Текст книги "Авангард (ЛП)"

Автор книги: Карина Халле

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 30 страниц)

– Перенастроили как? Как меня только что?

– Технические детали тебя не заинтересуют.

– А ты попробуй заинтересовать.

Она поворачивается и смотрит на меня своими светлыми, почти прозрачными глазами.

– Откуда вдруг такой интерес к Парагону?

Потому что он должен был быть там, когда погибли тринадцать человек, а вместо этого у него «сбой» – странное слово, чтобы описывать человека.

– Он мой напарник, – отвечаю я. – Я должен знать, что с ним происходит.

Голос Джулии становится резким, нетерпеливым:

– Парагон функционирует в допустимых параметрах. Этого тебе достаточно.

«Допустимые параметры». Та же фраза, которую она использует про меня.

Защёлки ремней щёлкают, освобождая меня.

Я медленно сажусь, потираю запястья – хотя мягкие накладки не оставили следов. В голове всё ещё туман, мысли пробиваются сквозь густую, вязкую пелену, тело по-прежнему тяжёлое, а в горле остаётся странный привкус, которого обычно не бывает после таких процедур.

– На этом всё, – говорит Джулия. – Дэнни ждёт, чтобы отвезти тебя домой. Отдохни. Поешь что-нибудь.

Пауза.

– И, Нейт… подумай над тем, что я сказала. О контракте с правительством. О твоём предназначении. Ты создан не для фотосессий и благотворительных вечеров. Пора вести себя соответственно.

Что, простите?

Я встаю и хочу что-то ответить на эту колкость, но на мгновение комната плывёт перед глазами. Хватаюсь за край кресла, а Джулия даже не двигается, чтобы помочь. Просто стоит с планшетом и фиксирует эту секундную слабость – так же, как фиксирует всё остальное.

– У меня вопрос, – выговариваю я, стараясь удержать равновесие. – Эти головные боли. Они тоже часть моей «калибровки»?

Она хмурится.

– Какие головные боли?

– В Монтане. Внезапная, острая боль – будто кто-то вогнал гвоздь мне в череп. Вскоре после этого появилась ты. И раньше такое бывало. В последнее время всё чаще, – киваю на экраны. – Кажется, это как раз то, что ваша аппаратура должна легко замечать.

Джулия молчит долгую секунду.

– Скорее всего, стресс, – наконец произносит она. – Улучшения создают серьёзную нагрузку на нейронную архитектуру. Когда эмоции накаляются, напряжение растёт, – она делает пометку в планшете. – Я поручу команде разобраться, подкорректировать некоторые параметры. Проблема должна исчезнуть.

Подкорректировать параметры. Словно я – машина с ошибочным кодом.

Я иду к двери; ноги держат лучше, чем следовало бы после всего, что только что было. Но у самого порога замираю, уперевшись рукой в косяк. Есть ещё кое-что – то, что всплыло во время седации, мелькает на краю сознания, как обрывок полузабытого сна.

– Там был мужчина, – медленно говорю я. – Во время процедуры. Не знаю, воспоминание это или что-то другое, но был мужчина с усами. Кажется, седой. Такой… представительный. В белом халате, как у тебя. И он… – я закрываю глаза, пытаясь ухватить образ. – Он смотрел на меня, но не так, как ты. В его взгляде было сожаление.

Когда я открываю глаза, лицо Джулии – идеально бесстрастное.

– Седативные препараты могут вызывать галлюцинации, – спокойно говорит она. – Обрывки снов, образы из подсознания. Ничего, о чём стоило бы беспокоиться.

– Кто он?

– Никто. Фантом. Твой мозг просто заполняет пробелы случайными данными, – она кивает в сторону двери. – Езжай домой, Нейт. Отдохни. Увидимся на брифинге в четверг.

Она лжёт. Я знаю, что она лжёт – точно так же, как в детстве понимал, когда врали родители. Когда знаешь человека достаточно долго, начинаешь замечать все эти мелкие сигналы, все микропаузы, все едва уловимые сдвиги в интонации.

Но я также знаю: если сейчас давить, ничего не добьюсь. Не здесь, не сейчас, не когда голова всё ещё плывёт от того, что они вкачали мне в вены.

Поэтому я разворачиваюсь и выхожу. А этот горький привкус остаётся во рту.

ГЛАВА 29

МИЯ

Отчёт для Манка занял почти час – сначала я его составляла, потом шифровала, потом отправляла. Эксперименты по переносу сознания. Канал торговли людьми. Конечная цель – бессмертие для элиты и армия синтетических солдат. Парагон, вероятно, синтетик – возможно, первый успешный прототип. Капур обнаружил связь между всем этим и исчез. Рекомендовать повысить приоритет до максимального.

Это было вчера. С тех пор – ни слова в ответ.

Теперь я стою у окна в номере отеля и смотрю, как ноябрьское небо наливается фиолетовым. Пытаюсь вспомнить, какой я была до того, как узнала всё это. И одновременно пытаюсь не сойти с ума.

Телефон вибрирует.

| Сегодня вечером. В семь. Надень что-нибудь тёплое и убедись, что обувь надёжно застёгнута. Я отвезу тебя в особенное место.

Сердце делает двойной кульбит, когда я вижу имя отправителя: Нейт.

Разумнее всего сейчас отстраниться, ждать указаний из Лондона, перестать смешивать личные чувства с операцией, которая стала куда опаснее, чем кто-либо предполагал. Речь уже не о том, что Авангард – оружие. Речь о множестве оружий.

Но, конечно, я безумно по нему скучала – несмотря ни на что. Поэтому пальцы сами печатают:

| Что ты имеешь в виду насчёт обуви? Куда мы идём?

| Никаких шлёпанцев. Это сюрприз. Доверься мне.

«Доверься». Это слово ложится на грудь тяжёлым грузом.

Я знаю вещи, которые могли бы его сломать – по крайней мере, мне так кажется. Знаю, что его напарник-супергерой вообще не человек. Знаю, что компания, которой он служит, торгует людьми, убивает их в лабораториях, где ставит над ними опыты, словно над крысами. Знаю, что они строят армию синтетических солдат – для правительства США, а может, и для кого ещё. И что однажды богатые и могущественные смогут жить вечно.

И ещё я знаю: если в Лондоне решат, что он слишком опасен, слишком скомпрометирован, слишком ценен, чтобы оставлять его в руках «Глобал Дbнамикс», тогда я… тогда они…

Я зажмуриваюсь и силой загоняю эту мысль куда подальше. Не хочу думать об этом сейчас. Не хочу думать ни о чём, кроме сегодняшнего вечера.

| Я буду готова.

А потом начинаю одеваться – собираюсь на свидание с мужчиной, которого, возможно, придётся уничтожить.

Выходит, мои поцелуи и правда могут заканчиваться смертью.

Когда я выхожу из ванной, Нейт уже ждёт на балконе моего номера.

От одного его вида у меня перехватывает дыхание, будто земля уходит из-под ног. На нём обычная одежда: тёмно-коричневая кожаная куртка, тёмно-синяя футболка, чёрные джинсы. Он выглядит измотанным: в глазах – усталость, плечи напряжены, а улыбка какая-то хрупкая, будто вот-вот рассыплется. И всё равно он самый прекрасный человек на свете.

– Привет, дорогая.

Я пересекаю комнату, он сдвигает в сторону дверь, притягивает меня к себе – и на один короткий миг я позволяю себе просто чувствовать. Просто быть здесь, в его объятиях.

– Я скучал по тебе, – шепчет он мне в волосы, и холодный воздух с улицы обвивает нас, словно тень.

«А я лгала тебе с самой первой нашей встречи».

– Я тоже скучала, – отвечаю я, втягивая носом его запах, стараясь удержать его в памяти навсегда.

Он отстраняется, чтобы взглянуть мне в лицо, и его взгляд впивается в мои глаза с такой напряжённостью, что по коже бегут мурашки. Он что-то ищет. Может, заверения, что всё в порядке. Или пытается понять, изменилась ли я – так же, как, кажется, изменился он.

Я уверена, что изменилась. Думаю, мы оба прошли через такое, что мало кому под силу.

– Ты в порядке? – спрашиваю я.

– Теперь лучше, – но тень не сходит с его лица. – Последние дни были тяжёлыми.

– Из-за калибровки?

Он замирает.

– Откуда ты…

– Ты упоминал. По телефону, – стараюсь говорить непринуждённо, хотя пульс у меня скачет. – Сказал, что это рутина.

«Но в твоём голосе не было уверенности».

– А, точно. Прости, забыл… – он отпускает меня, проводит рукой по волосам. – Ну, по версии Джулии, это рутина. А на деле – четыре часа в кресле, с электродами в голове, пока они «подкручивают мои параметры» и занимаются прочей технологической ерундой.

Я и так знаю, как выглядит эта калибровка. Джулия как-то показала мне ту самую комнату ужасов и с холодной гордостью объясняла процесс. Но слышать, как об этом говорит он, слышать эту ровную, отстранённую интонацию – будто речь идёт не о нём, а о ком-то другом, – от этого внутри всё сжимается. Я невольно думаю о подопытных, о том, через что они проходили, – и это было куда страшнее.

– Звучит ужасно, – еле выдавливаю я.

– Да ладно, всё нормально. Я привык, – слова звучат механически, будто заучены наизусть.

А потом он снова замирает, и по лицу пробегает какая-то тень; челюсть дёргается, будто он борется с собой.

– Вообще-то нет, – говорит он вдруг, словно до него только сейчас что-то дошло. – Ничего не нормально. Всё это – полный кошмар. И я только сейчас начинаю по-настоящему это понимать.

На миг мои чувства отступают, и верх берёт агент. Я фиксирую это про себя, как делала бы всегда: отмечаю сдвиг в его сознании, трещины в его послушности. Это полезно. Именно такие сведения и нужны моему подразделению.

И тут я осекаюсь, слегка потрясённая тем, как легко мне удалось отделить свои чувства к нему от задачи. Потрясённая – и, если честно, где-то даже немного гордая. Значит, я всё ещё на высоте.

– Пойдём, – он протягивает руку. – Хочу тебе кое-что показать. Чтобы ты хоть на время обо всём забыла. Да и мне это не помешает.

– Куда мы? – я бросаю взгляд через перила, и сердце делает кульбит. – Мы будем летать, да?

Снова эта едва заметная улыбка.

– Доверься мне.

Летать с ним теперь ощущается совсем не так, как в прошлый раз.

Тогда, после бала, всё было сюрпризом, я была совершенно не готова и понятия не имела, чего ждать.

Сейчас я по-прежнему боюсь этого неестественного действа, но замечаю другое. Силу в его руках – такую, что он мог бы переломить мне хребет, даже не напрягаясь. Силу, что гудит под его кожей, – ту самую, которую «Глобал Динамикс» хочет превратить в оружие.

И ещё я думаю о том, что где-то в лаборатории они создали другую его версию. Прототип, который доказал, что технология работает. Прототип, запрограммированный выполнять любые приказы.

Но разве сам Авангард не выполняет любые приказы?

Мы продолжаем лететь – почти как на обзорной экскурсии: поднимаемся над Центральным парком, огибаем Крайслер-билдинг, Эмпайр-стейт-билдинг, One World Trade. Нейт крепко прижимает меня к себе. Он летит не так быстро, как раньше, – наверное, потому, что чертовски холодно и у меня уже онемело лицо.

Хорошо, что я надела ботинки: теперь понятно, почему он так настаивал на надёжной обуви.

Потом мы подлетаем к южной оконечности Манхэттена и заходим на вираж вокруг Статуи Свободы. И несмотря на всё, что творится в голове, у меня перехватывает дыхание.

Она встаёт из гавани, словно обещание для стольких людей, – зелёная, древняя, с поднятым факелом на фоне тёмного неба. Я видела её в фильмах, из иллюминатора самолёта, но никогда вот так: настолько близко, что, кажется, можно дотронуться. Её лицо – строгое, мудрое и в чём-то даже доброе.

– Держись крепче, – говорит Нейт, и в следующий миг мы приземляемся на площадке у основания факела – в месте, которое, я точно знаю, закрыто для туристов уже больше ста лет.

И будто мало было этого эксклюзивного доступа – на узкой площадке уже всё готово для пикника: корзина, плед, свечи, мерцающие в стеклянных подсвечниках. Шампанское в ведёрке со льдом. Подушки, сложенные у перил.

Это до нелепости романтично. У меня подкашиваются колени, я вот-вот готова упасть в обморок – чего сейчас точно не могу себе позволить, но, видит бог, я всё равно его чуть не делаю.

– Дэнни, – объясняет Нейт, помогая мне устроиться на пледе. – Он в таких делах разбирается лучше меня. У меня не слишком большой опыт в том, чтобы кого-то очаровывать.

– Это прекрасно, – голос звучит ровно, хотя внутри всё дрожит. – Нейт, это…

– Слишком? – он морщит лоб, и от этого выглядит до смешного очаровательным.

– Нет. Идеально. – И это правда. В этом-то и проблема. Этот мужчина идеален. А хуже того – он идеален именно для меня, и это поймут далеко не все.

Он устраивается рядом, открывает шампанское, разливает по бокалам. Первый глоток – холодный, искрящийся; я выпиваю слишком быстро, надеясь, что алкоголь хоть немного размоет острые края мыслей.

Как обычно, не помогает.

– За Леди Свободу, – он поднимает бокал, глядя на её лицо.

Я чокаюсь с ним.

– За Леди Свободу.

Мы пьём, и я смотрю на город, думая о том, как мало людей видели его именно с этой точки. Потом мысли снова скользят к файлам, которые Байо всё ещё расшифровывает, к тому, что думает Манк о переданных мной сведениях. К цепочке Козлова, поставляющей людей в лаборатории «Глобал Динамикс». И к мужчине рядом со мной, который, возможно, даже не представляет, чем на самом деле занимается его компания.

– Ты какая-то слишком тихая, – тихо говорит Нейт.

– Просто впитываю всё это.

– Что именно? – голос у него мягкий, но взгляд острый, цепкий. –  Всю неделю ты была молчаливой. Короткие сообщения. Пропущенные звонки. Я думал, ты отдаляешься.

«Так и есть. Я должна».

– Ты тоже отдалялся, – замечаю я.

– У меня не было выбора.

Верно. У него нет выбора.

– Просто у меня столько всего на уме, – осторожно говорю я. – Статья. Дедлайны.

– Статья, – он ставит бокал на плед. – Точно. Та самая статья про меня. Где ты копаешься в моей жизни и выкладываешь всё это на обозрение незнакомцам.

В его голосе нет упрёка, но я всё равно вздрагиваю.

– Я всё время забываю, зачем ты здесь.

«Чёрт возьми. Если бы ты только знал…»

– Нейт…

– Я не злюсь. Просто… – он умолкает, глядя на воду, на снующие по ней такси, на пляшущие в волнах отсветы огней. – Я сам уже не понимаю, кто я такой. Вот в чём беда. Но, может, когда прочту твою статью, хоть немного разберусь. Увижу себя твоими глазами.

Перед глазами тут же вспыхивает отработанная схема: сейчас самое время надавить, вытянуть детали, выудить его сомнения, его уязвимость – именно этому меня учили. Это моя работа.

Но вместо этого я говорю:

– В моих глазах ты выглядишь потрясающе. – Делаю глубокий вдох, стараясь удержать голос ровным. – Что ты имеешь в виду – не понимаешь, кто ты?

Он долго молчит. Когда наконец заговаривает, голос звучит хрипло, будто слова царапают горло.

– Во время калибровки я кое-что увидел. Мужчина – с усами, в белом халате. Он смотрел на меня так, будто я ошибка. Джулия твердит, что это галлюцинация, но она врёт. Я всегда чувствую, когда она врёт.

Он берёт бокал, крутит его в пальцах.

– И это ещё не всё. Наверное, не стоило бы тебе этого говорить, и это точно не для записи, но…

Я подаюсь вперёд, едва дыша.

– Да? Что?

– Я узнал, что правительство хочет использовать меня против внутренних угроз. Джулия называет это «поддержанием мира», но мы оба понимаем, что это значит на самом деле. Марш даже встречался с министром обороны по этому поводу.

Сердце колотится так, что, кажется, его слышно над шумом ветра и воды. Все инстинкты кричат: дави, копай глубже, узнай всё, что он знает. Но я заставляю себя остановиться.

– А чего хочешь ты? – спрашиваю я.

Он смотрит на меня удивлённо – так, словно никто никогда не задавал ему этот вопрос. И я начинаю подозревать, что так оно и есть.

– Я?

– Да. Чего хочешь ты? Что тебе нужно?

Он проводит языком по губам, вглядывается в моё лицо, будто проверяя, всерьёз ли я спрашиваю.

– Я хочу быть человеком, – тихо, но твёрдо произносит он. – Не символом. Не активом. Не оружием, которое наводят на любую цель, пока это кому-то выгодно. – Он снова опускает бокал на плед. – Хочу сам принимать решения. Хочу понять, кто я, когда не обязан быть тем, кем меня сделали.

– Ты – это ты, – говорю я. – Тот, кто сейчас сидит здесь. Тот, кого я видела в Монтане. Испуганный, но храбрый мальчишка, который решил защитить сестру – и так и не перестал никого защищать. Вот ты какой, Нейт Уитейкер. Человек, у которого есть свобода воли. Человек, который по-прежнему вправе выбирать.

– Правда? – его смех звучит глухо, и мои слова будто отскакивают от него, не находя опоры. – Иногда я не уверен. Иногда во мне поднимается эта тьма, и я не знаю: это моё или просто программа. Калибровки путают мысли, стирают границу между тем, кто я есть, и тем, кем они хотят меня сделать.

Я тянусь к его руке – чтобы утешить его и чтобы самой хоть немного обрести опору. Мне правда нужно, чтобы он отыскал эту чёртову границу.

Но когда его пальцы смыкаются вокруг моих, тёплые и надёжные, все страхи на миг рассыпаются, и что-то внутри меня едва слышно хрустит.

Чёрт возьми, кажется, я в него влюбляюсь.

Наверное, это началось ещё тогда, когда он приготовил мне жареный сыр, а может, и раньше. И с каждым новым фрагментом разведданных, с каждой добытой крупицей истины я забиваю ещё один гвоздь в его гроб. Или в свой.

Когда всё закончится, кому-то придётся его нейтрализовать.

Я смотрю на наши переплетённые пальцы. На мужчину, который привёз меня к Статуе Свободы, потому что хотел показать что-то редкое и прекрасное. На объект, который может стать оружием, из-за которого Лондон будет вынужден действовать, который в итоге может оказаться на мушке – в том числе и у меня, как бы сильно я…

Люблю его.

Мысль змеёй скользит по сознанию, грозя всё разрушить.

Нет.

Я не люблю его. Не имею права.

Я вообще не знаю, что такое любовь.

Он – цель. И всегда будет только целью.

И всё же я продолжаю лгать самой себе.

– Мне нужно тебе кое-что сказать, – слова вырываются сами, будто живут отдельно от меня.

Нейт смотрит на меня, ждёт, и я чувствую, как на плечи ложится весь груз: Капур, Парагон, «Прометей» – всё это балансирует на самом краю языка. Ложь, слой за слоем, столько лжи.

Но эти слова так и не слетают с губ. Если я скажу правду, я раскрою себя, миссия рухнет, а то хрупкое, что между нами зарождается, разлетится на столько осколков, что собрать их обратно не выйдет ни за что.

Поэтому я проглатываю признание и даю ему что-то меньшее. Меньшее, но не менее настоящее.

– Я боюсь, – шепчу, глядя на наши руки. – Того, что между нами происходит. Того, насколько сильно я… – я замолкаю, начинаю заново. – Ты, наверное, уже и так понял, но… я не умею это… Не умею сближаться. Впускать людей. Я не для этого создана.

Его лицо смягчается.

– И я не для этого, дорогая.

– Но вот мы здесь.

– Мы здесь.

Он притягивает меня ближе, прижимает к своему боку, а свечи по-прежнему мерцают, и город гудит где-то внизу. Я позволяю себе прильнуть к нему, к этому теплу и надёжности – хоть и знаю, что это не навсегда.

– Что бы ни случилось, – тихо говорит он, – что бы они ни пытались из меня сделать… я хочу, чтобы ты знала одну вещь.

– Какую?

– Это, – его рука крепче обнимает меня. – Мы с тобой. Это самое настоящее, что есть в моей жизни. Единственное, что по-настоящему моё.

Да убейте меня прямо сейчас.

В горле встаёт ком. Я так отчаянно хочу сказать ему правду. Выложить всё разом, предупредить о том, что надвигается.

Но агенты не имеют права хотеть. Особенно агенты под прикрытием. Мы следуем приказам. Выполняем задачи. Мы – призраки этого испорченного мира, и мы жертвуем всем, чем нужно, чтобы дело было сделано.

А иногда эти жертвы отнимают у нас всё.

Поэтому я молчу. Просто прижимаюсь к нему крепче и смотрю, как огни гавани расплываются перед глазами сквозь слёзы, которые я не позволю себе пролить.

ГЛАВА 30

АВАНГАРД

Из огромного телевизора гремит «Шоу Маппетов», и Мия смеётся – громким, живым смехом, от которого у меня в груди будто расправляются крылья. На экране Кермит отчаянно пытается представить приглашённую звезду, а за кулисами творится полный хаос.

– Не могу поверить, что ты никогда этого не видела, – я притягиваю её поближе к себе на диване. На ней одна из моих футболок, нижнее бельё и больше ничего; босые ноги поджаты, волосы ещё влажные после душа, в который мы заходили вместе двадцать минут назад.

– В детстве у нас не было доступа к американским стримингам, – говорит она. – Мама считала, что от них мозги гниют.

– Она не так уж и ошибалась, – я целую её в макушку. – Но «Маппеты» – это программа мирового уровня.

Мы продолжаем смотреть: Животное разносит в щепки ударную установку, а Мисс Пигги окончательно теряет самообладание. Мия фыркает прямо в бокал с вином, а я ловлю себя на том, что смотрю на неё куда чаще, чем на экран. На то, как свет телевизора ложится на её лицо, как загораются глаза за мгновение до смеха, на россыпь веснушек на ключице – тех самых, которые я обводил языком час назад.

Господи, неужели прошёл всего час?

Вечер прокручивается в голове, как подборка лучших моментов, которую я никогда не удалю. Пикник на площадке у факела Статуи Свободы – шампанское, свечи, город, сверкающий внизу. То, как Мия слушала, когда я рассказывал про калибровку, про это якобы «поддержание мира», про то, что я уже не понимаю, кто я такой. Она не пыталась это исправить, не старалась приуменьшить, не подбирала дежурные слова. Она просто слушала. Не помню, когда меня в последний раз по-настоящему слышали.

Это чертовски приятно.

А потом, когда шампанское закончилось, а свечи догорели, она толкнула меня на подушки и двинулась вниз по моему телу с такой сосредоточенностью, что у меня голова пошла кругом. Её губы были горячими и влажными, а глаза всё это время не отрывались от моего лица – будто она хотела запомнить каждую реакцию, каждую тень эмоций. Я кончил так сильно, что перед глазами вспыхнули звёзды, а когда наконец смог отдышаться, она смотрела на меня снизу вверх и улыбалась, словно что-то выиграла.

«Ты меня убьёшь», – сказал я ей тогда.

Я шутил, но ей, кажется, было не до смеха.

Полёт обратно в мой пентхаус слился в вихрь ледяного ветра и первобытного желания. В ту же секунду, как мы приземлились на балконе, я прижал её к стеклянным дверям, впился губами в её шею, а её ноги обвились вокруг моей талии. До спальни мы так и не добрались. Я взял её прямо на кожаном диване – она всё ещё была в пальто, её ногти впивались мне в спину, а голос срывался на моём имени.

И вот теперь мы здесь – чистые, согревшиеся, смотрим, как Мисс Пигги лупит Кермита молотком по голове.

Я вдруг понимаю: вот оно, счастье. В этих самых обычных, ничем не примечательных мелочах. Женщина в моей футболке, дурацкий сериал на экране, запах контейнеров с едой навынос из кухни – вот то, чего мне не хватало, а я даже не догадывался.

А теперь, когда я это нашёл, я не думаю, что смогу когда-нибудь вернуться к прежней жизни.

Я… влюбляюсь в неё.

Эта мысль не обрушивается на меня как озарение. Она жила во мне уже какое-то время, прорастала в темноте, будто кто-то посеял её без моего ведома. Но сегодня, глядя, как Мия хохочет над очередной истерикой Мисс Пигги, я наконец могу назвать это своими словами.

Я влюбляюсь в неё. Будто падаю в омут с головой. И это не просто падение, а свободное падение. Я одержим ею: не могу дышать, не думая о ней, не могу спать, не тянусь к ней во сне, не могу представить будущее, в котором её нет. Я лечу вниз, и скорость только нарастает.

Она стала осью, вокруг которой теперь вращается весь мой мир. Это должно было бы пугать – и пугает, но я почему-то только принимаю это.

Впервые за долгие годы я чувствую себя человеком, а не продуктом. Впервые после смерти Эммы мне кажется, что у меня есть ради чего жить. По-настоящему жить.

– Чем-то могу помочь? – Мия говорит, даже не отрывая взгляда от экрана. – Ты сейчас просверлишь во мне дыру взглядом.

– Не могу удержаться. Ты красивее Мисс Пигги.

– Ну, это высокая похвала, – она чуть приподнимает голову и целует меня в челюсть. – Хотя Кермит, наверное, с тобой не согласится.

Я беру её за подбородок, разворачиваю к себе и целую по-настоящему. На губах – вкус сладкого вина, и во мне снова просыпается тот самый знакомый голод, будто я никогда не смогу насытиться, будто мне всегда будет мало…

И тут я кричу – острая боль пронзает череп, словно кто-то вогнал в него раскалённый штырь.

Боль обрушивается внезапно и жестоко – будто кто-то вонзает клинок в левый висок. Зрение плывёт, звуки искажаются, болтовня Маппетов превращается во что-то тягучее, зловещее. Пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки, и где-то далеко-далеко, будто из другого мира, я слышу резкий вдох Мии.

– Нейт? Эй, что случилось?

Я не могу ответить, не могу собраться с мыслями. Есть только боль, а под ней, поднимаясь, словно из тёмной глубины, накатывает тьма – та, которую я будто должен узнавать, принимать как старого друга, но не принимаю. Уродливые мысли. Жестокие образы.

Я давлю их. Изо всех сил. Заставляю пальцы разжаться, выравниваю дыхание, насильно возвращаюсь в собственное тело.

– Нейт! – кричит Мия. Её ладони уже на моём лице, глаза расширены от тревоги. – Поговори со мной. Что происходит?

– Голова болит, – выдавливаю я, моргая, чтобы сфокусироваться на её лице. Боль уже стихает, оставляя после себя ту самую глухую пульсацию, к которой я, к несчастью, уже слишком привык. – Просто головная боль. Я в порядке.

– Ты не в порядке. Ты побелел как полотно.

– Да ерунда. Джулия сказала, это из-за стресса, из-за того, что улучшения дают нагрузку на мою…

– К чёрту то, что сказала Джулия! – её голос режет, как лезвие, заставляет меня выпрямиться. – Ты чуть не раздавил мне руку. Это не стресс.

Я опускаю взгляд. Её правая рука прижата к груди, костяшки покраснели – наверное, я сжал их, сам того не осознавая. Меня накрывает волной ужаса, ледяного, тошнотворного.

– Мия, прости меня, я не…

– Всё хорошо. Я в порядке, – говорит она, но смотрит на меня так, что мне становится не по себе – теперь в её взгляде есть настороженность, будто она вдруг увидела во мне что-то опасное. И я не вправе её винить.

Что, чёрт возьми, со мной не так?

– Давай, – говорит она, кладя руку мне на плечо. – Тебе нужно прилечь.

– Я в порядке…

– Ты не в порядке, и спорить со мной не будешь. – Она встаёт, тянет меня за собой. – Сейчас же в кровать. Приказ врача.

– Ты не врач.

– А ты не в порядке. Шевелись.

Я позволяю ей отвести меня в спальню – честно говоря, у меня просто нет сил сопротивляться. Головная боль утихла до тупой пульсации за глазами, но та тьма – те мысли – всё ещё здесь, таятся на краю сознания. Ждут.

Мия откидывает одеяло и практически укладывает меня на матрас. Я лежу, уставившись в потолок, пока она возится с жалюзи и настраивает термостат.

– Не нужно…

– Замолчи. – Она забирается рядом, прижимается ко мне всем телом, кладёт голову мне на грудь. – Расслабься и поспи. Я буду рядом.

Её рука ложится на моё сердце, и эта тяжесть – такая настоящая, такая осязаемая – становится моим якорем в мире, который вдруг накренился, будто готов сбросить меня вниз.

– Мне жаль, – снова говорю я. – За твою руку. За… всё.

– Я знаю. Спи, Нейт.

И я засыпаю.

Операционная – холодная.

Белые стены. Белый потолок. Белые халаты мелькают по краям зрения, словно призраки. Свет слишком яркий, прожигает даже сквозь закрытые веки. Пахнет антисептиком и чем-то металлическим. Возможно, кровью.

– Подготовка к финальной интеграции, – говорит кто-то. Женский голос. Знакомый.

Пытаюсь пошевелиться – не могу. Руки пристёгнуты, ноги обездвижены, что-то давит на виски, словно тиски. Электроды. Провода. Гул приборов нарастает, превращаясь в оглушительный вой.

– Нейронные паттерны стабилизируются.

– Теряем когезию в…

Боль. Не такая, как головные боли. Хуже. Будто меня разбирают на молекулярном уровне, каждый атом моего существа разлетается и собирается заново – неправильно. Пытаюсь закричать, но нет воздуха, нет горла, нет меня – только поток данных, бегущий по цепям, разум без тела, падающий в бесконечную электрическую тьму.

А потом…

Сирия. Я в Сирии. Пахнет дымом и порохом. Песок лезет в глаза, скрипит на зубах. Голос Эммы в спутниковом телефоне, искажённый расстоянием и помехами: «Они знают о протесте. Нейт. Они знают. Ты должен…»

Связь обрывается.

Я бегу среди обломков, вскинув оружие, кто-то кричит по-арабски. На улице – тело ребёнка, слишком маленькое, слишком неподвижное. Мои руки в крови, которая не моя. Выстрел, моё плечо взрывается болью, меня разворачивает, и я падаю…

Снова операционная, но другая. Оборудование постарше, лампы мерцают. Надо мной склоняется мужчина – седые усы, белый халат. Он качает головой.

– Прости, – говорит он. – Прости. Я не этого хотел.

– Кто ты? – Мой голос звучит как-то неправильно.

– Это я тебя создал.

Его лицо расплывается, меняется – становится лицом Джулии, потом Марша, потом вообще ничем: просто безликий овал там, где должно быть лицо.

Приборы визжат. Лампы лопаются. И где-то в темноте я слышу собственный голос, произносящий слова, которых не помню:

– Интеграция завершена. Ожидаю указаний.

Я открываю рот, чтобы закричать…

Просыпаюсь с криком.

В спальне темно, единственный свет – слабое сияние города за окнами. Я весь в поту, сердце колотится так сильно, что, кажется, вот-вот проломит рёбра, а Мия уже здесь – её руки на моём лице, её голос прорывается сквозь панику:

– Нейт. Нейт, всё в порядке. Ты со мной. Ты в безопасности.

Я хватаю её, прижимаю к себе так сильно, что она ахает, зарываюсь лицом в её волосы, вдыхаю запах её шампуня, её кожи, её самой. Настоящей.

Реальной.

Живой.

– Это был кошмар, – выдавливаю я. – Просто кошмар.

– Ты кричал, – её голос осторожный, ровный. – Что случилось?

Сны рассеиваются, улетучиваются, как пыль.

– Не помню.

Не уверен, что хочу помнить.

Её тело тёплое рядом с моим. Мягкое. Футболка задралась, голые бёдра прижаты к моим ногам, и несмотря на всё – кошмар, ужас, вопросы, кружащие как акулы – я чувствую, как отзывается тело. Тепло разливается по венам. Кровь приливает вниз.

Я отстраняюсь, чтобы взглянуть на её лицо. Она смотрит на меня с тревогой и настороженностью, и я хочу утонуть в ней. Хочу потеряться настолько, чтобы сон не смог последовать за мной. Мне нужно чувствовать реальность. Мне нужно чувствовать жизнь.

– Мия, – её имя срывается с моих губ хрипло, отчаянно.

– Я здесь.

Я целую её. На секунду поцелуй нежный, а потом меняется, становится жадным. Ненасытным. Она издает тихий звук у моих губ, и я поглощаю его, опрокидывая её на спину, придавливая своим весом к матрасу.

Моя. Она моя.

– О, я…

Я снова целую её, прерывая всё, что она собиралась сказать. Мои руки повсюду – задирают майку, сжимают груди, скользят между бёдер. Она уже влажная, и это разворачивает в груди нечто дикое.

– Ты мне нужна, – рычу я ей в горло. – Я хочу чувствовать тебя, пиздец как сильно.

– Хорошо, – выдыхает она. – Хорошо, да…

Я прерываю её, входя в неё без подготовки, без дразнящих прелюдий – просто погружаясь до основания одним жёстким толчком. Она вскрикивает, выгибая спину, впиваясь ногтями мне в плечи.

– Господи! Боже, Нейт…

Это изысканная россыпь слов, но я не даю ей договорить. Я уже двигаюсь, трахаю её жёстко и быстро, и та тёмная энергия из сна растекается по мне, точно чернильное течение. Я хватаю её за запястья, прижимаю их над головой и чувствую, как её пульс колотится под моими ладонями. Её глаза широко распахнуты, дыхание срывается на резкие всхлипы, и где-то на периферии сознания я осознаю, что это слишком, слишком грубо, но я не могу остановиться.