через бюстгальтер, ощупывает их вес, большими пальцами обводит соски, пока те не становятся твёрдыми и ноющими.

– Боже, у тебя нереальные сиськи, – тихо хрипит он.

Я выгибаюсь навстречу его прикосновениям, отчаянно желая большего, и он вознаграждает меня: сдёргивает бюстгальтер вниз и заменяет пальцы губами.

– Блять, – выдыхаю я. – Ох, ебать…

– И я о том же, – он переключается на вторую грудь, всасывает достаточно сильно, чтобы заставить меня вскрикнуть. – Но сначала мне нужно снова тебя попробовать. Я мечтал об этом всю ночь. О том, как ты стонешь, когда кончаешь.

«Боже, этот мужчина умеет льстить… и не только», – мелькает мысль.

Он опускается на колени прямо здесь, на кухне, задирает мою юбку до талии и цепляет пальцами край трусиков. Я приподнимаю бёдра, помогая ему стянуть их, – и вот я уже полностью обнажена перед ним, раскинувшаяся на кухонной стойке, словно угощение.

– Посмотри на себя, – его голос одновременно благоговеющий и непристойный. – Уже такая мокрая. Такая чертовски готовая. Твоя киска буквально умоляет меня.

– Нейт, пожалуйста…

– Пожалуйста, что? – он прижимается поцелуем к внутренней стороне бедра, мучительно близко к тому месту, где я больше всего его хочу. – Скажи, чего ты хочешь.

– Ты знаешь, чего я хочу.

– Я хочу услышать, как ты это скажешь, – ещё один поцелуй, на этот раз выше, его влажные губы задерживаются на коже. Я чувствую, как он улыбается. – Используй слова, дорогая.

Обычно я хорошо умею просить о чём-то, хорошо умею говорить людям, чего хочу и в чём нуждаюсь. Даже когда не чувствую уверенности, я могу изобразить её в мгновение ока – ведь актёрская игра лежит в основе работы агента. Меня даже называли властной.

Но я никогда раньше не участвовала в таких откровенных разговорах, никогда не озвучивала подобные желания – потому что у меня никогда не было того, кому их можно было бы озвучить.

И всё же что-то в том, как он смотрит на меня – голодно, терпеливо и полностью сосредоточенно на том, чтобы дать мне всё, чего я хочу, – заставляет слова сорваться с губ.

– Я хочу, чтобы твой рот был на мне, – говорю я, чувствуя, как погружаюсь в новую роль женщины, которая точно знает, чего хочет. – Я хочу, чтобы ты довёл меня до оргазма. Пожалуйста, Нейт, мне это нужно. Я…

Он не даёт мне закончить. Его рот накрывает мой клитор, и я почти кричу, мои руки вцепляются в его волосы, бёдра сжимаются вокруг его головы.

Он ласкает меня так, словно изголодался по этому, словно я – единственное, чего он когда-либо хотел, и до сих пор ему это было недоступно. Его язык выписывает сокрушительные круги, а пальцы скользят внутрь меня.

– О боже… чёрт, вот так, не останавливайся…

Он не останавливается. Он стонет, и вибрация пронзает меня, словно ракета. Затем он добавляет ещё один палец, растягивает меня, находит ту точку, от которой звёзды взрываются перед глазами, – и я чувствую, как оргазм нарастает с пугающей скоростью. Это слишком много, слишком быстро, всё сразу.

– Я сейчас… – я едва могу выговорить слова. – Нейт, я…

– Давай, – от приказа я дрожу. – Кончи на мой языке. Позволь мне это почувствовать. Позволь мне поглотить тебя, как чёртову конфету.

О боже.

Оргазм накрывает меня волнами, всё тело содрогается, руки с силой вцепляются в его волосы – так, что любому другому было бы больно. Он доводит меня до оргазма ртом и пальцами, вытягивая каждую последнюю дрожь, пока я не становлюсь бескостной и задыхающейся на его столешнице, почти соскальзывая в пропасть.

Затем он встаёт, поднимает меня на руки, словно я ничего не вешу, и несёт через пентхаус широкими, решительными шагами.

– Я ещё не закончил с тобой. Я даже не начинал, детка.

Он бросает меня на кровать – буквально бросает, словно тряпичную куклу, – и я подскакиваю на матрасе, прежде чем он оказывается сверху, придавливая меня своим весом и божественным телосложением. Его футболка куда-то исчезла – валяется где-то между кухней и спальней, – и я на мгновение замираю, любуясь видом. Его мышцы, дорожка тёмных волос, уходящая вниз к джинсам, то, как его мощная грудь вздымается от едва сдерживаемого желания…

Боже, он чертовски прекрасен.

– На тебе слишком много одежды, – рычит он.

– Как и на тебе.

Он решает эту проблему с впечатляющей эффективностью. Моя юбка исчезает. За ней следует бюстгальтер. Его джинсы падают на пол, и вот он уже обнажён надо мной, и…

О…

Я знала, что он крупный. Я чувствовала через брюки, ощущала между своих ног до того, как нас прервали, помню, как от злости сжала челюсть. Но видеть его таким – твёрдым, толстым и чудовищно большим, устремлённым ко мне, словно разъярённый зверь…

– Нервничаешь? – он, должно быть, замечает что-то на моём лице, что-то помимо возбуждённого восхищения.

– Немного, – признаюсь я довольно робко.

Его выражение лица немного смягчается, хотя в глазах по-прежнему горит огонь.

– Мы можем остановиться. В любой момент. Просто скажи слово.

– Никогда.

Его улыбка становится волчьей – от неё у меня внутри всё переворачивается.

– Моя девочка.

Его руки скользят вверх по моим бёдрам, раздвигая их шире.

– Подожди… – начинаю я. – Может, нам… презерватив?

– Я не могу тебя оплодотворить, – его голос звучит буднично, но в нём слышится лёгкая горечь. – Одно из многочисленных «подарков» генной инженерии. Бесплоден, как евнух. И ничем заразиться тоже не могу – моя иммунная система уничтожает любой патоген, прежде чем он успевает закрепиться, – он делает паузу, вглядываясь в мои глаза. – Но если ты хочешь, чтобы я использовал что-то, я это сделаю. Не хочу этого, но сделаю.

– Ты не хочешь? – повторяю я.

Он одаривает меня хитрой полуулыбкой:

– Скажем так, это один из моих фетишей.

Я размышляю над этим полсекунды. Ладно, тогда…

– Хорошо. Потому что я хочу чувствовать тебя, – шепчу я. – Всего тебя.

Что-то вспыхивает в его глазах, тёмное, собственническое и очень голодное.

– Господи, Мия, – его голос срывается. – Нельзя так говорить.

– Почему нет?

– Потому что от этого мне хочется сделать с тобой очень плохие вещи.

– А может, я хочу, чтобы ты их сделал.

Он стонет – низко и хрипло, – а затем устраивается между моих бёдер, головка его члена касается моего входа. От одного этого контакта у меня перехватывает дыхание. Ведь это горячее, ощутимое давление на коже, которую никогда раньше так не касались.

– Посмотри на меня, – приказывает он.

Я встречаюсь с ним взглядом, его голубые глаза сейчас почти чёрные от желания.

– Я буду двигаться медленно, – говорит он. – Но может быть больно. Ты чертовски узкая, а я… – он усмехается, чуть самоиронично. – Не маленький.

– Это я уже заметила.

– Если будет слишком – скажи мне. Мы остановимся. Поняла?

Я киваю, сердце колотится о рёбра

Он продвигается вперёд.

От первого дюйма у меня перехватывает дыхание. Он толстый, и моё тело инстинктивно сопротивляется вторжению, мышцы сжимаются. Ощущается давление, растяжение – несмотря на то, насколько я влажная, – а затем резкий укол боли, от которого я шиплю.

– Дыши, – его голос напряжён, руки дрожат от усилия удержаться на месте. – Вот так, дорогая. Просто дыши для меня.

Я заставляю воздух проникнуть в лёгкие, заставляю мышцы расслабиться. Он продвигается ещё на дюйм и жжение усиливается, это жгучее растяжение, балансирующее на грани боли. Я прикусываю губу, во рту появляется привкус железа.

– Ты умница, – он осыпает поцелуями мою челюсть, щёку, уголок рта. – Так хорошо меня принимаешь. Ещё чуть-чуть.

Ещё дюйм. Ещё один. Ощущение наполненности переполняет меня, граничит с чем-то запредельным. Я чувствую себя разорванной, захваченной, переделанной под его форму. Мои бёдра дрожат, обвивая его талию, я ощущаю мелкую дрожь в мышцах, напряжение. В глазах щиплет от слёз – не совсем от боли, а от невероятной интенсивности всего происходящего.

– Почти всё, – его лоб опускается на мой, его горячее дыхание касается моих губ. Я чувствую пот там, где соприкасается наша кожа, скольжение его груди по моей с каждым осторожным движением. – Почти… чёрт…

Он входит полностью, его бёдра плотно прижимаются к моим, и мы оба замираем.

Я никогда не чувствовала ничего подобного. Растяжение, давление, невероятная интимность от того, что кто-то внутри меня, – то, чего я никогда не думала испытать без трагедии. Я ощущаю его пульс через член, чувствую, как он дёргается, так глубоко, что кажется, будто касается моего позвоночника. Мои внутренние стенки непроизвольно сжимаются вокруг него, приспосабливаясь, – и я слышу, как он резко втягивает воздух.

– Ты в порядке? – хрипло шепчет он.

– Да, – мой голос звучит тонко и слабо. – Просто… дай мне секунду.

Он замирает совершенно неподвижно, дрожа от усилия сдерживаться, пока я привыкаю. Я остро ощущаю всё вокруг: прохладный воздух на разгорячённой коже, влагу на висках, то, как онемели пальцы, вцепившиеся в его плечи. Жжение постепенно уходит, сменяясь чем-то другим – ощущением наполненности, которое начинает казаться уже не вторжением, а… завершённостью. Словно ключ вошёл в замок, словно кусочки головоломки встали на свои места.

Я осторожно двигаю бёдрами – и мы оба стонем.

– О боже, – тихо вскрикиваю я.

– К вашим услугам, – отвечает он.

– Ещё, – с трудом выговариваю я. – Пожалуйста, ещё.

– Блять, да с удовольствием, – он медленно отстраняется, почти полностью выходя из меня. Трение его члена о мои стенки заставляет меня всхлипнуть. Я ощущаю каждый дюйм этого движения, которое пробуждает нервные окончания, о существовании которых я даже не подозревала.

Затем он вновь входит – чуть быстрее, – и я выгибаюсь дугой над кроватью.

– Ох…

Ох.

– Вот так, – он задаёт медленный, глубокий ритм: каждый толчок задевает во мне что-то такое, что по венам разлетаются искры. – Чувствуешь? Чувствуешь, как идеально ты меня принимаешь?

– Да…

– Эта идеальная маленькая пизда… – он подчёркивает слово более сильным толчком, от которого я вскрикиваю, – …создана для меня. Словно тебя буквально сотворили для меня.

И он прав. Среди всего хаоса, творящегося в моём теле, в тумане, застилающем разум, я знаю: он – единственный во всём мире, кто может это со мной делать и не погибнуть. Один-единственный человек…

Его губы находят мою шею, зубы слегка царапают точку пульса – и я впиваюсь ногтями в его плечи. Боль полностью ушла, сменившись нарастающим удовольствием, которое с каждым толчком скручивается всё туже. Я слышу собственные звуки, прерывистые, отчаянные, незнакомые мне самой, и слышу его низкие стоны, вырывающиеся с каждым движением, прерывистое дыхание у моего горла, и это возбуждает меня до предела.

– Ты даже не представляешь, сколько раз я представлял тебя такой, – рычит он, касаясь моей кожи. – Лежащей подо мной, издающей эти звуки, принимающей мой член так, словно ты рождена для этого.

– Нейт… – начинаю я.

– Думал об этом утром в душе, – рычит он. – Думал о том, как наклоню тебя над моей кухонной стойкой. Думал о том, как возьму тебя у окна, чтобы весь Манхэттен видел, кому ты принадлежишь.

Его слова – словно бензин, а его тело – спичка. Я сгораю изнутри, каждый нерв вопит о большем. Пот скапливается в ямке у горла, стекает между грудей, и я чувствую липкий жар там, где соприкасаются наши тела, ощущая непристойное скольжение кожи о кожу.

– Сильнее, – задыхаюсь я. – Пожалуйста, мне нужно…

Он не даёт мне закончить. Его бёдра резко подаются вперёд с беспощадной силой – и я кричу, по-настоящему кричу. Новый угол проникновения задевает точку, от которой глаза закатываются.

– Вот здесь? – он повторяет движение, ухмыляясь, когда я вскрикиваю. – Именно здесь, да? Та точка, от которой ты теряешь рассудок?

Я не могу ответить, не могу вымолвить ни слова. Всё, что мне остаётся, – держаться, пока он вбивается в меня. Его темп жестокий, неумолимый. Изголовье бьётся о стену. Кровать стонет под нами. Икры, сомкнутые вокруг его спины, горят, пресс болит от постоянного прогиба в позвоночнике – но мне всё равно, я не способна об этом думать, потому что каждый толчок возносит меня всё выше и выше, в неизведанное.

– Послушай себя, – его голос сочится удовлетворением. – Послушай, какие влажные звуки издаёт твоя пизда. Промокла насквозь ради меня. Слышишь? Слышишь, как сильно твоё тело этого хочет?

Я слышу. Скользящие звуки его движений внутри меня – непристойные, почти вульгарные. Это должно было бы смутить меня, но вместо этого лишь распаляет всё ещё сильнее.

– Я заставлю тебя кончить своим членом, – обещает он. – Буду чувствовать, как эта тугая маленькая киска сжимает меня, пока не потеряю рассудок. А потом наполню тебя. Поставлю метку изнутри. Сделаю так, чтобы ты чувствовала меня ещё несколько дней.

Боже правый.

Он меня погубит.

Но я могу лишь вскрикнуть:

– О боже! – пока оргазм нарастает, волна поднимается, превращаясь в цунами. Я чувствую, как он зарождается у основания позвоночника, в судорожном сжатии бёдер. – О боже, я уже близко…

– Ещё не время, – он внезапно замедляется, вместо толчков начинает плавно вращать бёдрами, глубоко внутри. Я почти рыдаю от разочарования. Давление остаётся, но ритм пропал, и моё тело вопит от этой потери.