Текст книги "Авангард (ЛП)"
Автор книги: Карина Халле
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 30 страниц)
И под всем этим таилось что-то ещё.
Что-то более тёмное.
Показатели агрессии были повышены – и оставались таковыми уже несколько дней, неуклонно растущие с момента гала-вечера, с той самой ночи на крыше, с того, что между ними произошло, когда она потеряла визуальный контакт. Его базовый уровень изменился, стал более нестабильным, более реактивным. Тьма, которая всегда была в нём, то, что они так усердно старались держать под контролем, подбиралась всё ближе к поверхности.
Она знала об этом, когда создавала его. Нельзя взять такого человека, как Нейт Уитейкер, – солдата, который уже убивал, который прошёл через хаотичное детство, который нёс в себе столько ярости, что её хватило бы на небольшую страну, – и усовершенствовать его, не усилив при этом всё остальное. Тьма была частью этого пакета. Именно она делала его столь эффективным оружием.
Но предполагалось, что она останется погребённой. Под контролем. Направленной на санкционированное насилие, героические поступки, приемлемое воплощение американской силы… до дальнейшего распоряжения. Только они должны были пробуждать силу ради будущих целей, а не наоборот.
Она долго смотрела на него – своё творение, своё величайшее достижение. Человека, которого она собрала из осколков, превратив в нечто новое и великолепное.
А теперь эта британка разбирает его на части – по одному поцелую за раз.
Джулия не верила в ревность. Это непродуктивная эмоция, слабость, от которой она избавилась много лет назад вместе с сентиментальностью и сомнениями. То, что она чувствовала, наблюдая, как Авангард думает о ком-то другом, не было ревностью.
Это была всего лишь… собственническая озабоченность, естественная реакция создателя, наблюдающего, как кто-то, не понимающий, к чему прикасается, небрежно обращается с его творением.
Джулия увеличила нейронный поток, наблюдая, как паттерны пульсируют и меняются. Скопление привязанности продолжало расти, но теперь появилось что-то ещё – новая нить активности, тёмная и настойчивая, обвивающая светлые участки, словно лиана, душащая дерево.
Одержимость и агрессия, переплетённые воедино.
Ей следовало бы встревожиться. И часть её действительно была встревожена. Но другая часть – учёный, архитектор, женщина, посвятившая свою жизнь изучению пределов человеческого усовершенствования, – была заинтригована.
Как далеко он зайдёт? Насколько сильно он сможет чувствовать, прежде чем эти чувства его сломают? И что появится из обломков, когда (если) это случится?
– Покажи мне, – прошептала она экранам, данным, человеку, который не знал, что за ним наблюдают. – Покажи мне, кто ты на самом деле.
Тьма на его нейронной карте пульсировала, словно в ответ.
Джулия устроилась поудобнее, чтобы продолжить наблюдение.
ГЛАВА 22
МИЯ
– Так, давай проясним, – говорит Байо, откидываясь на стуле и скрещивая руки на груди. – Ты вернулась в его пентхаус. Провела там ночь. Без связи.
– Я отчиталась перед тобой, прежде чем поехать, – стараюсь говорить ровно. – Позвонила из отеля, как ответственный взрослый человек.
Он на секунду поднимает взгляд к потолку:
– А потом ты отключила всё и пропала на четырнадцать часов.
– Я сохраняла легенду. Легенду журналистки. А она требует заниматься журналистской работой – проводить длительные интервью и писать материалы, – я смотрю ему в глаза, не отводя взгляда. – За одну ночь я получила больше информации, чем мы собрали за две недели наблюдения.
Формально это правда. Между… э-э… другими занятиями Авангард много о чём рассказывал, в том числе о «Глобал Динамикс». Если сложить это с тем, что Джулия рассказала и показала мне во время экскурсии, понемногу начинает вырисовываться картина. Правда, что именно она собой представляет, я пока не понимаю.
В любом случае час назад я поделилась с Байо и Кэт той частью информации, которая важна для миссии.
А остальное… то, как он обнимал меня после, слёзы, которые я не могла остановить, то, как он слизывал соль с моих щёк, словно моя печаль была чем-то бесценным… это я оставила при себе. Это их не касается. В нашей работе каждый знает только то, что ему положено.
– Она не ошибается, – подаёт голос Кэт, сидящая у окна. Большую часть разбора она молчала, наблюдая за мной своими стальными глазами, которые ничего не упускают. – Одна только информация о нейронном импланте оправдывает риск. Если у них действительно есть механизм самоуничтожения, встроенный в него…
– Тогда он ещё опаснее, чем мы думали, – заканчивает за неё Байо. – Или, наоборот, более контролируемый. Смотря с какой стороны посмотреть.
– И то, и другое, – говорю я. – Он и то, и другое.
В конспиративной квартире повисает тишина. Послеобеденный свет пробивается сквозь грязные окна, подсвечивая пылинки, кружащиеся в воздухе. Где-то снаружи завывает сирена и затихает вдали, и я задумываюсь: надел ли Авангард свой костюм, откликаясь на вызов? Он не может быть везде одновременно.
– Ты с ним переспала, – внезапно произносит Кэт.
Мне кажется, это и так очевидно.
– Ну и что?
– И что дальше?
– Что «и что дальше»? Дело сделано. Произошло. Ура, Мия больше не девственница. Послушайте, я не собираюсь извиняться за то, что использую все доступные мне инструменты для выполнения миссии.
– Инструменты, – Кэт кривит губы, а Байо усмехается. – Теперь это так называется?
Я чувствую, что на меня наезжают, и мне совсем не смешно.
– Чего вы от меня хотите? – я встаю, внезапно ощутив беспокойство, и подхожу к окну, глядя на город: дождь, который шёл раньше, сменился моросью. – Сказать, что это была ошибка? Ладно, это была ошибка. Сказать, что мне следовало держаться на расстоянии? Возможно. Сказать, что я утратила объективность? – я поворачиваюсь к ней. – Нет, не утратила. Зато я ближе к истине, чем кто-либо до меня. Так что скажите мне – каков план?
Кэт долго изучает меня, словно взвешивая все варианты.
– План, – медленно произносит она, – в том, чтобы ты сохраняла ясность ума и помнила, зачем ты здесь. Ты не его девушка. Не его возлюбленная. Ты оперативник, собирающий информацию о потенциальной угрозе национальной безопасности, – она делает паузу. – Ты сможешь это сделать?
– Да.
– Сможешь смотреть ему в глаза и лгать? Использовать против него то, что он тебе рассказал? Уйти, когда миссия будет завершена, и никогда не оглядываться назад?
Эти вопросы вонзаются, как стрелы, попадая в уязвимые места, о существовании которых я и не подозревала.
Я открываю рот, чтобы ответить, и не нахожу слов.
На долю секунды я будто снова в его постели. Серый утренний свет льётся сквозь окна пентхауса. Его рука чертит ленивые узоры на моём бедре, а я притворяюсь, будто сплю, – потому что не знаю, как быть бодрой рядом с кем-то, не знаю, какое выражение должно быть у моего лица, когда я не играю роль.
Он целует моё плечо. Нежно. Почти рассеянно. Словно это самая естественная вещь на свете.
И я ощущаю, как внутри что-то сдвигается. Тупая боль от того, что дверь распахивается после долгих лет. Ужас от того, как свет проникает туда, где привыкли выживать в темноте.
– Да, – говорю я, и голос не дрожит, потому что я действительно так думаю.
Просто жаль, что от этой искренности на душе так погано.
Кэт ещё мгновение удерживает мой взгляд. Потом кивает – она видит правду.
Что, несмотря на то что последние двадцать четыре часа меня буквально разрывало на части из-за живого божества, я всё ещё безжалостная шпионка под всей этой оболочкой. Я всё ещё агент УСО, готовая приступить к исполнению обязанностей.
Впрочем, это не значит, что я от этого в восторге.
– Тогда действуем по плану. Но, Мия… – она подходит ближе и понижает голос. – Что бы ты ни чувствовала, что бы, как тебе кажется, ни происходило между тобой и этим мужчиной – то, что выходит за рамки секса, – похорони это. Зарой чертовски глубоко. Потому что, когда всё закончится, произойдёт одно из двух: либо он невиновен, и тебе придётся жить с тем, что ты с ним сделала, либо он виновен, и кому-то придётся его устранить. И этим кем-то должна быть ты, – её взгляд впивается в мой. – В любом случае чувства только всё усложнят.
Я открываю рот, чтобы сказать, что она неправа. Хочу сказать, что мои чувства к Авангарду, – и то, что начинает во мне просыпаться, то, что, кажется, я уже не в силах остановить, – не слабость. Что, возможно, впервые за долгие годы я ощущаю себя по-настоящему живой.
Может быть… вообще впервые в жизни?
Но я не говорю этого. Потому что она права, и мы обе это знаем.
– Принято, – вместо этого произношу я.
– Хорошо. – Она отступает, и голос её снова звучит в обычном тоне. – А теперь иди напиши что-нибудь в журналистском стиле. Твоя легенда сама себя не поддержит.
Спустя двадцать минут я покидаю конспиративную квартиру. Сумка с ноутбуком перекинута через плечо, лёгкая морось оседает на плечах, пока я иду по улице. До Хэллоуина осталась неделя – город утопает в украшениях, а в воздухе витает сладкий запах карамельной кукурузы.
Я думаю о том, каково было жить здесь в Мрачное Десятилетие. Если не считать моего краткого визита в самом начале, я наблюдала за происходящим лишь через репортажи зарубежных журналистов – единственных, кто мог говорить правду, – и читала рассылки тех, кто был в подполье. Я знаю: несмотря на крах экономики и обесценивание доллара, на то, что работу у людей забрали ИИ и роботы, несмотря на сегрегацию, ужас на улицах и едва не вспыхнувшую на территории США гражданскую войну, порой всё казалось… почти нормальным.
Хэллоуин по-прежнему отмечали. Как и Рождество. Люди по-прежнему покупали дома, ходили в школу, устраивали свадьбы. Они умудрялись жить дальше, даже находясь под властью автократов и олигархов, строить свои судьбы, хотя и не знали, не станут ли мишенью для правительства – и не лишатся ли всех прав лишь за то, что не так посмотрели на чиновника на пропускном пункте.
Семьи, жившие здесь поколениями, вдруг оказывались под подозрением. Иммигранты, построившие в этой стране целую жизнь, исчезали в центрах содержания под стражей. Я видела кадры, просочившиеся наружу, – они пробирали до костей. Рейды. Дети, кричащие вслед родителям, которые уже не вернутся. А когда всё закончилось, когда режим в конце концов рухнул под тяжестью собственной гнили, ответом Америки стало создание супергероя. Завернуть весь этот кровавый хаос во флаг и назвать надеждой. Я понимаю, правда. После такой травмы любой стране нужно во что-то верить. Но я видела слишком много стран, которые пытались исцелиться, глядя только вперёд, а не назад, – отказываясь учиться на уроках истории.
Вот почему я должна постоянно держать свою миссию в центре внимания.
Потому что слова Джулии про «проваливаться вперёд»… У меня такое чувство, будто это было своего рода признанием. Почти исповедью. «Глобал Динамикс» переписали путь в будущее, выжигая всё, что раньше не работало. Но что, если заодно они выжгли и то, что работало? Что, если новое будущее окажется в каком-то смысле даже хуже – просто под прикрытием того, что оно якобы лучше?
Я думаю об Авангарде и о том, насколько он идеально подходит на роль символа: если его и правда можно использовать как оружие, они спрятали это в самой прекрасной, самой успокаивающей обёртке из всех возможных.
Если Авангард – оружие, то всё, что они отстроили заново, рассыплется в прах.
Я возвращаюсь в отель окольным путём: срезаю через боковые улочки и дважды делаю петлю, чтобы проверить, нет ли хвоста. Старые привычки умирают с трудом, и всё такое. Но именно такие привычки и сохраняют тебе жизнь, пусть даже какая-то часть тебя и задаётся вопросом, стоит ли эта жизнь той цены, которую приходится платить. В любом случае теперь мне нужно быть особенно бдительной, ведь у меня есть так называемый преследователь, который умеет становиться невидимым.
Телефон вибрирует у бедра. Это одноразовый аппарат, не тот, что для журналистского прикрытия.
Я смотрю на экран – и у меня внутри всё падает.
Кал.
Он никогда не звонил мне, пока я на задании, а значит, новости, скорее всего, не из хороших. На мгновение я подумываю не отвечать, дать уйти на голосовую почту, чтобы разобраться с этим позже.
Но Кал всё равно перезвонит. Он настойчивый. Мы все такие.
Я ныряю в дверной проём закрытой таверны и принимаю вызов.
– Кал.
– Мия. – Его голос тёплый, знакомый, пронизанный тревогой, которую он старается скрыть. Честно говоря, так приятно его слышать.
– Как ты?
– Всё в порядке. Занята. Ну, ты понимаешь, как это бывает.
– Понимаю ли? – Пауза. – Потому что, судя по тому, что я слышу, там у тебя всё становится сложнее.
Я закрываю глаза. Конечно, Байо отчитался. Конечно, Кэт тоже. Таков протокол – держать Лондон в курсе, следить, чтобы домашняя команда знала, что происходит на месте. Просто я не ожидала, что на том конце провода окажется Кал. Надо полагать, Манку они всего не рассказали – иначе звонил бы он.
А может, уже готовил бы мою эвакуацию.
– Ситуация под контролем, – осторожно говорю я.
– Правда?
– Кал…
– Ты как будто стала другой, что ли. – Его голос смягчается, теряет часть профессиональной строгости. – Может, Америка на тебя влияет. Ты в порядке?
– Я в порядке, – говорю я. – Правда. Просто устала. Джетлаг и всё такое.
– Джетлаг не держится неделями. Ты там уже несколько недель.
– Может, просто плохо сплю. Не могу найти сериал «Улицу Коронации», чтобы под него заснуть.
– Мия, – он произносит моё имя так, будто ему от этого больно. – Поговори со мной. Пожалуйста.
Я прижимаюсь спиной к холодному металлу охранных ворот – рёбра решётки впиваются в позвоночник сквозь куртку. Я могла бы сказать ему правду. Не всю, но ту часть, что по-настоящему важна. «Я нашла того, кого могу коснуться, Кал. Того, кого могу поцеловать – и не убить».
Горло сжимается. Я жду, когда придёт облегчение, радость, ликование – от того, что я наконец свободна от проклятия, которое таскала с собой с тринадцати лет. Столько времени я наблюдала, как другие держатся за руки, целуются при встрече, засыпают, сплетясь друг с другом, а сама была монстром из сказки – тем, чьё прикосновение несёт смерть.
А теперь нет.
Но облегчения не приходит. Вместо него накатывает что-то, чему трудно подобрать название. Странная печаль – не по тому, что я потеряла, а по тому, что пережила. По той версии себя, которая научилась жить без прикосновений, возвела стены настолько толстые, что они стали несущими. Кто я, если я больше не та девушка, которая убивает поцелуем? Что останется, если убрать то, что делало меня неприкасаемой? А вдруг, когда всё будет сказано и сделано, я всё равно окажусь недостойной любви?
А под этим, ещё темнее, прячется вина. Потому что Кал на другом конце линии, в трёх тысячах миль отсюда, а два года назад он стоял передо мной, предлагая своё седпце. Он говорил, что ему плевать на яд, что он научится любить меня без поцелуев, без всего того, что делают обычные пары. Что я того стою.
А я сказала «нет». Сказала, что не могу так с ним поступить, не могу обречь его на такую жизнь ради того, чтобы быть вместе.
А теперь есть Авангард. Тот, кого я могу целовать. Кого могу касаться. Тот, кто пробуждает во мне чувства, о которых я клялась себе, что никогда их не испытаю.
И я не могу рассказать об этом Калу. Это его уничтожит.
Если только он уже не догадывается.
– Не о чем тут говорить, – говорю я. – Миссия идёт по плану. Собираю разведданные. Вот и всё.
– Вот и всё, – повторяет он ровным, лишённым интонации голосом. – Ясно.
Я слышу его дыхание. И представляю его: как он стоит – одна рука в кармане, другой слишком крепко прижимает телефон к уху; морщинка между бровей, появляющаяся, когда он волнуется; прядь волос, упавшая на лоб. Он на работе? Внезапно меня накрывает острая тоска по нашему неряшливому офису – месту, куда я три месяца, пока была вне заданий, с ужасом думала возвращаться, а теперь понимаю: это было единственное место за долгое время, где я чувствовала себя как дома, среди своей семьи. Слава богу, что Байо и Кэт сейчас здесь, в Нью-Йорке, – иначе эта тоска просто разорвала бы меня изнутри.
– Слушай, – я стараюсь придать голосу лёгкость, – спасибо, что проверяешь, как я. Правда. Но я справляюсь. Не надо волноваться.
– Я всегда за тебя волнуюсь, – он прокашливается. – То есть… мы все волнуемся. Команда. Роджер. Все. Поэтому я и звоню.
Ну да. Команда. Конечно.
Я вспоминаю, как в свой первый день здесь шла по Таймс-сквер – в окружении миллионов людей – и хотела кому-нибудь позвонить, хоть кому-нибудь, чтобы рассказать, как горят фонари, чем пахнет город, каким странным, удивительным и пугающим всё это кажется. Листала контакты и понимала: нет никого, ни единого человека, которому я могла бы просто так позвонить, чтобы просто поделиться, просто почувствовать связь, просто сказать: «Я здесь, жаль, что ты этого не видишь».
Все в моём телефоне – это коллеги. Все мои отношения построены на лжи, на насилии – или на том и другом сразу. Даже Кал – милый, надёжный Кал, который любит меня несмотря ни на что, – звонит потому, что получил отчёт, а не потому, что думал обо мне за утренним кофе.
Такова работа. Такова жизнь, которую я выбрала. Я это знаю. И знаю, что они тоже кажутся мне семьёй.
Но иногда… это ощущается совсем иначе – будто в этом деле ты призрак, у которого никогда не будет нормальной жизни.
Это напоминает, что всё, что у меня есть с Авангардом, – просто выдумка.
– Передай команде спасибо, – говорю я. – И скажи Роджеру, что следующий отчёт будет у него на столе к пятнице.
– Мия…
– Мне пора. Статья сама себя не напишет.
Долгая пауза. Потом вздох.
– Просто будь осторожна, ладно? Что бы там ни происходило, о чём ты мне не рассказываешь… будь осторожна.
– Я всегда осторожна.
– Нет, не всегда. Ты безрассудна, упряма и думаешь, что можешь со всем справиться в одиночку. – Пауза. – Я не хочу туда приезжать, Мия. Не хочу лететь через океан, потому что миссия пошла наперекосяк. Я хочу тебе доверять. Скажи, что я могу тебе доверять.
Слова повисают в воздухе, тяжёлые от всего того, о чём мы не говорим.
Я думаю о руках Авангарда на моём теле, о его губах на моей коже. О том, как он смотрел на меня – будто я нечто такое, что стоит сберечь.
Думаю о предупреждении Кэт: «Когда всё закончится, кому-то придётся его устранить».
Словно лошадь на пастбище.
Думаю обо всей лжи, которую я говорила – своим целям, команде, себе самой, – и о том, что эта ложь, возможно, худшая из всех.
– Ты можешь мне доверять, – говорю я.
Мне хочется в это верить.
– Ладно, – Кал медленно выдыхает. – Хорошо. Скоро ещё созвонимся, да?
– Да. Скоро.
– Пока, Мия.
– Пока, Кал.
Я завершаю звонок и ещё долго стою в проёме, сжимая в руке телефон. Дождь начинает усиливаться. Мимо проходит женщина с собакой на поводке – смеётся над чем-то в своём телефоне. Двое подростков под одним зонтом добродушно спорят, в какой пиццерии пицца лучше. Мужчина в деловом костюме торопливо шагает мимо, едва успевая обогнуть лужу, – он уже куда-то опаздывает.
Обычные люди. Обычная жизнь. Обычные связи.
Я убираю телефон в карман и снова иду вперёд, теперь быстрее, будто, если двигаться достаточно быстро, можно убежать от этой пустоты в груди.
Мне нужно написать статью. Поддерживать легенду. Завершить миссию.
Всё остальное – одиночество, желания, пугающая мысль о том, что я, возможно, влюбляюсь в мужчину, которого никогда по-настоящему не смогу иметь, – придётся подождать.
Оно всегда ждёт.
ГЛАВА 23
АВАНГАРД
Я становлюсь невидимым ещё до того, как добираюсь до Челси.
Это не осознанное решение. В один миг я лечу на юг над Гудзоном, а город раскинулся подо мной – сетка света и тени, сверкающая после сегодняшнего дождя; а в следующий – я смотрю, как исчезают мои руки, как моё тело растворяется в ночном небе, будто меня здесь никогда и не было.
Так лучше. Никто не гадает, почему Герой Америки кружит над отелем среднего класса, вместо того чтобы патрулировать линию горизонта. Никаких телеобъективов. Никаких вопросов.
Только я, один в темноте, делаю то, чего делать не должен.
Её окно тёмное, шторы задернуты, балкон пуст. Но я всё равно зависаю там, сканирую пространство в поисках движения; инфракрасный датчик на часах ищет тёплый размытый контур человеческого тепла сквозь стекло.
Ничего нет.
Но где она? Разговаривает с другими источниками? Изучает город? На свидании?
Мысль о ней с кем-то другим будоражит ту самую тьму внутри, грозя задушить меня гневом. Она не пошла бы на свидание – не после того, как мы провели ночь вместе… правда?
Мне стоит улететь. Отправиться куда-нибудь ещё, ответить на вызов, делать то, для чего меня создали. Вместо этого я кружу над зданием, и с каждым витком надеюсь, что она вдруг появится.
Да что с тобой не так, чёрт возьми?
Всё. С тех пор как Мия вошла в мою жизнь, я не понимаю, что нормально, а что нет.
Часы вибрируют на запястье. Я бросаю взгляд на экран – Джулия запрашивает отчёт о статусе. Уже третий за последний час.
Я отправляю короткий ответ: «Всё чисто. Патрулирую нижний Манхэттен».
Ложь даётся легко. Слишком легко. Раньше я никогда им не лгал – по крайней мере, напрямую и не о чём-то важном. Но в последнее время правда кажется чем-то, что нужно оберегать, – чем-то, что им не положено знать.
Я беру курс на восток, увеличивая расстояние между собой и её отелем, пытаюсь сосредоточиться на городе внизу. Вот что я должен делать. Охранять их. Беречь. Быть тем символом, который им нужен. Помогать стране заново отстраиваться, чтобы люди снова могли верить в своё будущее.
Снова вибрируют часы.
Напоминание: брифинг для СМИ завтра в 09:00. Отдел гардероба подобрал тёмно-синий костюм. Подтвердите, пожалуйста.
Со вздохом я подтверждаю, как всегда. Так поступают хорошие активы.
Активы. Я слышал, как Джулия произносила это на совещаниях – будто меня там и нет. Слышал, как Марш бросал это слово, словно я – строка в бюджетном отчёте. Я знаю, кем я для них являюсь. Всегда знал. Но в последнее время это знание обзавелось зубами – и они начинают кусаться.
Где-то внизу воет сирена – дрон службы предотвращения потерь направляется в район Митпэкинг. Я автоматически отслеживаю его, жду сигнала диспетчера, который отправит меня вниз, к очередной чрезвычайной ситуации.
Сигнал не приходит. Сегодня это чья-то чужая проблема.
Я продолжаю лететь. Продолжаю кружить. И снова и снова оказываюсь над Челси, в какую бы сторону ни направлялся.
Ты жалок. Ты это понимаешь, да?
Голос в голове звучит как голос Эммы – эта смесь раздражения и нежности, которая всегда появлялась у неё, когда я упирался в чём-нибудь. Будь она жива сегодня, я бы точно знал, что она сказала бы: «Просто поговори с ней, как нормальный человек. А, подожди, ты ведь не нормальный человек. Ты генетически сконструированный супергерой, который, видимо, забыл, как работают телефоны».
Я почти улыбаюсь.
Дело в том, что я не хочу звонить Мие. Во-первых, я чертовски ненавижу разговаривать по телефону. Во-вторых, не хочу этой игры в непринуждённую беседу.
Да, услышать её голос было бы прекрасно, но на самом деле я хочу…
Часы снова вибрируют. На этот раз не Джулия – это автоматический запрос проверки состояния, тот самый, что время от времени приходит, чтобы убедиться, что я «функционирую в пределах нормальных параметров».
Я долго смотрю на экран. Маленький значок сердца пульсирует, ждёт, когда я нажму на него, подтверждая: да, со мной всё в порядке. Да, я стабилен. Да, я тот самый примерный солдат, каким меня создали.
Но не нажимаю.
Вместо этого открываю меню настроек и листаю до опции, которой никогда раньше не пользовался. Она спрятана на третьем слайде, подписана мелким серым шрифтом: «Режим приватности» – будто они не очень-то хотели, чтобы я её нашёл.
«Режим приватности временно приостанавливает связь, не связанную с чрезвычайными ситуациями, и мониторинг состояния здоровья. Отслеживание местоположения останется активным в целях безопасности. Продолжить?»
Мой палец замирает над кнопкой подтверждения.
Это глупо. Они точно заметят. Джулия увидит разрыв в потоке моих данных и начнёт задавать вопросы – если только прямо сейчас не следит за мной в реальном времени. Марш получит отчёт об аномальном поведении и добавит его в ту самую папку, которую ведут на меня, чтобы потом использовать как аргумент на следующей калибровке.
Но хоть раз – всего один раз – я хочу просто существовать без присмотра, без того, чтобы каждый удар сердца и всплеск гормонов фиксировали, анализировали и обсуждали в комнатах, куда меня не приглашают.
Я нажимаю «Подтвердить».
Часы замолкают. Ни вибрации, ни пульсации, ни мягкого напоминания о том, что я никогда по-настоящему не бываю один. Только тишина, ветер и бескрайнее тёмное небо.
Это похоже на то, как будто снимаешь ботинок, который годами был слишком тесным. На первый вдох после того, как долго пробыл под водой.
На свободу – или на что-то очень похожее на неё.
Я разворачиваюсь в сторону Челси.
Теперь в её окне горит свет.
Я замечаю его ещё за несколько кварталов – тёплое золотистое сияние за неплотно задёрнутыми шторами, маленький прямоугольник света в городской сетке. Сердце глухо ударяется о рёбра.
Она внутри.
Приближаясь, я замедляюсь, опускаюсь ниже, оставаясь невидимым. Рациональная часть моего мозга вопит, чтобы я остановился, развернулся, вернулся к той версии себя, которая не делает подобных вещей.
Остальная часть меня не слушает. Я подлетаю ближе к ее окну, достаточно близко, чтобы заглянуть сквозь щель в занавесках в комнату за ним.
Она там.
На кровати.
И она…
У меня перехватывает дыхание.
О, чёрт.
Она лежит, откинувшись на подушки, в распахнутом халате. Одна рука скрывается под простынями, медленно описывая круги, делая что-то, чего я не вижу, но отчаянно хочу увидеть. Другая сжимает простыни у бедра, костяшки пальцев побелели.
Ее голова запрокинута, губы приоткрыты, влажные, мягкие и восхитительные. Даже отсюда я вижу, как румянец разливается по её шее, как поднимается и опускается её грудь при каждом неровном вдохе.
Убирайся, чертов извращенец.
Эта мысль пришла из какой-то другой галактики. Я знаю, что должен что-то чувствовать, но не могу понять, что именно. Вместо этого я ощущаю жар, тянущее чувство внизу живота, которое распространяется вниз, пока все мое тело не начинает гудеть от этого ощущения. Появляется какое-то мощное желание трахаться.
Она слегка выгибается, приподнимая бедра над матрасом, и я вижу, как её губы издают звук, который я слышу даже через стекло. Её рука движется быстрее, настойчивее, приближая оргазм.
Интересно, о чем она думает.
О ком она думает.
Та часть меня, которая жаждет обладания – та часть, которую я изо всех сил старался подавить, – хочет, чтобы она думала обо мне. Хочет, чтобы я был тем, о ком она думает с закрытыми глазами, чтобы от этой фантазии у нее перехватывало дыхание.
Моя.
Я не отгоняю эту мысль, а, наоборот, принимаю и лелею её.
Она моя.
Её спина выгибается еще сильнее. Свободная рука отпускает простыню и скользит вверх по телу, накрывая грудь под распахнутым халатом. Она уже близко – я чувствую это по напряжению в её бедрах, по тому, как все её тело словно замирает.
Я двигаюсь, не раздумывая.
Балкон узкий, на нем едва помещаются пара стульев и маленький столик, и я бесшумно приземляюсь на него. Теперь вижу её через стеклянную дверь более отчетливо. Я легонько касаюсь двери… Она не заперта. Да и зачем кому-то запирать балконную дверь на такой высоте, если единственный, кто может быть здесь, – это… я?
До меня доносятся звуки – тихие вздохи, хриплые стоны, шорох простыней под ее двигающимся телом. От каждого из этих звуков мой член напрягается, а руки сжимаются в кулаки.
Я мог бы постучать. Дать знать о себе. Дать ей выбор.
Но нет.
Тянусь к дверной ручке, все еще невидимый, все еще безмолвный, и как можно тише открываю дверь. В комнате пахнет ею. Чистой кожей, ванилью и кокосом. Этот аромат окутывает меня, когда я вхожу.
Она этого не слышит. Она слишком далеко зашла, её глаза зажмурены, а губы приоткрыты, и из них вырываются звуки, от которых мой член твердеет. Я стою в тени, невидимый, наблюдаю, как она наслаждается.
И жду.
ГЛАВА 24
МИЯ
Какая же ты извращенка.
Эта мысль проносится в моей голове, но мне ничуть не стыдно. По крайней мере, не настолько, чтобы остановиться. Мой халат уже распахнут. Рука скользит под простыню, трусики сдвинуты в сторону.
Где-то в центре города Кэт ждет, пока я просмотрю её разведданные. Мой ноутбук открыт на столе, курсор нетерпеливо мигает на статье. Между мной и этим моментом лежит бесчисленное множество ответственных решений, но я игнорирую их все до единого, потому что прямо сейчас, сегодня вечером, мое тело взяло верх – и оно чертовски возбуждено.
Потому что мое тело помнит его руки. Его губы. То, как он смотрел на меня – словно я была чем-то удивительным и в то же время разрушительным. И теперь, в темноте, наедине с собой, я не могу остановить поток воспоминаний о последних нескольких днях. Плотину здравого смысла прорвало.
Я закрываю глаза и медленно вожу рукой по кругу, пытаясь поймать призрачное ощущение его прикосновения. Это не то же самое – ничто не сравнится, – но мое воображение рисует настолько яркую картину, что у меня перехватывает дыхание, а бедра слегка приподнимаются над матрасом.
Я хочу его.
Нейта.
Его имя в моей голове, его лицо перед моими закрытыми глазами. Я представляю, как он нависает надо мной, его хищный взгляд, то, как напрягаются его невероятные мышцы, когда он сдерживается пресса. Представляю, как его губы скользят по моему телу, как его щетина царапает внутреннюю поверхность моих бедер, как его язык…
Из меня вырывается стон, такой тихий и страстный, что мне становится неловко, хотя я совсем одна. Свободная рука отпускает простыню и скользит вверх, чтобы обхватить грудь под распахнутым халатом, а большой палец касается соска, как это делал он.
Я уже близко, так близко, что это неприлично быстро, потому что, судя по всему, одной мысли о Нейте «Авангарде» Уитейкере достаточно, чтобы я напряглась, как пружина.
Мои пальцы двигаются быстрее, сильнее надавливая на клитор, и я чувствую, как нарастает оргазм, как внизу живота появляется знакомое напряжение, готовое вот-вот достичь пика…
Кровать прогибается.
Я резко открываю глаза.
Никого нет. Комната пуста, дверь по-прежнему закрыта, а балконная дверь…
Она была открыта?
Я замираю – рука всё ещё между ног, а сердце вдруг колотится уже совсем по другой причине. Каждый инстинкт во мне кричит: что-то не так, здесь кто-то есть, я не одна. Я чувствую чужое присутствие, едва уловимое смещение воздуха, тяжесть на матрасе, которой быть не должно.
