Текст книги "Авангард (ЛП)"
Автор книги: Карина Халле
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 30 страниц)
– Сегодня утром со мной связались люди Ван Вин, – произносит он.
Сердце у меня замирает.
– И?..
– И… – он нарочито выдерживает паузу, чёртов мерзавец. Затем уголок его рта дёргается – это самое близкое к улыбке, что мне доводилось видеть у Роджера Манка. – Собирай вещи, Бакстер. Ты едешь в Нью-Йорк.
На мгновение у меня перехватывает дыхание.
– Они одобрили?
– Одобрили с оговорками. Ван Вин настояла на этом решении лично, похоже, твоё предложение её впечатлило. Марш высказывал сомнения, но она его переиграла. А Элрон… ну, думаю, его уже давно ни о чём не спрашивают, слава богу, – он делает паузу. – Сам Авангард подписал сегодня утром.
Я вспоминаю его на приёме, тот миг, когда его взгляд нашёл меня через весь двор. Он увидел меня. Возможно, увидел больше, чем я собиралась показать. Что заставило его передумать? Мой острый ум? Или то, что я хорошо смотрелась в том платье?
«Не льсти себе», – одёргиваю я. «Это лишь доказывает, что он марионетка».
– Когда я вылетаю?
– В конец недели. Но это не одиночная операция. Мы не можем рисковать. Байо будет обеспечивать техническую поддержку из безопасного укрытия неподалёку. Кэт будет рядом, в качестве поддержки. Ты будешь журналисткой Мией Бакстер, остановишься в хорошем, но не слишком роскошном отеле. Но у них обоих будут новые легенды для прикрытия, – он делает паузу. – Назовём это операцией «Золотой стандарт», мне нравится думать, что у меня всё ещё есть чувство юмора.
Я киваю, пытаясь осмыслить услышанное.
Это именно то, чего я хотела.
Что-то ослабевает внутри – какой-то узел, который я, оказывается, носила в себе с тех пор, как дочь Дмитрия Олкова улыбнулась мне с экрана телефона. Руки так и норовят задрожать, но я не позволяю.
– Сэр, я… – я запинаюсь. – Спасибо. За то, что дали мне ещё один шанс.
Выражение лица Манка меняется, в нём появляется что-то почти отеческое.
– Я ничего тебе не даю, Бакстер. Ты это заслужила. Предложение было продуманным, по-настоящему хорошим. Тот, кто научил тебя составлять легенду, проделал отличную работу.
– Это были вы, сэр.
– Да, ну… – он прочищает горло. – Не зазнавайся, и я не зазнаюсь. Миссия деликатная. «Глобал динамикс» – одна из самых могущественных корпораций на планете, а Авангард – их жемчужина. Нам нужно выяснить, что они на самом деле с ним делают: представляет ли он реальную угрозу, можно ли его переманить, или тут затевается что-то большее. Американцы не делятся разведданными, так что мы раздобудем их сами.
– Есть ещё кое-что, – Манк пододвигает по столу фотографию. Снимок зернистый, явно сделанный издалека: тёмный человекоподобный силуэт на фоне неба. – По данным наших источников, «Глобал Динамикс» разрабатывает второй улучшенный актив. Кодовое имя – «Парагон». Мы пока не знаем, введён ли он в строй и чем может отличаться от Авангарда. Но если они создают ещё таких… существ, мы обязаны об этом знать.
Я беру фото и вглядываюсь в него. Только этого нам не хватало – ещё одного супергероя.
– А что насчёт Капура? – спрашиваю я.
Радж Капур – учёный, которого мы привлекли к сотрудничеству: он расследовал деятельность «Глобал Динамикс», пока не исчез восемнадцать месяцев назад. Его досье – одно из тех, что я три месяца «приводила в порядок». И одно из тех, что потом снились мне в кошмарах.
Челюсть Манка напрягается.
– Капур – второстепенная задача. Если удастся раздобыть хоть какую-то информацию о том, что с ним случилось, мы её возьмём, но твой главный приоритет – Авангард. Оцени его. Составь психологический портрет. Подберись достаточно близко, чтобы понять, что он такое на самом деле, – он не отрывает от меня взгляда. – И если окажется, что он настолько опасен, как некоторые думают…
Он не заканчивает фразу.
В этом нет нужды.
«Соблазни и уничтожь».
– Понятно, сэр.
– Хорошо, – он протягивает мне папку со стола. Она тяжелее, чем кажется на вид. – Полный брифинг в четырнадцать ноль-ноль, но я хотел, чтобы ты ознакомилась с этим заранее. Здесь сведения о руководстве «Глобал Динамикс», публичная биография Авангарда и всё, что у нас есть по проекту «Прометей».
– Проект «Прометей»?
– Именно эта программа его создала. Или усовершенствовала – зависит от того, кому верить. Превратила обычного солдата в суперсолдата, а затем в супергероя. Но теперь у нас есть основания полагать, что за этой программой скрывается куда больше, чем кажется на первый взгляд. Гораздо больше, – его лицо становится мрачным. – Прочитай до встречи и скажи, что думаешь.
Я беру папку и встаю, собираясь уйти.
– И ещё кое-что, – его голос останавливает меня уже у двери. – Ван Вин не просто одобрила твою кандидатуру, Мия. Она сказала, что сделала для тебя исключение – такое, которое больше ни для кого делать не станет.
От этих слов я замираю на месте.
– С чего бы ей так поступать?
– Вот именно в этом и вопрос, не так ли? Либо она видит в тебе что-то, что пригодится для её планов, либо она не верит, что ты та, за кого себя выдаёшь.
По спине пробегает холодок.
– Она никак не может знать мою настоящую личность, – тихо говорю я.
– Да, скорее всего, не знает, – отвечает он. – Мы бы не затевали всё это, если бы твоя легенда была раскрыта. Но это не значит, что стоит воспринимать всё как данность. Возможно, она думает, что ты собираешь материал для разгромной статьи – или вовсе не журналистка, а нанята их конкурентами, скажем, «Индустрией Титан», чтобы получить преимущество в борьбе. В любом случае, будь начеку. Эта женщина добилась своего положения не просто так.
– Поняла.
– И, Мия… – я уже почти вышла за дверь. – Что бы ни случилось в Минске, что бы там ни заставило тебя сомневаться, разберись с этим. Потому что там, куда ты отправляешься, промедление стоит людям жизни. Я не хочу потерять ещё одного человека из-за «Глобал Динамикс».
– Вы не потеряете, сэр, – говорю я. – Обещаю.
Я закрываю за собой дверь, прижимая папку к груди. Через окно виден «Ривер-Хаус» на другом берегу Темзы: пуленепробиваемое стекло поблескивает в слабом октябрьском солнце. Забавно думать, что, в конечном счёте, кто-то там только что решил мою судьбу, а если что-то пойдёт не так, они отрекутся от любых сведений о моих действиях. Отрекутся даже от того, что я вообще существовала.
Когда я подхожу, все уже собрались в кухонном закутке, Байо, Кэт, Кал, Фи и даже Табби, которая крутится рядом со свежим чаем. Все с нетерпением поднимают глаза.
– Ну? – нетерпеливо спрашивает Фи, едва ли не дрожа от возбуждения. – Получила?
Я по очереди оглядываю каждого. Моя команда. Моя семья – во всех смыслах, которые действительно имеют значение. Люди, которые вытаскивали меня из горящих зданий, держали оборону, когда всё шло наперекосяк, и делали вид, будто не замечают, как я разваливалась на части после Минска.
– Начинайте паковать вещи, – говорю я. – Мы едем в Нью-Йорк, ребята.
Фи хлопает в ладоши:
– Чёрт возьми, да ладно!
Байо ухмыляется и уже стучит пальцами по телефону, наверняка бронирует билеты. Кал поднимает кружку в безмолвном тосте, и на мгновение его взгляд встречается с моим – он ободряюще кивает.
Только Кэт остаётся неподвижной, наблюдая за мной своим холодным, оценивающим взглядом.
– Ты готова к этому? – тихо спрашивает она по-русски. Как всегда, в качестве проверки.
– Да, – отвечаю я на том же языке, выдерживая её взгляд. – Я готова.
Она медленно кивает, а затем едва заметно, почти неуловимо улыбается, словно тень улыбки пробегает по её лицу.
– Хорошо, – говорит она, снова переходя на английский. – Потому что если Ван Вин так умна, как следует из её досье, она тебя просто сожрёт.
– Спасибо за веру в меня.
– Я просто предупреждаю. – Кэт подходит ближе, настолько, чтобы только я её слышала. – Эта женщина не просто умна, она одержима. Авангардом, своей работой, контролем. Одержимые люди опасны, Мия. Они не следуют правилам.
– Тогда хорошо, что мы их тоже не соблюдаем.
– Да, но мы хотя бы знаем, что нарушаем их. Она же считает, что выше правил, полностью. – Кэт не отрывает от меня взгляда. – Не позволяй ей залезть к тебе в голову. И не позволяй ему залезть куда-либо ещё. Только если не получишь приказ на ликвидацию.
Прежде чем я успеваю ответить, она уже отходит в сторону, согласовывая логистику по телефону.
Я стою посреди нашего ветхого штаба. Вокруг витает запах подгоревшего тоста и «Эрл Грея», в руках у меня тяжесть папки, а на плечах давит груз всего остального. Меньше чем через неделю я буду в Нью-Йорке, снова окажусь лицом к лицу с человеком, который может оказаться героем, оружием или чем-то средним между ними.
ГЛАВА 5
АВАНГАРД
Летающий автомобиль скользит над Манхэттеном в сорока футах над уровнем улиц, плавно и бесшумно. Город расстилается внизу, словно светящаяся печатная плата. Внизу обычный транспорт тащится по старым полосам, наземные машины для наземных людей, а мы парим над всем этим на последней игрушке «Глобал Динамикс». Модель «Меридиан-класс», как её называют. Одна из двенадцати существующих в мире – стоит больше, чем большинство многоквартирных домов в этом городе. Одни только кожаные сиденья, сделанные из редкой шкуры яка, доведённой до состояния абсолютной мягкости, вероятно, обошлись дороже, чем Дэнни зарабатывает за год.
Я это ненавижу.
Не сам автомобиль, с ним всё в порядке. Это круто. Именно таким я и представлял себе летающий автомобиль, когда был маленьким мальчиком. Я ненавижу то, что он символизирует. Ещё одно напоминание о том, что я больше не тот мальчишка, и даже не тот человек, которым был когда-то, и мне больше нет места там, внизу. Что я не один из них. Что каждая часть моей жизни, вплоть до того, как я добираюсь домой по вечерам, должна быть представлением.
– Ты угрюмо молчишь, – говорит Дэнни с водительского сиденья, хотя «водитель» звучит слишком громко, когда машина летит сама. Он здесь для соблюдения протокола, для вида, как страховка: человеческая рука рядом с ручным управлением на случай внештатной ситуации. – Я слышу, как ты угрюмо молчишь. Это очень громко.
– Я не угрюмо молчу.
– У тебя опять это выражение лица, ты сжимаешь челюсти, – он бросает на меня насмешливый взгляд темными глазами и преувеличенно двигает челюстью вперед-назад. У Дэнни Кордеро одно из тех лиц, которые кажутся вечно готовыми рассмеяться, – круглое и выразительное, с тонкими усиками и губами, которые легко складываются в улыбку. Он, как и я, служил в армии, отбыл два срока, один в Афганистане, другой на Украине, пока из-за травмы колена не вернулся в Штаты. Теперь он мой куратор, мой водитель, моя нянька и, если честно, он ближе всего подходит под моё представление о друге.
– Знаешь, однажды твоя челюсть взорвётся, прямо как бомба. Пуф! – продолжает он. – И ты будешь выковыривать осколки костей из дёсен. И не начинай про то, что твои кости не ломаются. Если кто и может сломать собственные кости, так это ты.
Я бросаю на него безразличный взгляд.
– Я бы исцелился.
– Да, но СМИ? Представляешь заголовки? «Авангард повержен собственной челюстью. Америка скорбит по его костной структуре».
Я слегка улыбаюсь.
– Сколько ещё до дома?
– Восемь минут. Если только ты не хочешь, чтобы я выбрал живописный маршрут, покружить над парком, напугать парочку туристов, дать им повод выложить что-нибудь в соцсети.
– Точно нет.
Дэнни пожимает плечами, его это ничуть не задевает. Вот что мне в нём нравится: он никогда не давит, не обращается со мной так, будто я хрупкий, опасный или какой-то объект, которым нужно управлять. Или собственность. Для Дэнни я просто Нейт – парень, который (по его словам) слишком мало смеётся, слишком щедро даёт чаевые и однажды на спор съел целую пиццу «мясное ассорти» меньше чем за три минуты.
Тот вечер был хорош. Таких теперь маловато.
– Но день выдался что надо, – говорит Дэнни и тихо присвистывает. – В смысле, я знаю, для тебя это обычное дело, но та заварушка с краном? Это было нечто! – для пущей выразительности он хлопает ладонью по приборной панели.
Я хмыкаю. Кран. Точно.
Строительный кран в Мидтауне, на высоте сорок второго этажа, сорвался во время обычного подъёма: трос лопнул. Две тонны стали и стекла раскачивались над Пятой авеню, а в кабине оказались заперты трое рабочих, и вся эта конструкция начала отрываться от здания.
Я был на другом конце города, когда на моих часах поступил вызов, завтракал в поддержку какого-то фонда, где я должен был улыбаться, пожимать руки и делать вид, что мне небезразлично, какую новую благую цель они продвигают на этой неделе.
Я добрался до Мидтауна меньше чем за девяносто секунд. Даже не стал возиться с дверью, просто вылетел в окно. Джулия наверняка выскажет своё мнение по этому поводу, она всегда его высказывает, когда я отступаю от протокола. Но в тот момент я мог думать только о расчётах: сорок два этажа. Две тонны. Трое мужчин. И предельная скорость падения – примерно через восемь секунд, если кран полностью оторвётся.
Но он не оторвался.
Я не позволил.
Сначала я подхватил кабину. Гибель рабочих обернулась бы пиар-кошмаром (Джулия назвала бы это провалом, и, чёрт возьми, как же больно бывает от этого слова, когда оно звучит из её уст), но на самом деле я просто не хотел, чтобы трое людей погибли, если этого можно было избежать. А значит, мне пришлось удерживать весь этот чёртов кран одной рукой, одновременно высвобождая кабину другой. Металл визжал. Этот пронзительный скрежет деформированной стали, изгибающейся сильнее, чем положено, отдавался у меня в зубах. Рабочие молились, или плакали, или мочили штаны от ужаса.
Я аккуратно, насколько смог, опустил их на крышу соседнего здания, а затем вернулся к крану. Опускал его на улицу по частям, пока внизу собиралась толпа, люди доставали телефоны, они всем городом наблюдали, как их герой выполняет свою работу, и старались запечатлеть каждую чёртову секунду ради лайков в соцсетях. На случай, если я вдруг ошибусь.
Потом были интервью. Они всегда есть после такого. Я говорил правильные слова в правильном порядке: «Просто рад, что все в безопасности, это главное, счастлив помочь», – пока вспышки камер мерцали, репортёры выкрикивали вопросы, а команда по связям с общественностью «Глобал Динамикс» крутилась рядом, готовая прервать всё, если я отклонюсь от сценария.
Бесполезно, ведь я никогда от него не отклоняюсь.
– Сегодня трое парней вернутся домой к своим семьям благодаря тебе, – говорит Дэнни. – Это много значит, Нейт.
– Это работа.
– Работа? Это больше, чем работа, и ты это знаешь, – он качает головой и вздыхает с дружеским раздражением. – Знаешь, что я сегодня делал на своей работе? Сидел в машине. Ел буррито на завтрак. Листал соцсети бывшей жены и жалел себя. А ты поймал кран голыми руками.
– Не голыми, – поправляю я. – На мне были перчатки.
Дэнни громко хохочет:
– О, ну прости. Перчатки. Это всё меняет.
Машина плавно кренится, разворачиваясь в сторону Верхнего Вест-Сайда. Впереди вырастает моё здание – шестьдесят этажей стекла и стали, одна из новых ультрароскошных башен, возведённых после реконструкции. Мне принадлежит всё здание целиком, но живу я только в пентхаусе. Поначалу оно целиком принадлежало «Глобал», но я выкупил его, как только вошёл в список миллиардеров (четвёртый миллиардер после экономического краха и последующего восстановления). Не хотел, чтобы они владели всем в моей жизни.
– Я просто говорю, – продолжает Дэнни, – тебе стоило бы хоть иногда отдавать себе должное. Когда я был в Кандагаре, я бы отдал что угодно за такой успех: три спасённые жизни, ни одной жертвы, минимальный ущерб имуществу. Это хороший день, приятель. Отличный день.
– Да, но ты не пуленепробиваемый.
– О, это точно, – ухмыляется Дэнни. – К тому же я просто уродец, и не умею летать. По всем статьям ты меня превосходишь.
Я наконец-то смеюсь, качая головой. Дэнни умеет довести самоуничижение до нового уровня.
Машина мягко опускается на посадочную площадку на крыше здания, прямо над моим пентхаусом. Внизу мерцает город: все эти огни, все эти люди, живущие своими обычными жизнями. Иногда я задумываюсь, каково это. У меня никогда не было такого шанса, даже в юности. По крайней мере, я надеюсь, что моё детство не посчитали бы обычным.
Дэнни глушит двигатель – или то, что заменяет двигатель в транспортном средстве, работающем на магнитной тяге и стоящем дороже истребителя, – и поворачивается ко мне.
– Ладно, теперь наступает та часть, где я провожаю тебя до двери, будто ты моя пара на выпускном вечере, и проверяю, не прячется ли кто-нибудь в твоих кустах.
– У меня нет кустов. Я на шестидесятом этаже.
– Перестань принимать всё буквально, умник, – он распахивает дверь и выходит на посадочную площадку; я следую за ним. Здесь, наверху, ветер резкий, пронизывает насквозь. Дэнни ёжится в куртке, а я не обращаю внимания, ведь холод уже не действует на меня так, как раньше.
Мы идём через крышу к частному лифту, который спустит меня на пару этажей, в мой пентхаус. Шаги Дэнни гулко отдаются от бетона, а мои не издают ни звука. Я научился двигаться бесшумно давным-давно, ещё тогда, когда быть услышанным означало быть найденным, а быть найденным – означало боль. Навыки, приобретённые в юности, имеют свойство оставаться с тобой, даже когда они уже не нужны.
– Знаешь, – говорит Дэнни, когда мы подходим к лифту, – смешно, что я твой телохранитель.
– Что смешного?
– Ты практически неуязвим. Я видел, как ты спасал половину рухнувшего здания. От чего именно я должен тебя защищать?
– От неудобных разговоров.
– Ага. Светская беседа, – он задумчиво кивает. – Настоящий враг.
– Ты даже не представляешь.
Двери лифта открываются, и я захожу внутрь. Дэнни не идет за мной, на этом его работа заканчивается, а мое уединение начинается. Граница между другом и наставником.
– Поспи, – говорит Дэнни, придерживая дверь одной рукой. – И поешь чего-нибудь. Выглядишь дерьмово.
Я фыркаю.
– Спасибо, Дэнни.
– Для этого я здесь. Чтобы утешать, держать в узде твоё чудовищное самомнение и следить за тем, чтобы оно не вырвалось, – он отступает, и дверь начинает закрываться. – Завтра в то же время?
– Завтра в то же время.
Лифт на мгновение замирает, а затем двери открываются, и я вхожу в свою квартиру – свой пентхаус, свою золотую клетку.
Свет включается автоматически, мягко и тепло освещая пространство, которое словно сошло с обложки журнала. Окна от пола до потолка с видом на Центральный парк, итальянская кожаная мебель в приятных серых цветах, огромная кухня, которой я почти не пользуюсь, разве что иногда посреди ночи поджариваю хлеб с сыром на гриле, спальня, в которой я ворочаюсь с боку на бок, гостевые комнаты, которые никогда не используются, картины на стенах, которые выбрал кто-то другой, потому что мне было лень высказывать свое мнение.
Тишина такая громкая, что звенит в ушах.
Я на мгновение замираю в прихожей, позволяя тишине окутать меня. Маска все еще на мне – я чувствую ее, эту тщательно надетую на лицо невозмутимость, эту улыбку, которая автоматически появляется на моем лице, чтобы подчеркнуть, что я хороший парень, – и мне приходится приложить сознательное усилие, чтобы сбросить ее. Расслабить челюсти, опустить плечи, перестать играть на публику, которой здесь нет.
И все же я продолжаю играть для себя.
В этот час окна – словно темные зеркала, в которых отражается мой собственный образ. Я выгляжу уставшим, может быть, даже дерьмово, как сказал Дэнни. Я выгляжу именно так, как есть на самом деле, как человек, который сегодня поймал кран и спас три жизни, но все равно чувствует пустоту внутри.
Подхожу к окну и стою там, глядя на город, на все эти огни, на все эти жизни.
И не понимаю, почему ничего не чувствую.
Вздыхаю и смотрю на барную стойку позади себя. Я видел, как алкоголь разрушил мою семью, и поклялся, что никогда не стану таким, как моя мать. Я был тверд в своих убеждениях, пока не умерла Эмма. И все же я никогда не находил утешения в бутылке. Она никогда не помогала мне расслабиться или отвлечься, и это к лучшему, ведь я, по сути, всегда начеку.
Несмотря на всё это, я наливаю себе бокал неприлично дорогого скотча и ощущаю приятное жжение, когда делаю глоток, хотя это никак не заполнит ту зияющую пустоту в груди. Я уже собираюсь расстегнуть верхнюю часть своего костюма Авангарда, как вдруг мои часы подают сигнал и загораются зелёным.
Ставлю бокал и тяжело вздыхаю, прежде чем коснуться экрана. Из часов всплывает голографическое изображение Джулии.
– Ну, док, что случилось? – сухо спрашиваю я. – Проверяешь, не засиделся ли я допоздна?
Она лишь усмехается в ответ.
– Да, – без малейшей паузы отвечает она. – Слежу, чтобы ты не засиживался с теми, с кем не стоит.
Я сохраняю на лице застывшую улыбку, хотя чувствую, как тьма подступает к краям зрения. Иногда со мной такое бывает: словно кровь чернеет и растекается по всему телу, а вместе с этим накатывает волна ярости, обречённости и жажды разрушения – такая, что грозит целиком меня поглотить. Я никогда этого не допускал. И никогда никому не рассказывал об этом состоянии, да и зачем? Мне просто скажут, что это стресс и ПТСР из-за всего того, через что я прошёл, и начнут настаивать на ещё одном психологическом обследовании. Их и так хватает с избытком.
– Напомни-ка мне, когда в последний раз такое случалось? – говорю я.
– Ты же знаешь, мы за тобой так не следим, – отвечает она.
Ага…
Она продолжает, слегка прочистив горло:
– То, что ты делаешь в личной жизни, – твоё дело. Но когда это начинает влиять на работу – это уже совсем другая история.
Когда я впервые стал национальным супергероем, я немного увлекся звездным образом жизни: деньги, которые я получал от спонсорства, мгновенная слава, мировое признание, не говоря уже о власти, которая давала мне возможность помочь стране, выходящей из «Мрачного десятилетия».
Я тоже был холост и чувствовал потребность в разнообразии. Несколько первых женщин проболтались прессе о моих желаниях и потребностях, которые, к счастью, в то время оставались вполне умеренными (по крайней мере, на мой взгляд), и после этого все, кого я впускал в свой пентхаус, давали подписку о неразглашении. Но вскоре я понял, что спать с разными людьми каждую ночь, даже под клятвой о неразглашении, – это рискованно. С ними я никогда не смог бы быть самим собой, никогда не смог бы раскрыть свои самые потаенные желания и потребности, никогда не смог бы построить отношения.
Так что я остановился и вместо этого сосредоточился на своей роли в мире. Стало проще отодвигать свои потребности в сторону. Я привык подавлять в себе всё необузданное, тёмное – пока не превратился в полностью «обеззараженную», выхолощенную версию самого себя.
– Ты ведь помнишь, о чём мы договаривались? – продолжает Джулия. – Журналистка приедет через пару дней, и ты будешь вести себя с ней наилучшим образом. Расскажешь ей всё, что ей нужно знать.
Точно. Журналистка.
Мия Бакстер.
Та, чьё лицо то и дело всплывает в моих снах посреди ночи.
– Всё? – переспрашиваю я.
– Никаких секретов, Нейт. Ты это знаешь.
Чушь собачья.
– Ты можешь быть открытой книгой, – добавляет она. – Пусть она увидит настоящего тебя. Расскажи о своём прошлом. Позволь ей заглянуть в свою жизнь. Чем быстрее ты это сделаешь, тем скорее она отправится восвояси.
– Она была резка, – замечаю я. – Даже груба.
Мне нет нужды упоминать, что её грубость меня немного завела.
– Резкость – это нормально, – говорит она. – Я знаю, тебе нечего скрывать.
– А как насчёт тебя? – спрашиваю я. – Я-то знаю, что у тебя тайн хватает.
Голограмма Джулии приподнимает подбородок.
– О «Глобал Динамикс» она многого не узнает. Мы скормим ей ровно то, что ей нужно увидеть, плюс пару признанных ошибок, чтобы она почувствовала, будто раздобыла сенсацию. Немного хорошего пиара для нас дорогого стоит. Мы ещё не вышли из затруднительного положения в этой стране. Опросы показывают, что большинство людей по-прежнему нам не доверяют.
Я бы предпочёл, чтобы она не включала меня в рамки этого «нам». Я ведь стал Авангардом только после того, как президент Васкес вытащил страну из той ямы, в которую она скатилась за последнее десятилетие.
– Понял, – коротко бросаю я, уже готовясь отключить связь.
– О, и ещё кое-что, Нейт, – поспешно добавляет она. – Хоть ты и должен быть с ней откровенен, не жди, что она будет с тобой честна. Я до сих пор не разобралась, какие у неё мотивы.
– Что ты имеешь в виду?
– Ну, она просто журналист, который хочет раскопать интересную историю? Или журналист, готовый написать разгромный материал в любом случае, что бы ты ни сказал? – она ненадолго умолкает. – А может, она вообще никакая не журналистка?
– А кто тогда? – удивлённо спрашиваю я.
Она тихо смеётся.
– О, наивное дитя. Это ведь так говорят, да? Никогда не теряй своей наивности. Ты хоть представляешь, сколько у нас конкурентов, которые только и ждут, чтобы раздобыть инсайдерскую информацию, да не просто так, а чтобы обратить наши технологии против нас? Будь собой, но следи за ней внимательно. Если заметишь что-то странное, сразу докладывай мне. Я бы не удивилась, если бы выяснилось, что она на самом деле работает на кого-то из соперников, например, на «Титан» или даже на «Химеру», и пытается выкрасть наши идеи.
– Будет сделано, – отвечаю я и отключаю связь, прежде чем она успевает сказать что-то ещё. Её голограмма мерцает и растворяется в воздухе.
Я выдыхаю, наливаю себе ещё один бокал и выбираюсь из костюма, желая наконец-то оставить этот день позади.
Думаю о том, что принесёт завтрашний день.
И гадаю, приснится ли она мне снова.
ГЛАВА 6
МИЯ
В последний раз, когда я видела Нью-Йорк, он был в огне.
Не в буквальном смысле – хотя пожары тогда тоже были, горели машины, горели здания, горели флаги. Но больше всего мне запомнился другой огонь: лихорадочный страх в глазах людей, ощущение, будто город вибрирует от едва сдерживаемого насилия. Это был 2034 год. Мне было двадцать три, я всего три года как начала карьеру, и МИ-6 отправили меня вызволить британского агента, внедрённого в то, что осталось от Госдепартамента. Миссия должна была пройти просто. Тихая передача в отеле на Верхнем Вест-Сайде, поездка на частный аэродром в Нью-Джерси, и мы бы улетели прежде, чем кто-либо заметил, что его нет.
Вместо этого я провела четыре дня, уворачиваясь от военных блокпостов и дронов наблюдения, наблюдая, как солдаты в американской форме обращаются с американскими гражданами, словно с вражескими комбатантами. Я убила двоих агентов МВБ8, чтобы вытащить нас оттуда: одного голыми руками, другого – поцелуем. Агент благополучно вернулся домой. Я тоже вернулась. Но что-то я оставила в том пылающем городе – последний осколок наивности насчёт того, на что способны правительства, когда перестают делать вид, что служат своему народу.
Это было шесть лет назад.
Другая Америка.
Другая я.
Сейчас, пока самолёт снижается сквозь пелену осенних облаков, я прижимаюсь лбом к иллюминатору и пытаюсь сопоставить то, что вижу сейчас, с тем, что помню.
Нью-Йорк в 2040 году – город противоречий. С высоты он выглядит почти нормально. Знакомый силуэт Манхэттена, поднимающийся над водой, Статуя Свободы по-прежнему отважно держит свой факел, сетка улиц и проспектов, которую я изучала по картам ещё до того, как впервые приехала сюда. Город, который никогда не спит, никогда не плачет.
Но по мере того, как мы снижаемся, начинают проступать шрамы города. Сверкающие новые башни стоят бок о бок с полуразрушенными зданиями, а в силуэте горизонта зияют провалы там, где раньше находились достопримечательности, – пустые участки, которые так и не восстановили. И мемориалы тому, что произошло здесь в тёмные годы автократии и фашизма.
Пилот объявляет о заходе на посадку в аэропорт имени Джона Ф. Кеннеди, и я откидываюсь на спинку кресла, растирая бёдра руками и снова делая дыхательные упражнения. Тревога порой одолевает.
Я путешествую как Мия Бакстер, журналистка, а это значит, что я лечу экономклассом и выгляжу так, будто только что пересекла Атлантику в консервной банке с сардинами. Никаких чартерных рейсов МИ-6 для нелегальных сотрудников, ни даже бизнес-класса. Только я, триста других пассажиров и запах рециркулированного воздуха.
И всё же… в этом есть своя особенность. Несмотря на долбанную тревогу, мне это правда нравится.
Волнение нарастало с тех пор, как мы взлетели из Хитроу. Это щекочущая энергия в груди, такая, какой я не ощущала уже несколько месяцев. Ни разу после Минска, после подачи документов, после того, как я начала задаваться вопросом, смогу ли когда-нибудь снова почувствовать себя собой. Но сейчас, здесь, во время снижения над городом, который едва не разорвался на части, а потом каким-то образом сумел собраться заново, я ощущаю такую бодрость, о возможности которой почти успела забыть.
Это моё дело. То, в чём я действительно сильна.
И я собираюсь это доказать.
Иммиграционный контроль – это медленное испытание, состоящее из биометрического сканирования и допроса с помощью искусственного интеллекта: своего рода спектакль ради безопасности, который заставляет каждую чувствовать, будто за ней следят, – но на деле никого не ловит. Моя легенда безупречна: документы «Вентедж» и история международных поездок не содержат ничего, что могло бы вызвать подозрения у алгоритмов. Таможенница, уставшая женщина с проседью в волосах, пропускает меня, едва взглянув.
Снаружи резкий воздух бьёт по лицу, словно пощёчина, холодный, колючий, с примесями выхлопных газов и чем-то электрическим. Так пахнет город, который никогда не замирает, даже когда всё идёт наперекосяк.
Я добираюсь до Манхэттена так, как поступил бы журналист с ограниченным журнальным бюджетом: сначала аэроэкспресс до Ямайки, затем поезд линии «E». К моему удивлению, метро выглядит чище, чем я ожидала, – видимо, ещё одно достижение после «Мрачного Десятилетия». Но слежка никуда не делась. Камеры повсюду: в вагонах, на платформах, на лестницах. Над турникетами установлены сканеры распознавания лиц, их красные огоньки мигают, точно механические глаза.
Президент Васкес, возглавившая Партию новых демократов, обещала свернуть систему тотальной слежки, но многое сохранилось под предлогом обеспечения безопасности. На вывесках красуются лозунги: «Инициатива общественной безопасности», «Защитим Нью-Йорк».
На лице у меня лёгкий слой светоотражающего тонального крема – специальная косметика против слежки, стандартный набор для оперативников. И всё же я чувствую, как все эти объективы неотступно следят за каждым моим шагом. Инфраструктура контроля не исчезает бесследно, она просто учится лучше маскироваться.
Поезд то наполняется пассажирами, то пустеет, пока мы с грохотом мчимся из Куинса в сторону Манхэттена. Я разглядываю попутчиков: женщина в хиджабе, погружённая в чтение на экране телефона; группа подростков, дружно хохочущих над каким-то видео; мужчина в костюме с отрешённым взглядом – типичный вид человека, измотанного работой, перегруженного и недооценённого. Обычные люди, живущие обычной жизнью. Глядя на них, ни за что не догадаешься, что шесть лет назад некоторых из этих людей могли отнести к категории временных граждан – людей второго сорта, находившихся под постоянным наблюдением и в одном шаге от центра содержания.
