Текст книги "Авангард (ЛП)"
Автор книги: Карина Халле
сообщить о нарушении
Текущая страница: 27 (всего у книги 30 страниц)
– Никогда не пробовал ничего такого масштабного, – признаётся он.
– Всё бывает в первый раз, – говорю я.
На него бросается охранник. Нейт, даже не глядя, впечатывает противника в стену; его взгляд по-прежнему прикован к потолку.
– Встань за мной. Сейчас же.
Я ныряю в укрытие за перевёрнутым столом как раз в тот момент, когда Нейт расставляет ноги, поднимает обе руки и делает нечто, чего я никогда прежде не видела.
Воздух вокруг него мерцает. Я ощущаю это – перепад давления, будто уши закладывает, как в самолёте, только повсюду, разом. Ближайшее оборудование начинает дребезжать, а затем подниматься, отрываясь от пола, словно гравитация забыла, в какую сторону ей нужно тянуть. Это почти волшебно, почти красиво – все незакреплённые предметы взмывают вверх вокруг нас.
А потом он меняет вектор. Вверх.
Потолок не просто ломается – он взлетает. Бетон и арматура отрываются, будто не весят ничего, – потому что для сил Нейта в эту секунду так оно и есть.
Мощь пробивает пол над нами, потом следующий, потом ещё один – столб разрушения пронзает комплекс насквозь, устремляясь вверх: Нейт обращает саму гравитацию в оружие.
По краям сыплются обломки, погребая под собой охранников, которые всё ещё пытаются прорваться в дверной проём. Здание стонет, сирены меняют тон, становясь пронзительнее, тревожнее.
А над нами восемь этажей комплекса раскрываются, словно рана, обращённая к небу.
Нейт слегка пошатывается – будто эта вспышка силы вытянула из него все резервы. Я никогда раньше не видела, чтобы он пошатывался.
– Это было что-то новенькое, – произносит он, дыша тяжелее обычного.
– Это было потрясающе, – я хватаю его за руку, чтобы поддержать – а может, чтобы самой не упасть. – Ты всё ещё можешь летать?
– Есть только один способ это выяснить, – он обхватывает меня за талию. – Держись крепче.
Мы срываемся вверх сквозь пробитый им пролом, сквозь этаж за этажом разрушений, мимо вопящего персонала, мимо искрящих проводов, сквозь хаос, который он обрушил на секретный комплекс «Глобал Динамикс». Я прижимаюсь лицом к его груди: ветер слишком резкий, обломки летят густо, и мне остаётся только верить, что он знает, куда ведёт нас и что делает.
Бетон. Металл. Ещё один этаж. Ещё. Стоны здания вокруг нас.
А потом…
Открытый воздух.
Мы вырываемся сквозь крышу в вихре гравия и рубероида, в ночное небо, в дождь, что по-прежнему льётся тихо и ровно. На миг мы просто зависаем там, над разрушенным зданием, и я вижу масштаб урона: столб разрушения пробил самое сердце комплекса, дым и пыль клубятся из этой дыры.
– Парагон, – внезапно произносит Нейт, склоняя голову, прислушиваясь к чему-то, чего я не слышу. Его руки крепче сжимаются вокруг меня. – Он уже в пути. Нужно убираться отсюда.
Я оглядываюсь, когда мы начинаем лететь. Вижу, как комплекс уменьшается под нами: охранники выбегают из аварийных выходов, на парковке приходят в движение машины. И из хаоса, вышагивая с механической поступью, появляется он – Парагон. Он смотрит на нас пустыми глазами.
Не бросается в погоню. Пока нет. Возможно, ему нужен новый приказ от Ван Вин или Марша, а получить сейчас он вряд ли сможет – не от них, во всяком случае. Он просто стоит под дождём, его шлем – тёмный ящик, – и я понимаю: он следит за тем, как мы уходим. Это напоминание о том, что грядет. О том, кого они пошлют за нами следом.
Потом нас поглощают облака, и он исчезает из виду.
Нейт несёт нас на северо-запад, над Гудзоном, над Манхэттеном, всё выше и выше, пока город не превращается в сверкающий ковёр далеко внизу. Воздух здесь холодный, разрежённый, и меня бьёт дрожь – от холода, от потрясения, от всего, что тело выдержало за последние часы. Он прижимает меня ближе, пытаясь поделиться теплом, которого, возможно, сам даже не чувствует.
– Куда мы летим? – спрашиваю я.
– Туда, где я смогу раздобыть для тебя тёплую одежду, – его голос звучит хрипло. – Куда-нибудь за пределы города.
– А потом куда? – у меня начинают стучать зубы.
– Туда, где они нас не найдут.
– Таких мест нет…
– Значит, будем двигаться, пока такое место не найдётся.
Мне хочется возразить. Хочется напомнить, что у «Глобал Динамикс» есть спутники, есть Парагон, есть ресурсы, которые нам и не снились. Что мы только что убили двоих самых влиятельных людей в компании, и обратной дороги нет, а на смену Маршу и Ван Вин уже готовы прийти другие.
Но я так устала. И впервые за много дней, несмотря ни на что, я чувствую нечто почти забытое – ощущение безопасности.
Наверное, это иллюзия. Теперь мы беглецы – раненые, объявленные в розыск, а против нас собирают целую армию.
Но руки Нейта крепко обнимают меня. Под моей щекой ровно бьётся его сердце. А когда я поднимаю взгляд – на его профиль на фоне звёзд, на человека, который остановился, выбрал меня, прорвался сквозь всех, кто пытался нас разлучить, – я знаю наверняка одно: он и правда супергерой.
– Эй, – тихо говорю я.
Он смотрит на меня сверху вниз.
– Спасибо.
Его улыбка едва заметна, но в уголках глаз собираются морщинки.
– Пока не благодари, – отвечает он. – Мы ещё не выбрались.
– Да, – я тянусь вверх и дрожащими пальцами касаюсь его челюсти. Он чуть наклоняется навстречу этому прикосновению. – Но мы выбрались оттуда. Я жива. А ты снова ты, – мне удаётся улыбнуться – наверное, улыбка выходит жутковатой, учитывая, в каком состоянии моё лицо. – Этого пока достаточно.
Он ничего не отвечает. Но его объятия становятся крепче, и он уносит нас всё дальше в ночь.
ГЛАВА 45
АВАНГАРД
Её никак не перестаёт трясти.
Это уже не дрожь от адреналина, как раньше, – она другая, глубже. Всё её тело вибрирует, прижатое к моей груди, пока мы рассекаем облака, держа курс на север, а кожа там, где касается моей шеи, ледяная.
– Мия, – я немного снижаю высоту, опускаюсь ниже кромки облаков и вглядываюсь в темноту внизу, выискивая хоть какие-то огни. – Поговори со мной.
– Х-холодно, – выдавливает она сквозь стучащие зубы. – Ч-чертовски холодно.
Чёрт. Ну конечно. Мы на высоте десяти тысяч футов, на дворе ноябрь, она насквозь промокла от пота и крови, а я двадцать минут тащу её сквозь ледяной воздух – и даже не подумал. То, что холод не берёт меня, вовсе не значит, что он не берёт её.
Нужно срочно садиться.
Под нами раскинулись Катскиллс – тёмный ковёр леса, изредка прорезанный отблеском воды. Озёра. Летние домики. Такие места пустеют после Дня труда и не оживают снова до Дня поминовения. Идеально.
На третьем заходе я нахожу то, что нужно: большой летний дом поодаль от частного озера. Ни в одном окне нет света, на длинной гравийной подъездной дорожке – ни одной машины. Ближайший сосед – не меньше чем в полумиле, за густым лесом.
Я делаю круг, проверяя систему безопасности. На крыльце и возле гаража – камеры, их маленькие красные огоньки ровно мигают в темноте. Ничего сложного.
Приземляюсь на заднем дворе и осторожно опускаю Мию на деревянную террасу с видом на воду. Она покачивается, едва не падает, и я успеваю подхватить её за локоть.
– Стой здесь. Одну минуту.
Двигаюсь быстро: точечным импульсом гравитационного давления вывожу из строя каждую камеру – не разрушаю, просто сжигаю электронику. Мигающие огоньки гаснут один за другим. Потом – к задней двери; лёгкого толчка хватает, чтобы замок треснул.
Внутри пахнет пылью, кедром и старыми книгами. Дом тех самых «летних» людей – у них есть домик у озера, квартира в городе и, скорее всего, третий дом во Флориде на зиму.
Нахожу термостат и выкручиваю температуру на максимум, потом щёлкаю автоматом на щитке. Возвращаюсь на террасу: Мия стоит ровно там, где я её оставил, – сгорбившись, обхватив себя руками.
– Пойдём. – Я снова поднимаю её на руки – она не сопротивляется, и это тревожит меня сильнее всего. – Я отнесу тебя внутрь.
Вношу её прямо в ближайшую ванную. Всё вокруг в деревенском дереве и дорогой плитке. Усаживаю её на закрытую крышку унитаза и включаю душ, проверяю температуру, пока не начинает подниматься пар.
– Ты сможешь стоять?
Она кивает, но, когда пытается подняться, ноги подгибаются. Я успеваю поймать её до того, как она упадёт.
– Ладно. Ладно, меняем план. – Делаю глубокий вдох. – Я помогу тебе. Просто… скажи, если захочешь, чтобы я остановился.
Она смотрит на меня одним здоровым глазом – второй по-прежнему заплыл, сплошной сине-чёрный кошмар, – и на лице мелькает то ли доверие, то ли просто усталость, слишком глубокая для стеснения.
Снимаю с неё разорванную кофту как можно осторожнее, но она всё равно вздрагивает, когда ткань отлипает от засохшей крови. Её торс – словно карта насилия: синяки наслаиваются друг на друга, на рёбрах – отпечатки ботинок, на руках – следы пальцев. Я видел боевые ранения, которые выглядели лучше.
Теперь дрожат уже мои руки, к горлу подкатывает тошнота.
– Ох, дорогая, – хрипло выговариваю я, и миллион эмоций застревает в горле.
Остальное снимаю с холодной, почти механической точностью. Не позволяю себе смотреть, не позволяю думать ни о чём, кроме одного: ей нужно стать чистой, тёплой и быть в безопасности.
Помогаю ей зайти под душ; она облокачивается на плитку, позволяя горячей воде стекать по телу.
Сначала вода становится красной. Потом розовой. И наконец – прозрачной.
– Тут есть шампунь, – говорю я хрипло. – Какой-то дорогой, модный. Ты…
– Пожалуйста, сделай это сам.
Я тяжело сглатываю и киваю, хватаю шампунь, выдавливаю немного на ладони. Потом захожу прямо в душевую кабину, не снимая костюма, мне всё равно, что он промокнет, и начинаю очень осторожно втирать средство ей в волосы. Она тихо шипит от боли, и я замираю, но она бормочет, чтобы я продолжал, – и я продолжаю. Всё это время в груди такая тяжесть, будто чья-то рука сжимает сердце: это женщина, которую я люблю, – сейчас даже сильнее, чем прежде, – и каждый её болезненный вздох напоминает, как близко я был к тому, чтобы потерять её навсегда.
Дышать становится невыносимо тяжело.
– Кондиционер нужно? – выдавливаю я, когда снова подвожу её под струю воды и аккуратно смываю шампунь. – Волосы немного спутались.
– Лей побольше, – отвечает она. – «Спутались» – это мягко сказано.
Она не ошибается. Хоть большая часть крови, грязи и всего остального уже смылась и кружится в сливе вместе с кровью, въевшейся в мой костюм, её волосы – настоящее гнездо. Я выдавливаю кондиционер, начинаю распределять его по прядям, действую как можно бережнее, не тороплюсь.
– Мия… – тихо произношу я, пробираясь к кончикам волос.
Она издаёт какой-то тихий звук в ответ. Когда я не продолжаю, она спрашивает:
– Да?
Мне хочется сказать ей так много, но все эти чувства мечутся в груди, неукрощённые и опасные. Я даже не знаю, как облечь их в слова, как разобрать на части и выложить перед ней. Эта женщина такая сильная, такая яростная – и такая израненная, что это ломает меня по кусочкам. Я люблю её. Правда, чертовски люблю, и эти чувства так сильны, так неудержимы, что готовы вырваться наружу. Мне хочется всё ей сказать, а потом…
Ну, что хорошего это даст нам? Сделает ли это лучше мне? Ей? Или только усугубит её состояние? Потому что если у неё и были ко мне какие-то чувства, если вообще были, они исчезли в тот миг, когда я сбросил её с крыши.
А ещё есть этот голос.
Проклятый голос никуда не делся. Сейчас он тише, почти шёпот, но он всё ещё здесь. Не приказывает, не давит – просто… присутствует. Как заноза, засевшая там, куда не дотянуться, и напоминающая о своём существовании.
Я думал, что, уничтожив пульт, избавлюсь от него. Ошибался. Думал, что Джулия поддерживала этот голос. Ошибался.
Джулия. Я знаю, что её убила Мия. Ей не нужно было мне говорить – я и так знаю. Поцеловала ли она её своими ядовитыми губами, воспользовалась ли чем-то ещё из своего арсенала или просто задушила – потому что в глубине души Мия прирождённая убийца, – но Джулия мертва.
Мне следовало бы что-то почувствовать по этому поводу. Облегчение, может быть. Или торжество. Женщина, которая десять лет управляла мной, манипулировала, использовала как свою личную боевую собаку, – она мертва. Мне бы праздновать.
Но я чувствую лишь странную пустоту.
Джулия была монстром. Я это прекрасно знаю. Она мучила Мию, приказала мне убить Кала, обращалась со мной как с вещью, а не как с человеком. Но она же была единственной постоянной величиной в моей жизни с тех пор, как умерла Эмма. Она была рядом, когда я просыпался в смятении и ужасе после того, что с нами сделали. Она помогала мне справляться с кошмарами, провалами в памяти, с минутами, когда я не понимал, что реально, а что нет. Она говорила, что я особенный. Важный. Необходимый.
Говорила, что я – её.
А теперь она лежит мёртвая на полу того комплекса, убитая женщиной, которую я выбрал вместо неё.
Я знаю, что Мия поступила правильно, что иного выбора не было, что Джулия никогда не выпустила бы нас живыми, что в конце концов она бы уничтожила меня, если бы не смогла заполучить так, как хотела. Но от этого всё не становится проще. Наоборот, всё только усложняется.
– Нейт? – тихо зовёт Мия. – Думаю, можно смывать.
Я смотрю на свои руки, которые снова и снова втирали кондиционер в её волосы, будто не могли остановиться.
– Конечно, – отвечаю я, резко возвращаясь в реальность и отпихивая клубок противоречивых чувств куда подальше. Подвожу её под струю, смываю средство, а когда она выходит из душа, я снимаю с себя остатки костюма. Мия скромно отводит взгляд, закутывается в полотенце и выходит из ванной, чтобы дать мне уединение. И мысль о том, что теперь мы, возможно, стали друг для друга чужими, ложится на душу пятном, которое не смыть никаким мылом и никакой горячей водой.
У хозяев этого коттеджа отличная аптечка первой помощи.
Выйдя из душа и обернув полотенце вокруг бёдер, я нахожу под раковиной полный набор – бинты, антисептик, пластыри-бабочки, даже несколько рецептурных обезболивающих, срок годности которых истёк два года назад, но сейчас сойдёт и это.
Мия сидит на краю огромной кровати в главной спальне, завернувшись в халат, который ей велик; с мокрых волос капает, капли стекают на воротник. Она выглядит сломленной. И в каком-то смысле трудно совместить этот образ с тем, как она пробивала себе путь из комплекса. Мне не так уж сложно уложить группу тренированных охранников, но она делала это снова и снова, превозмогая боль, которую я и представить себе не могу.
– Будет щипать, – предупреждаю я, промакивая антисептиком самые глубокие порезы.
Она вздрагивает.
– Не надо предупреждать.
– Точно. Прости. Просто…
– Хватит извиняться и просто приведи меня в порядок, – говорит она с лёгкой улыбкой.
И я пытаюсь её привести в порядок. Очищаю каждую рану, какую нахожу, стягиваю те, что нужно стянуть, бинтую те, что требуют бинта. Хуже всего с запястьями – они содраны до мяса там, где наручники вгрызлись в кожу; я аккуратно обматываю их чистой марлей, стараясь не думать о том, как эти раны появились.
Стараясь не слышать в своём воображении её крики.
– Сколько раз ты уже это для меня делал, – тихо произносит она, когда я приклеиваю последнюю повязку.
Я замираю на миг, потом продолжаю. Чувство вины сжимает сердце: в последний раз я приводил её в порядок, когда держал в плену в своём пентхаусе.
– Прости.
– Опять извиняешься. Не надо. Это полезный навык. Рада, что смогла дать тебе повод его попрактиковать.
Я качаю головой.
– Мне не нужна практика. Некоторые вещи не забываются. Я много чего делал на войне. Латал ребят прямо в бою, вроде как был полевым медиком. Знаешь, было даже хорошо – помогать, а не… – я откидываюсь назад, оглядывая свою работу. – Тебе нужно поесть. И принять вот это, – высыпаю ей на ладонь две таблетки просроченного обезболивающего. Она без раздумий проглатывает их.
Потом я откидываю покрывало – в воздух взлетает пыль от долгого простоя, – и заставляю её забраться под одеяло. К счастью, она слушается, хотя, возможно, просто слишком слаба, чтобы язвить.
Мой костюм высохнет быстро – он для этого и сделан, – а пока я нахожу в доме ещё один халат и надеваю его, затем иду на кухню поискать что-нибудь для Мии.
Кухня оказывается отлично укомплектована непортящимися продуктами: консервированный суп, крекеры, арахисовая паста – всё то, что спокойно переживёт зиму в пустом доме. Я разогреваю суп и приношу ей в постель. Она ест медленно, механически, будто забыла, как ощущать вкус.
– Нам нельзя задерживаться надолго, – говорит она между ложками. – Они будут нас искать.
– Мы можем задержаться ровно настолько, чтобы ты успела прийти в себя.
– Мне не нужно…
– Несколько дней. Неделю. Столько, сколько понадобится, чтобы ты могла ходить и не падать. – Я забираю у неё пустую миску. – А потом будем думать, что делать дальше.
– Если ты вдруг забыл, я вполне неплохо справлялась со всеми этими охранниками.
– Помню. И это чертовски сильно на тебе сказалось.
Кажется, она хочет продолжить спор, но побеждает усталость. Её здоровый глаз уже слипается, тело клонится вбок, к подушкам.
– А теперь поспи, – говорю я. – До рассвета ещё несколько часов. Я посторожу. Думаю, сейчас тут безопасно, но расслабляться не собираюсь.
– Куда ты? – её глаза распахиваются.
– Просто в другую комнату. Там есть кровать, но я всё равно не буду спать, я…
– Нет, – её рука находит моё запястье; пальцы всё ещё холодные, даже после горячего душа. – Останься. Пожалуйста.
Я не колеблюсь ни секунды.
– Хорошо, – я устраиваюсь рядом с ней на кровати, поверх покрывала. – Я здесь.
Она засыпает за считаные секунды и начинает громко, размеренно похрапывать. Этот звук успокаивает, на мгновение заставляя забыть, в какой чёртовой передряге мы оказались.
Я лежу без сна, уставившись в потолок, и ломаю голову, куда нам теперь податься, когда на запястье вибрирует часы.
Всё тело мгновенно каменеет. Бросаю взгляд на экран, почти ожидая увидеть имя Джулии, но номер неизвестный.
Стараясь не разбудить Мию, я осторожно выскальзываю из кровати и отхожу в коридор, прежде чем ответить.
– Алло? – шепчу я.
– Господи, Нейт.
Дэнни! Чёрт, как же я рад его слышать.
Его голос звучит тихо, натянуто, когда он продолжает:
– Где тебя носит? Что вообще происходит?
С чего, блять, начать?
– Что ты вообще знаешь?
– Достаточно. Мне пришло оповещение о нарушении периметра на объекте «Глобал» в Джерси. Пытались до тебя достучаться, но ответа не было. Вообще никак не могли выйти на связь. Будто линию намертво заклинило.
Заклинило. Должно быть, это сделала Джулия, как только я вошёл в комплекс, – чтобы никто, никакая аварийная команда, не смогла отвлечь меня от того, что она от меня хотела. От убийства Мии.
– Я тоже до тебя не мог дозвониться, – продолжает Дэнни. – Заехал к тебе в пентхаус – тебя там не было. Думал, может, что-то случилось, ну, с тем парнем, чьё тело я… убрал. Думал, ты влип в неприятности. Потом позвонил знакомому из службы безопасности, чтобы разузнать побольше, и он сказал, что тревога из-за того, что Конрад Марш мёртв.
Я тяжело сглатываю.
– Они знают, как он погиб?
Он делает паузу.
– Не особо. Но, слушай, он буквально в клочья. Будто какой-то чудовищный зверь разорвал его на куски, – ещё одна пауза. – Слушай, мне просто нужно знать, что с тобой всё в порядке.
– Со мной всё нормально. А что насчёт Джулии? Нашли её… она мертва?
– Про Ван Вин ничего не говорили, – отвечает он, и у меня замирает дыхание. Наверное, сообщать сотрудникам, что погибли и генеральный директор, и технический директор, – это уже перебор. Для фондового рынка это был бы сокрушительный удар: «Глобал Динамикс» погрузилась бы в хаос, который тут же перекинулся бы на весь мир.
– Нейт, – говорит Дэнни, – я должен спросить… во что ты вляпался?
– Линия безопасная?
– У меня одноразовый телефон, если ты об этом. Я понимал, какой звонок делаю.
– Хорошо, – говорю я. Затем глубоко втягиваю воздух и выкладываю ему всё – с того самого момента, как мне позвонила Джулия.
– Боже… – выдыхает Дэнни спустя мгновение. – Нейт, я…
Я морщусь.
– Теперь жалеешь, что позвонил, да?
– Ещё бы! – почти выкрикивает он. – Мог бы ещё хоть пару часов пожить в счастливом неведении. Чёрт, босс. И как мы теперь будем тебя вытаскивать?
Печально усмехаюсь.
– Мило с твоей стороны думать, что ты можешь чем-то помочь. Но боюсь, мне придётся разбираться с этим самому. Не хочу втягивать тебя, да и тебе точно больше не нужно называть меня боссом.
– Ни за что. Ты самый сильный человек на свете, а теперь, когда я знаю, что ты сделал с Конрадом Маршем, ты по-прежнему мой босс, и я буду вести себя как примерный подчинённый. Скажи, что я могу сделать, – я на всё готов, чтобы помочь тебе и твоей шпионке.
– Для начала постарайся никому не упоминать, что она работает на британскую разведку.
– Да, да, да. Не буду. Но послушай, есть одна вещь, которую тебе нужно сделать прямо сейчас. Эти часы, на которые я звоню, – тебе придётся их уничтожить. Ты же понимаешь, по ним тебя могут отследить. Знаю, что теперь, когда Марш и Ван Вин мертвы, некому дёргать за ниточки и отдавать приказы. Но не обольщайся: уже завтра кто-нибудь займёт их место, узнает правду и начнёт тебя искать.
Я опускаю взгляд на устройство у себя на запястье. Столько лет моей жизни связано с этой маленькой штукой. Брифинги перед миссиями. Отчёты о выполнении. Спокойный, властный голос Джулии, диктующий, куда идти и что делать.
– Если я уничтожу их, у меня не останется способа ни с кем связаться.
– Зато у тебя будет способ связаться со мной. – Дэнни быстро надиктовывает номер. – Запомни его. Впечатай в мозг. Когда окажешься в безопасном месте – по-настоящему безопасном, – достань новый телефон и позвони по этому номеру. Тогда я сделаю всё, что смогу, отсюда. А пока буду делать вид, что ни о чём не знаю, а вы держитесь подальше, лучше вообще уберитесь в другую страну, если получится. На сегодня никто не спрашивает, где Авангард, а смерть Марша пытаются выставить несчастным случаем. Любые реальные сведения о том, что произошло, держат в секрете. Но это только пока. В любую минуту правда может всплыть.
– Ладно, – говорю я. – Сделаю.
– Береги себя, Нейт. И не забывай, кто ты на самом деле.
Связь обрывается.
Я стою в коридоре, долго смотрю на часы. Потом выхожу в ночь, на террасу – она слегка покачивается под моим весом, – и сжимаю часы в кулаке. Металл стонет, сминается, экран трескается. Я давлю и давлю, пока от них не остаются одни осколки.
Швыряю их в тёмную гладь озера.
Когда я возвращаюсь в дом, Мия всё ещё спит. Тихо сажусь на кровать рядом с ней, снова уставившись в потолок, и долго не могу уснуть.
ГЛАВА 46
АВАНГАРД
Утром я рассказываю Мие о звонке Дэнни.
Мы на кухне: Мия в халате сидит за столом, а я варю кофе. Где-то на фоне гудит стиральная машина – в ней крутятся её грязные вещи. Мой костюм «Авангарда» уже высох, но я порылся в шкафах и нашёл джинсы – чуть коротковатые и тесноватые, зато удобные, – и кремовый вязаный свитер рыбацкого кроя: рукава доходят только до середины предплечий. Не хочу надевать форму, если в этом нет крайней необходимости.
Мия слушает, не перебивая; лицо у неё бледное, измождённое. Когда я заканчиваю, она какое-то время молчит.
– А если Джулия жива? – наконец произносит она.
Я пожимаю плечами.
– Я бы на это не рассчитывал. Думаю, если бы в компании узнали, что она мертва, всё бы рухнуло. Скорее всего, эту информацию держат под грифом «секретно».
– Тогда кто теперь всем заправляет?
– Не знаю.
Она морщится – хоть видно, что даже это движение даётся ей с болью.
– Как ты можешь не знать? Ты же столько лет проработал в этой компании.
– Я знаю только Марша, Джулию да ещё пару человек, которые не особо важны. Ты их знаешь: пиарщики, специалисты по спецификациям, айтишники, другие доктора. Но ни у кого из них нет такой власти, как у тех двоих. Чёрт, я всего один раз встречался с Элроном Мастерсом. Наверняка он сейчас будет назначать кого-то на руководящую роль, но понятия не имею, кто это может быть. Честно.
Произнося это, я невольно вспоминаю свои сны – обрывки видений: доктор с усами, тот самый, который говорил, что ему жаль, пока я лежал на операционном столе. До сих пор не знаю, кто он такой, но уже не верю, что это просто плод моего воображения, как хотела заставить меня думать Джулия.
Сколько лжи она от меня скрывала?
Что ещё я не знаю?
– К тому же, – добавляю я, делая глоток кофе, – ты сама сказала, что она мертва.
Кофе отвратительный, да ещё и без сливок, но сойдёт.
Мия отпивает свой чёрный кофе и кривится.
– Сказала. Я поцеловала её, и реакция началась почти сразу, а потом она рухнула. От этого умирают за четыре минуты, – она бросает взгляд на моё лицо. – Прости. Я знаю… знаю, что она…
– Тебе не за что извиняться, – говорю я. – Ты сделала то, что должна была. И если ты говоришь, что твой поцелуй смертелен, я тебе верю. Джулия Ван Вин мертва, а значит, у нас есть немного времени, чтобы решить, что делать дальше. Но первым делом, думаю, стоит посмотреть, что они говорят публике.
В гостиной находим телевизор – старый плоский экран, покрытый пылью от долгого простоя, – и я включаю новости. Мия сворачивается клубочком на диване. Мы смотрим часами: сначала Global Prime – собственный канал «Глобал Динамикс», потом разные другие сети, даже, скрипя зубами, на пару минут включаем консервативные каналы, затем переключаемся на местные, потом на Al Jazeera, CBC, BBC.
Ничего про «Глобал Динамикс», кроме редких заметок о новых технологиях. Ни слова о Марше или Ван Вин. Ни намёка на нарушение безопасности на объекте в Нью-Джерси. Даже про «Авангарда» ничего нет – хотя, наверное, я в последнее время и не был особо интересен журналистам.
– Они всё замалчивают, – говорит Мия.
– Пока. Вечно скрывать это не получится. Мёртвые тела рано или поздно всплывают.
Но к вечеру по-прежнему ничего. Мы ужинаем перед телевизором – опять консервированный суп, крекеры, остатки коробки с зачерствевшими хлопьями, – и смотрим, как одни и те же сюжеты идут по кругу. Поздний ураган во Флориде. Политические скандалы в Вашингтоне. Светские сплетни, которые кажутся чем-то из другой вселенной.
Ни слова о нас.
Около полуночи Мия засыпает на диване. Я отношу её в кровать и ложусь рядом, не прикасаясь к ней, и слушаю, как голос в голове шепчет слова, которые я не могу разобрать.
На следующее утро об этом кричат повсюду.
«Срочные новости этого часа: Конрад Марш, генеральный директор технологического конгломерата «Глобал Динамикс», найден мёртвым на территории одного из объектов компании в Нью-Джерси. Подробности пока скудные, но, по данным источников, тело Марша было обнаружено ранним утром вчерашнего дня. Власти рассматривают его смерть как несчастный случай.»
Я прибавляю громкость. Мия садится рядом, не сводя глаз с экрана.
«…официального заявления от «Глобал Динамикс» пока не поступало, однако акции компании резко упали на предторговой сессии. Марш, возглавивший оборонного гиганта в 2032 году, был противоречивой фигурой, известной своими тесными связями с предыдущей администрацией…»
– Тебя не упоминают, – тихо говорит Мия.
Она права. Репортаж идёт ещё минут пять – биография Марша, его бизнес-дела, предположения о том, кто может стать его преемником, причём все имена мне незнакомы, – но ни слова об «Авангарде». Ни слова о нападении на объект, о том, что смерть выглядит подозрительной, или хотя бы о том, какого рода это был несчастный случай. Ни слова о розыске.
И ни слова о Джулии.
– Они понимают, что теряют контроль, – Мия плотнее натягивает одеяло на плечи. – Если они объявят, что Марша убили и это был не несчастный случай, акции рухнут ещё ниже. Если сообщат, что Джулия тоже мертва, компания может просто развалиться. А если скажут то, что на самом деле хотят сказать, – что «Авангард» вышел из-под контроля, убил генерального директора и технического директора и сбежал с британским агентом, – это будет полный крах. Обвал фондового рынка, расследования в Конгрессе, все задают вопросы, на которые они не хотят отвечать. Но если это просто трагическая гибель, корпоративная тайна… – Она пожимает плечами. – Они могут разобраться с этим внутри. Выследить нас тихо.
А значит, совсем скоро нам придётся бежать.
Но бежать мы не можем, пока не знаем, куда.
Зима всё-таки пришла.
Просыпаюсь на следующее утро и вижу, что мир преобразился из-за снега – всего лишь лёгкая пороша, едва ли в дюйм толщиной, но её хватает, чтобы укутать в белое террасу, причал и деревья вдоль озера. Осенняя листва и без того была потрясающей – вся в красных, золотых и глубоких тёмно-оранжевых тонах, – а теперь она словно припорошена инеем, будто с картины.
Мия всё ещё спит рядом со мной. За эти дни у нас выработался свой ритм: она в кровати, я рядом, но не касаюсь её, сохраняю аккуратную дистанцию даже во сне. Каждое утро я просыпаюсь первым и несколько минут просто смотрю, как она дышит, прежде чем встать и сварить кофе. «Однажды стал сталкером – сталкер навсегда».
Это какое-то домашнее спокойствие, и от него становится не по себе. Будто мы играем в семью в чужой жизни. Да мы и правда в чужом доме. Собственно, в доме Томпсонов – судя по письмам, адресованным им. Надо будет сделать для них что-нибудь хорошее, когда уйдём, – как-то поблагодарить за то, что позволили пожить в их доме. Правда, ума не приложу, что именно. Денег у меня больше, чем я знаю, куда деть, но без тех часов, чтобы оплачивать покупки, я почти что нищий.
Придётся пойти в банк – без удостоверения личности, просто опираясь на то, что я, чёрт возьми, Авангард, – и снять столько наличных, сколько получится. Обычно я бы такого не делал. Почти никто уже не пользуется наличными, и это будет выглядеть подозрительно. Это напоминает мне о системном коллапсе, с которого начался Тёмный Десятилетие, когда доллар рухнул и наличные стали бесполезны.
Это рискованно: попадёт в новости, «Глобал» тут же узнает, где я. Но если провернуть это прямо перед тем, как мы уедем…
Мия шевелится, переворачивается и моргает, глядя на меня. Отёк вокруг глаза заметно спал, хотя синяк теперь расцвёл впечатляющим жёлто-зелёным узором.
– Доброе утро, солнышко, – говорю я. – У меня для тебя есть кофе.
Она осторожно садится и смотрит мимо меня, в окно.
– Идёт снег, – радостно произносит она.
– Не сильно. К полудню, скорее всего, растает.
– Ну, а я, например, обожаю снег. В Лондоне его вечно не хватает, – она потягивается, слегка морщится – рёбра всё ещё ноют, и будут ныть ещё неделями, – а потом замирает, заметив выражение моего лица. – Что не так?
– Ничего.
Она смотрит на меня с шоком.
– Ты не любишь снег?
Я криво усмехаюсь.
– Поймала.
– Ну-ка, выкладывай.
Я тяжело выдыхаю.
– Просто думаю, что делать дальше. У меня нет наличных, и у тебя, насколько я понимаю, тоже.
