Текст книги "Авангард (ЛП)"
Автор книги: Карина Халле
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 30 страниц)
А где-то на другом конце зала Виктор Козлов поднимает бокал за Конрада Марша, пока в тени щелкает камера Кэт.
ГЛАВА 14
МИЯ
Музыка сменяется чем-то более медленным, более интимным, и Авангард притягивает меня еще ближе. Я чувствую его всем телом: его грудь, бедра, эрекцию, упирающуюся мне в бедро. Мое сердце колотится так громко, что я уверена – с его обостренными чувствами он это слышит.
– Чего ты от меня хочешь? – слова срываются с моих губ прежде, чем я успеваю их остановить.
Он не колеблется.
– Тебя, – его голос звучит низко и хрипло. – Я хочу тебя, дорогая. Каждой частичкой своей души.
В моей груди что-то содрогается – что-то, что я держала под замком пятнадцать лет, а может, и всю свою жизнь.
Его голова склоняется к моей, эти голубые глаза темнеют, и я осознаю с внезапным, кристально чистым ужасом, что он собирается меня поцеловать. Прямо здесь. На глазах у всех. Перед фотографами, политиками и монстрами.
И тогда он упадет замертво.
Я резко опускаю взгляд, разрушая момент, едва не задев лбом его подбородок. Мое дыхание становится коротким и прерывистым.
– Я знаю, что ты тоже этого хочешь, – шепчет он, касаясь губами моих волос. – Я это чувствую.
Конечно, а как иначе. Усиленные чувства. Он, вероятно, чувствует запах моего возбуждения, слышит, как подскакивает мой пульс при каждом его прикосновении. Он точно знает, что со мной делает, и даже не догадывается, что то, чего я хочу, может его уничтожить.
– Это плохая затея, – я отстраняюсь, создавая между нами расстояние в несколько дюймов, которые кажутся милями. – Мне нужно выпить.
Я выскальзываю из его рук и пересекаю танцпол, лавируя между парами, пока не нахожу официанта с подносом шампанского. Хватаю бокал, осушаю его наполовину одним глотком и встаю у мраморной колонны – достаточно далеко от Авангарда, чтобы его сверхслух не уловил шепот.
Поворачиваю серьгу на полный прием.
– Байо, – выдыхаю я, едва шевеля губами. Даже если Авангард меня слышит, он не поймет смысла слов.
– Не оставайся с ним наедине, – голос Байо напряжен и полон тревоги. – Мия, что бы ты ни чувствовала…
Я вижу сквозь толпу приближающегося Авангарда – в его глазах видна хищная сосредоточенность. Отключаю связь прежде, чем Байо успевает закончить, желая лишь одного: чтобы мое сердце перестало биться о ребра, точно табун диких лошадей.
Авангард подходит ко мне и без лишних слов забирает бокал с шампанским, ставя его на проходящий мимо поднос, а затем берет мою руку в свою.
– Пойдем со мной, – его большой палец выводит круги на моей ладони, посылая искры вверх по руке. – Думаю, нам обоим не помешает немного свежего воздуха.
«Не оставайся с ним наедине».
– Авангард…
– Нейт, – поправляет он меня, и от звука его настоящего имени в груди становится больно. – Сегодня я просто Нейт.
Он уже тянет меня к краю зала, к распашным застекленным дверям, ведущим на каменный балкон. Мне стоит воспротивиться, придумать оправдание, заявить, что мне нужно в дамскую комнату, и исчезнуть в толпе. Каждая крупица моей подготовки кричит мне разорвать контакт и бежать.
Но я этого не делаю. Потому что под всеми моими слоями – настоящими и фальшивыми – я всего лишь изголодавшаяся, отчаянно одинокая девчонка, которой навсегда было отказано в том, что значит быть человеком.
Снаружи бодрящая прохлада, но её недостаточно, чтобы привести меня в чувство. Балкон выходит во внутренний дворик, пустой, если не считать подстриженных живых изгородей и фонтана, отключенного на зиму. А за ним, как и всегда, сверкает Манхэттен.
Авангард – Нейт – подводит меня к перилам и поворачивается лицом ко мне. Ветер ерошит его темные волосы, и в лунном свете он выглядит уже не как супергерой или кинозвезда, а как мужчина. Просто мужчина. Тот, кто смотрит на меня так, словно я – ответ на вопрос, который он задавал себе всю жизнь.
– Постарайся не кричать, – говорит он.
– Что…
Его руки обхватывают меня – одна на талии, другая на плечах, – и внезапно земля уходит из-под ног.
Сердце замирает. Опора исчезает, мы выше уже на три метра, шесть, пятнадцать, и я вцепляюсь в него так, будто от этого зависит моя жизнь, потому что – о боже мой – так оно и есть. Город внизу уменьшается, Метрополитен-музей превращается в кукольный домик, Центральный парк – в темный прямоугольник, усеянный огнями фонарей, а мы всё поднимаемся и поднимаемся. Ветер вырывает мои волосы из тщательно уложенного хвостика и уносит шпильки в пустоту.
Я всё-таки вскрикиваю. Совсем чуть-чуть.
– Я держу тебя, – шепчет он мне на ухо, и его руки сжимаются крепче, прижимая меня к себе всем телом. – Я всегда тебя удержу.
Мы летим. По-настоящему. Не в парящей машине, не в самолете, а черт возьми, летим сами по себе: под ногами лишь три сотни метров пустоты, и единственное, что сохраняет мне жизнь, – это человек, прижимающий меня к своей груди.
Это ужасает. Это пьянит. Это самое невероятное из всего, что я когда-либо испытывала.
Город расстилается под нами, точно ночное небо наоборот: проспекты вытянуты в созвездия, здания мерцают, как звезды, а Гудзон и Ист-Ривер – темные галактики, окаймляющие всё это великолепие. Вдалеке я вижу Статую Свободы, крошечную и зеленую, её факел как золотая искорка. Ветер холодный, резкий и не пахнет ничем – просто чистый воздух и абсолютная свобода небес.
И я плачу. Не знаю, когда начала, но слезы текут по щекам, и их тут же слизывает ветер, прежде чем они успевают упасть. И это благословение. Мои слезы могли бы стать смертельными для того, кто несет меня на огромной высоте. Всё это – слишком: высота, скорость, ощущение его тела рядом с моим, невозможная реальность происходящего. Я так долго держала всех на расстоянии вытянутой руки – с тех самых пор, как мой первый поцелуй закончился смертью, – а теперь я в тысяче футов над Манхэттеном, в объятиях человека, за которым должна шпионить. Человека, обладающего такой властью, что он мог бы уничтожить всё, что пожелает.
Никогда еще я не чувствовала себя такой живой.
И такой напуганной.
– Дыши, – говорит Нейт, и я понимаю, что затаила дыхание. – Посмотри на меня. Просто посмотри на меня.
Я отрываю взгляд от головокружительной пропасти и встречаюсь с его глазами – они спокойные, твёрдые, они словно якорь в этом хаосе. Он совсем не боится. Конечно, не боится: для этого его буквально создали.
– Я приземляюсь, – говорит он. – Хорошо?
Я киваю – слов просто не хватает.
Мы медленно снижаемся, город поднимается нам навстречу, и я вижу, как под моими болтающимися ногами возникает крыша – какая-то смотровая площадка, пустая и тихая, с стеклянным ограждением по краям и видом, который, должно быть, стоит целое состояние.
Каблуки касаются бетона, и ноги тут же подкашиваются.
Авангард подхватывает меня, не давая упасть, его ладони такие тёплые.
– Полегче. Подожди секунду.
– Секунду? – пискливо отвечаю я. – Да, конечно. Всего лишь секунда нужна после того, как меня без предупреждения утащили в небо…
– Тебе понравилось.
– Вовсе нет… – я умолкаю: он улыбается мне той самой искренней улыбкой, что преображает всё его лицо, и я вдруг понимаю, что тоже улыбаюсь. Смеюсь – задыхаясь, истерично, так, что даже мне самой этот смех кажется безумным.
– Ладно, – признаюсь я. – Может, чуть-чуть.
Его руки задерживаются на моей талии, пальцы уверенно вдавливаются в кожу, и смех застревает у меня в горле. То, как он на меня смотрит… что-то изменилось. Отполированный супергерой с гала-вечера исчез, а на его месте – нечто более сырое.
Более жадное.
Более неидеальное.
И оттого – более опасное.
Я отступаю, разрывая контакт, и тут же жалею об этом: головокружение накатывает волной. Крыша кренится под ногами, и мне приходится схватиться за стеклянное ограждение, чтобы устоять. Мы так высоко, невероятно, пугающе высоко. Машины внизу похожи на игрушки, люди – на муравьёв, а желудок сжимается, пока мозг пытается осмыслить то, что видят глаза.
– Дыши, – раздаётся голос Авангарда за спиной. Близко. Слишком близко.
Я иду вдоль ограждения, увеличивая дистанцию между нами, и сосредотачиваюсь на виде вместо мужчины. Слева возвышается Эмпайр-стейт-билдинг, его шпиль подсвечен красным и золотым. За ним город раскинулся во все стороны: лес стеклянных башен Мидтауна, тёмный прямоугольник Центрального парка, вода как сверкающая граница. Это одновременно прекрасно и ошеломляюще: вид, от которого чувствуешь себя и крошечной, и бесконечной одновременно. Я пытаюсь сосредоточиться на этом ощущении, на чём угодно, только не на нём.
Но слышу его шаги за спиной. Впервые они напоминают мне о хищнике, выслеживающем добычу и не подозревающем, что та ядовита.
Я продолжаю идти, проводя пальцами вдоль стеклянного ограждения, а он идёт вровень со мной. Не напирает, но и не даёт пространства. Постоянное присутствие за спиной, излучающее жар и намерение – такое, от которого у меня начинается паника.
– Крайслер-билдинг, – глупо произношу я, указывая на арт-деко шпиль. Мне нужно сказать хоть что-то, заполнить это напряжённое молчание. – Всегда хотела рассмотреть его поближе.
– Как-нибудь свожу тебя, – отвечает он.
Его голос низкий, интимный – словно обещание чего-то грядущего. Я невольно вздрагиваю, но списываю это на порыв ветра. Здесь чертовски холодно, хотя тело будто охвачено огнём.
Я заворачиваю за угол смотровой площадки. Он следует за мной. Я чувствую его взгляд – он скользит по моему телу, будто я обнажена, оставляя за собой огненные следы. Внезапно я остро осознаю, что на мне даже нет нижнего белья. Я так беззащитна здесь, наедине с ним, в тысяче футов над миром.
Байо, должно быть, там в шоке сидит.
Я останавливаюсь у северного края, вцепляюсь в перила и наконец поворачиваюсь к нему лицом.
Он ближе, чем я ожидала, – настолько близко, что я вижу, как его зрачки расширились, поглотив голубизну радужки. Настолько близко, что замечаю напряжение в челюсти, вижу, как грудь поднимается и опускается в такт тщательно контролируемому дыханию. Он выглядит как человек на грани – будто сдерживается из последних сил, держится за тончайшую нить самоконтроля.
Ненавижу то в себе, что хочет, чтобы эта нить порвалась, – хотя я знаю, что это будет значить для нас обоих.
– Ты следуешь за мной, – говорю я.
– Ты убегаешь, – отвечает он.
– Я не убегаю. Я любуюсь видом.
– И я тоже.
Во рту пересыхает. Я делаю ещё шаг назад и чувствую, как стеклянное ограждение упирается в спину. Дальше отступать некуда. Он приближается – медленно, размеренно, – пока не встаёт прямо передо мной. Так близко, что я ощущаю его запах, чувствую, как от него волнами исходит жар.
«Он может убить тебя», – мелькает мысль. «Может убить раньше, чем ты успеешь что-либо предпринять».
– Нейт, – произношу я его настоящее имя – прерывисто, неуверенно.
– Мия, – он протягивает руку, и я вздрагиваю, но он лишь заправляет прядь растрепанных ветром волос мне за ухо. Его пальцы едва ощутимо, как пёрышко, касаются моей щеки – и я чувствую это повсюду. – Ты дрожишь.
– Мне холодно, – полуправда.
– Прости, я забыл, – говорит он и начинает снимать пиджак. – Вот, позволь мне…
– Нет, – быстро отвечаю я. – Со мной всё в порядке. Пожалуйста. Мне нравится холод.
И последнее, что мне сейчас нужно, – видеть его с ещё одним снятым слоем одежды. К тому же изнутри меня буквально сжигает пламя.
– Нам стоит вернуться, – говорю я. – Люди заметят, что нас нет. Джулия…
– Меня не волнует Джулия.
– Камеры…
– Меня не волнуют камеры, – он упирается рукой в ограждение рядом с моей головой, окружая меня, не касаясь, но оставаясь пугающе близко. – Меня ничего из этого не волнует. Не сегодня.
– Тогда что тебя волнует? – вопрос срывается с губ прежде, чем я успеваю остановиться.
Вижу, как по его лицу пробегает что-то тёмное – голодное, отчаянное, почти пугающее в своей интенсивности.
– Ты знаешь ответ, дорогая, – произносит он.
Чёрт.
Я ныряю под его руку, вырываюсь и отступаю на несколько футов. Ноги всё ещё подкашиваются: высокие каблуки, головокружение и миллион других чувств смешались воедино – возбуждение, страх и отчаянное, ноющее одиночество, которое я так старательно пыталась похоронить.
Он хочет меня.
Он действительно хочет меня.
И я тоже хочу его, помоги мне Боже. Хочу так сильно, что внутри всё болит – будто меня пронзают сотней ножей.
Но я не могу быть с ним. Не могу быть ни с кем. Это проклятие, с которым я родилась, яд, который моя мать вложила в мою кровь ещё до моего появления на свет.
Один поцелуй – и он умрёт.
Одно мгновение слабости – и я снова стану убийцей. И я знаю: в этом весь смысл. Если я когда-нибудь выясню, что Авангард – не просто тот, за кого себя выдаёт, что он – оружие, способное угрожать человечеству, я должна буду его устранить. Будь то поцелуй или любой другой необходимый способ.
От этого всё становится ещё сложнее.
Я отхожу в противоположный угол крыши и обхватываю себя руками, защищаясь от ветра. Город расплывается перед глазами сквозь ядовитые слёзы, которые я не позволяю себе пролить. Позади снова раздаются его шаги. Он идёт следом. Всегда идёт следом.
– Я не причиню тебе вреда, – тихо говорит он.
«Нет, но я могу причинить вред тебе», – думаю я.
– Я знаю, – отвечаю вслух, хотя часть меня всё ещё в этом сомневается. Я не оборачиваюсь. – Мне просто нужна минута.
– Бери столько времени, сколько нужно, – пауза. – Я никуда не уйду.
Да. Именно этого я и боюсь.
Между нами повисает тишина, наполненная отдалённым шумом уличного движения и шёпотом ветра, пробирающегося между зданиями. Я смотрю на огни Таймс-сквер, пытаясь восстановить дыхание, пытаясь вспомнить, кто я и зачем здесь.
Я – шпион. Он – цель. Главная цель.
Это миссия, а не романтическая история, и любые мои чувства – как и его чувства – не должны ставить её под угрозу.
Я оборачиваюсь: он смотрит на меня так, будто я – нечто, что он так или иначе получит.
– Где мы сейчас? – спрашиваю я. Мне нужно сказать что-то обыденное, что-то, что не признаёт искрящегося напряжения между нами. Я чувствую, что Байо хотел бы это услышать.
– На крыше «30 Рок», – он пожимает плечами, словно в этом нет ничего необычного, словно мы не прилетели сюда по воздуху. Словно он не смотрит на меня так, будто хочет поглотить целиком. – Я иногда прилетаю сюда, когда нужно подумать.
Он нажимает что-то на часах, и через мгновение из крошечных динамиков доносится мягкая, знакомая музыка.
Я моргаю:
– Это… ABBA?
– «The Winner Takes It All», – он протягивает руку, как джентльмен на балу. – Мы не закончили танец на гала. Потанцуем?
– Ты шутишь?
– Я никогда не шучу насчёт ABBA.
Я смотрю на него – этого нелепого, прекрасного, невозможного мужчину – и чувствую, как остатки сопротивления тают.
– Ты хочешь сказать, что американский супергерой, генетически усовершенствованный спаситель человечества, слушает ABBA?
– Это любимая группа моей бабушки, – что-то мягкое мелькает на его лице, делая его моложе. – Марианна. Она была шведкой. Приехала в шестидесятые ребёнком, вышла замуж за моего дедушку, так и не потеряла акцент. Жила в Миннесоте. Она любила включать их пластинки, пока пекла булочки с кардамоном. «Super Trouper», «Voulez-Vous», всё подряд, танцевала по кухне с мукой на фартуке. – Он делает паузу. – Мы редко её видели, и это было обидно. Она была единственным светлым моментом моего детства. Умерла, когда мне было двенадцать.
Это признание звучит нежно на фоне мягкой мелодии. Ещё один кусочек его души, предложенный свободно, не для моей статьи, а для меня одной.
– Кажется, она была замечательной, – тихо говорю я.
– Да, была, – он всё ещё держит руку протянутой и слегка шевелит пальцами. – Так что? Один танец. Без камер, без толпы, без начальников. Только мы.
«Плохая идея, Мия», – вспоминаю слова Байо.
Я беру его руку.
Он притягивает меня ближе, одна рука находит мою поясницу, ладонь тёплая на голой коже. Музыка нарастает – эта ноющая, горько-сладкая мелодия, знакомая по тысячам караоке-баров и свадебных приёмов, – и мы начинаем двигаться. Это не формальный вальс с гала, а что-то более медленное, интимное.
«Победитель забирает всё, проигравший остаётся ни с чем…»
– Это безумие, – бормочу я ему в грудь.
– Возможно.
– Мы танцуем на крыше «30 Рок» под ABBA.
– Именно так.
– После того как ты привёз меня сюда без спросу.
– В защиту скажу, что ты бы всё равно отказала.
– Отказала бы, – соглашаюсь я. – И всё же в этот единственный момент я думаю, что была бы не права.
Его рука сжимается на моей талии, и я чувствую ровный стук его сердца щекой. Город мерцает внизу, ветер шепчет вокруг нас – и сейчас ничто не имеет значения. Ни миссия, ни тайны, ни яд в моей крови, делающий меня монстром.
Есть только это.
Только он.
Только мы.
Песня подходит к концу. Скрипки набирают силу, последняя щемящая нота повисает в воздухе – а затем наступает тишина.
Я поднимаю взгляд.
Он смотрит вниз.
И прежде чем я успеваю подумать, прежде чем могу его остановить, прежде чем вообще что-либо сделать, он целует меня.
Поцелуй не нежный, не осторожный. Он требовательный, отчаянный, жадный – его губы завладевают моими, словно он умирал от желания, словно неделями сдерживался и наконец, наконец, отпустил себя. Его рука обхватывает мой затылок, пальцы путаются в растрепанных волосах, и он целует меня так, будто мир рушится.
На мгновение я позволяю себе это почувствовать: жар, потребность, невероятное чудо чьих-то губ на моих.
А потом реальность обрушивается обратно.
Потому что мой поцелуй всегда заканчивается смертью.
Я задыхаюсь и отталкиваю его, упираясь ладонями в грудь, всё тело дрожит. Губы покалывает – не от удовольствия, а от ужаса, – и я вглядываюсь в его лицо, жду подёргивания, спазма, первого признака того, что яд начал действовать.
Четыре минуты. Столько потребовалось Тоби. Столько требуется всем. Четыре минуты – от поцелуя до остановки сердца.
– Мия? – он хмурится, жар в его глазах сменяется замешательством. – Что…
– Прости, – выдавливаю я. – Мне так жаль…
– Прости? Что? Нет, Мия, это мне жаль. Я не должен был этого делать.
Он тянется ко мне, и я вздрагиваю, будто он обжёг меня.
– Эй, – теперь его голос мягкий, обеспокоенный. – Всё в порядке. Я не смог сдержаться. Ужасное оправдание, знаю.
«Ты не сделал ничего плохого. Это я виновата. Я позволила этому случиться. Я позволила себе убить тебя».
– Я просто… я не могу… – я бормочу бессвязно, слова наскакивают друг на друга, пока я вглядываюсь в его лицо в поисках хоть какого-то признака недомогания. Его зрачки. Его дыхание. Цвет кожи. В любую секунду он начнёт биться в конвульсиях. В любую секунду я увижу, как умирает ещё один человек. Человек, к которому я на самом деле испытываю чувства.
И всё же он по-прежнему стоит здесь, всё так же хмуро смотрит на меня своими голубыми глазами, дышит, жив.
Ничего не происходит.
– Было настолько плохо? – тихо спрашивает он, а секунды всё тянутся.
Я вглядываюсь в него.
Он не умирает.
Он не умирает.
ГЛАВА 15
МИЯ
Секунды растягиваются в вечность, пока я смотрю на Авангарда, жду приступа, который всё не наступает. Жду пены у губ, падения, той ужасной неподвижности, что следует за ним. Я видела это столько раз, и моё тело готово к удару: каждый мускул напряжён в ожидании надвигающегося ужаса.
Но он просто стоит, хмуро смотрит на меня своими голубыми глазами – растерянный, немного обиженный и очень, очень живой.
Одна минута.
Две.
Может, у него иммунитет? Рэйчел не ответила на мой вопрос, когда я спрашивала, способен ли он переносить яды.
Надежда зарождается во мне, пока я разглядываю его.
Его грудь поднимается и опускается в ровном ритме дыхания. Зрачки нормальные. Цвет кожи не изменился. Он не хватается за горло, не шатается и не проявляет ни одного из тех признаков, что раз за разом выжигались в моём сознании.
Он в порядке.
Он, блять, в полном порядке.
– Мия? – его голос мягкий, обеспокоенный. – Поговори со мной, пожалуйста. Что происходит?
Я не могу говорить. Не могу пошевелиться. Не могу сделать ничего, кроме как стоять здесь. Сердце колотится о рёбра, а разум проносится сквозь целую жизнь ужаса и уверенности, которые только что разбились вдребезги, словно стекло.
Он не умер.
Я поцеловала его – и он не умер.
Осознание обрушивается на меня, выбивая воздух из лёгких. Половину жизни я верила, что я – монстр. Оружие. Что-то сломанное и опасное, к чему нельзя прикасаться, чего нельзя желать. Я видела, как мой яд уносит жизни, использовала его на благо британского правительства и смирилась с тем, что любая близость всегда будет заканчиваться смертью.
Но не с ним.
Не с ним.
Боже правый, чёрт побери…
– Дорогая, ты меня пугаешь, – он делает шаг ближе, протягивает руку. – Что бы я ни сделал не так…
В два шага я сокращаю расстояние между нами, хватаю его за рубашку, притягиваю к себе и впиваюсь в его губы.
Он издаёт удивлённый звук – короткий выдох, вибрирующий у моих губ, – и на секунду замирает, вероятно, пытаясь понять, не лишилась ли я рассудка. А я лишилась. Определённо лишилась. Но мне всё равно: я целую кого-то, и он не умирает, и это ощущение будто все запертые двери в моём теле только что сорвало с петель.
Затем его руки находят мою талию, и он отвечает на поцелуй – и о боже, я пропала.
Это совсем не похоже на прошлый раз. Тогда было отчаянно, жадно и пронизано ужасом надвигающейся смерти. Сейчас всё иначе. Сейчас я выбираю его, заявляю на него права, беру то, в чём мне так долго отказывали. Пальцами сжимаю его рубашку, притягивая ближе, и вкладываю в поцелуй всё скопившуюся отчаяние, тоску и потребность.
На вкус он как виски и желание. Его щетина царапает мой подбородок. Его язык скользит по моему, и я издаю стон прямо ему в рот – звук, который никогда раньше не издавала.
– Чёрт, – выдыхает он мне в губы. – Мия…
Я не даю ему закончить. Целую снова, ещё настойчивее, отпускаю рубашку, провожу руками по груди, плечам, зарываюсь пальцами в волосы. Я хочу касаться всего. Хочу чувствовать всё. Я так долго держала руки при себе, соблюдала дистанцию – а теперь будто плотина прорвалась, и я не могу остановить этот поток.
Его руки тоже не бездействуют. Они скользят по моей обнажённой спине, пальцы расходятся веером по коже, которую никогда не касались с такой жаждой и притязанием, – и я дрожу так сильно, что зубы едва не стучат. Каждый нерв горит, кричит от ощущений. Это слишком много – и одновременно недостаточно.
– Господи боже, – стонет он. – Ты дрожишь.
– Не останавливайся, – с трудом выговариваю я. – Пожалуйста, не останавливайся.
Он отстраняется ровно настолько, чтобы посмотреть на меня, его зрачки расширены, глаза почти чёрные.
– Я думал, ты этого не хочешь.
– Я ошибалась.
– Ты оттолкнула меня…
– Я боялась, – правда вырывается прежде, чем я успеваю остановиться. – Боялась, что причиню тебе боль. А теперь… – голос срывается. – Мне нужно, чтобы ты меня касался. Пожалуйста.
Что-то меняется в его выражении лица. Смятение тает, сменяясь пониманием, а затем чем-то более тёмным. Более жадным. Тот опасный огонёк, что я уловила раньше, возвращается – теперь он уже не сдерживается.
– Хочешь, чтобы я тебя касался? – его голос опускается на октаву, становится грубым, низким, от чего у меня сводит мышцы бёдер. Рука скользит вверх по позвоночнику к затылку, пальцы собственнически сжимаются. – Где? Скажи мне, где.
– Везде, – шепчу я.
Его улыбка медленная, порочная – от неё подкашиваются колени.
– Это можно устроить.
Его губы снова находят мои, но этот поцелуй другой – медленнее, осознаннее. Теперь он берёт контроль: одной рукой вцепляется в мои волосы, чтобы наклонить мою голову именно так, как ему нужно, другой едва касается моей поясницы. Он целует меня так, будто у нас в запасе всё время мира, будто мы не стоим на крыше в тысяче футов над Манхэттеном, будто единственное, что имеет значение, – вкус моих губ и звуки, которые я издаю, когда его язык делает это…
Я тону. Тону в нём, в ощущениях, в прикосновениях его рук к моей коже, в плотном жаре его тела, прижатого к моему. Пальцы путаются в пуговицах его рубашки – ну почему их так много, чёрт побери? – и он смеётся мне в губы.
– Нетерпеливая, – шепчет он.
– Замолчи и помоги мне.
Мне нужно почувствовать тебя.
Он сбрасывает смокинг – тот падает на бетон, – а затем быстро расправляется с галстуком-бабочкой, пока я воюю с оставшимися пуговицами. Рубашка распахивается, и я буквально задыхаюсь от вида его тела – все эти мышцы, о которых я втайне грезила, теперь обнажены в свете городских огней.
– Нравится? – в его голосе звучит самодовольная нотка, которая должна меня раздражать, но не раздражает. На всей планете нет никого, сложенного так, как этот мужчина, – словно греческий бог.
И всё же я не могу позволить ему зазнаться.
– Ты дурак.
– Ты не сказала «нет».
Я прижимаю ладонь к его груди, чувствуя, как под ней бьётся сердце. Его кожа горячая, почти лихорадочная, и когда я легонько провожу ногтями вниз по его прессу, он шипит сквозь зубы.
– Осторожнее, – предупреждает он. – Я пытаюсь вести себя как джентльмен.
– Не надо, – я выдерживаю его взгляд, сердце колотится как безумное. – Мне не нужна нежность. Не от тебя.
Что-то вспыхивает в глубине его глаз.
Его руки находят завязку на затылке – единственное, что удерживает лиф моего платья, – и одним резким рывком шёлк спадает. Холодный воздух касается обнажённой груди, я задыхаюсь, но прежде чем успеваю ощутить неловкость, его губы оказываются на мне.
– Чёрт возьми, ты идеальна, – рычит он мне в кожу. – Ты просто идеальна.
Его губы смыкаются вокруг соска, и я вскрикиваю, руками хватаюсь за его плечи, чтобы устоять. Ощущение электрическое – горячий рот, жёсткая щетина, лёгкое прикосновение зубов, – и я вдруг осознаю, что издаю звуки, которых никогда раньше не издавала: всхлипы, стоны и обрывки слов – может, это его имя, может, ругательства, а может, вообще ничего.
Другая его рука обхватывает вторую грудь, большой палец кружит вокруг соска, пока я не выгибаюсь навстречу его прикосновениям, отчаянно желая большего. Никто никогда не касался меня так. Никому никогда не позволялось касаться меня так. И теперь, когда это происходит, когда это делает именно он, я понимаю, чего была лишена. Чего меня лишили.
Это сокрушительно.
Это восхитительно.
– Такая отзывчивая, – шепчет он мне в кожу, переключая внимание на вторую грудь и обводя затвердевший сосок твёрдой, влажной поверхностью языка. – Такая чертовски чувствительная. Я мог бы довести тебя до оргазма только этим, правда?
Я не знаю. Я же никогда… Я не…
Его рука скользит вниз по моему животу, по смятому шёлку на талии, а затем ещё ниже. Пальцы очерчивают край платья, дразняще пробегают по внутренней поверхности бедра, и я снова забываю, как дышать.
– Разведи для меня ножки, – приказывает он.
Я подчиняюсь, не задумываясь: бёдра раздвигаются, и его рука оказывается между ними. Слежу за выражением его лица, когда пальцы нащупывают не ткань, а обнажённую кожу, – вижу, как глаза расширяются, а затем темнеют от резкого удовлетворения.
– Блять, – его голос хриплый. – Ты весь вечер ходила в этом платье без нижнего белья?
– Эм… было бы видно швы… – выдыхаю я, каждый нерв натянут, как оголённый провод, готовый вспыхнуть искрой.
– Грязная девчонка, – пальцы скользят выше, выше – и вот он касается меня там, и я буквально всхлипываю. – Чёрт, ты такая влажная. Это всё из-за меня?
Я не могу ответить, не могу подобрать слов. Его пальцы скользят по моему влажному лону, исследуют, пробуют, а каждое прикосновение к клитору посылает искры по всему телу – эти провода ведут прямо к динамиту. Я и раньше прикасалась к себе, конечно. Это моя типичная суббота, но никогда это не было так. Никогда не было ощущения, будто вся нервная система охвачена огнём.
– Ответь мне, – он обводит вход одним пальцем, не проникая внутрь. – Эта нежная киска влажная из-за меня?
– Да, – задыхаюсь я. – Да. Боже, да…
Он вводит один палец внутрь, и я тут же сжимаюсь вокруг него, всё тело содрогается. Он стонет, словно я его ранила.
– Такая тугая. Чёрт возьми, такая тугая, – добавляет второй палец, и я всхлипываю, ощущая растяжение, наполненность. – Вот так, дорогая. Принимай.
Он начинает двигаться: пальцы погружаются и выходят, а большой палец находит клитор и кружит с убийственной точностью. Я цепляюсь за его плечи, ногтями впиваюсь в рубашку, и чувствую, как внутри нарастает что-то – давление, напряжение, волна, готовая обрушиться и поглотить меня.
– Нейт… – задыхаюсь я. – Я сейчас… не могу…
– Кончи для меня, хорошая девочка, – хрипло произносит он. – Кончи прямо в мою руку.
Волна разбивается.
Я разлетаюсь на осколки с криком, эхом отдающимся от зданий, внутренние стенки сжимаются вокруг его пальцев, пока удовольствие пронзает меня безжалостными волнами. Оно длится и длится – дольше любого оргазма, который я когда-либо дарила себе, – а он проводит меня через каждую секунду этого ощущения: пальцы не останавливаются, большой палец не замедляется, пока я не начинаю дрожать, задыхаться и окончательно не распадаюсь на части.
– О, дорогая, – он выдыхает мне в висок. – Вот моя хорошая девочка.
Я всё ещё прихожу в себя, всё ещё пытаюсь вспомнить, как дышать, когда он вынимает пальцы и опускается на колени.
Я смотрю на него сверху вниз, оглушённая.
– Что…
– Мне нужно попробовать тебя на вкус, – он задирает платье до талии, полностью обнажая меня, и выражение его лица почти благоговейное. – Я думал об этом весь вечер, и каждый раз, с тех пор, как впервые увидел тебя.
Его горячий взгляд опускается ниже, и я чувствую, как его глаза буквально прожигают меня.
– Только посмотри на эту великолепную киску. Её нужно боготворить.
Прежде чем я успеваю ответить, он закидывает одну мою ногу себе на плечо и зарывается лицом между моих бёдер.
Первый взмах его языка заставляет меня вскрикнуть.
Моя спина упирается в стеклянное ограждение – этот тонкий лист, отделяющий меня от падения с высоты в тысячу футов, – и мне следовало бы испугаться, но я не боюсь. Я не могу бояться, когда его губы на мне, когда его язык, такой твердый и влажный, широко скользит по мне, а потом обхватывает мой сверхчувствительный клитор. Его руки сжимают мои ягодицы, удерживая на месте, пока он поглощает меня так, будто я – самое восхитительное, что он когда-либо пробовал.
– О боже… чёрт… Нейт…
Он стонет, прижавшись ко мне, вибрация заставляет меня содрогнуться, а затем он всасывает мой клитор в рот – и я пропала.
Второй оргазм накрывает ещё сильнее первого, разрывая меня с такой силой, что зрение затуманивается. Смутно осознаю, что кричу его имя – оба его имени, – что пальцы вцепились в его волосы, что я прижимаюсь к его лицу, словно одержимая. Это должно было бы смущать, но нет. Это самое невероятное ощущение в моей жизни.
