Текст книги "Авангард (ЛП)"

Автор книги: Карина Халле

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 30 страниц)

– Нейт! – вскрикиваю я, удивляясь тому, насколько отчаянно звучит мой голос.

– Не раньше, чем я скажу, – он полностью выходит из меня, оставляя опустошённой и изнывающей, и я издаю звук, полный чистой муки. Внезапная пустота почти болезненна: мои стенки сжимаются, ищут то, чего больше нет.

Создан для меня. Он был создан для меня.

– Пожалуйста…

– Перевернись, – приказывает он, проводя пальцами по моему животу и словно демонстрируя, насколько велики его ладони, прежде чем они скользят вниз, к спине.

Мои конечности словно налиты свинцом, но с его помощью мне удаётся перевернуться. Простыни подо мной влажные, смятые, а в воздухе витает запаха секса. Его руки хватают меня за бёдра, резко подтягивают, я оказываюсь на четвереньках, и затем он без предупреждения врывается в меня сзади.

– Блять! – вскрикиваю я. В этой позе он проникает глубже, даже слишком, и я вцепляюсь в простыни, пока он задаёт беспощадный ритм. Я ощущаю его повсюду: болезненную хватку его пальцев на бёдрах, шлепки его бёдер о мои, невероятную глубину проникновения – он задевает места, о существовании которых я даже не подозревала.

– Ты бы видела себя, дорогая, – его рука скользит вверх по моему позвоночнику и давит между лопатками, пока грудь не прижимается к матрасу. В этой позе еще сильнее выгибается спина, и от следующего толчка перед глазами вспыхивают звёзды. – Лицом в подушку, задницей вверх, принимаешь всё, что я даю. Прекраснее зрелища я в жизни не видел.

Я стону в подушку, слов больше нет, мыслей тоже. Существует только ощущение: неумолимое движение его члена, жжение в перенапряжённых мышцах, шлепки его бёдер о мою задницу, непристойные влажные звуки нашего секса. Колени болят от соприкосновения с матрасом, горло саднит от стонов, но мне всё равно. Ничего, кроме этого, больше не существует.

– Прикоснись к себе, – приказывает он. – Потри свой сладкий клитор. Я хочу смотреть.

Я запускаю руку под себя, нахожу набухший клитор, и от первого же прикосновения пальцев вздрагиваю. Я настолько чувствительна, уже так близка… Бугорок под моими пальцами скользкий и горячий, пульсирует в такт сердцебиению.

– Вот так, – его темп ускоряется, становится жестоким, сокрушительным. – Играй с собой, пока я тебя трахаю. Покажи, как ты наслаждаешься.

Я вожу по клитору как сумасшедшая, всё тело дрожит на грани. Рука трясётся от того, что я удерживаю себя в этой позе, ведь запястье согнуто под неудобным углом, а его бёдра неумолимо двигаются, заставляя меня скользить.

Удовольствие нарастает так быстро, что я едва могу дышать. Его рука запутывается в моих волосах, оттягивает голову назад, и эта лёгкая боль посылает разряд электричества прямо в моё лоно.

– Кончай, дорогая, – рычит он. – Прямо сейчас. Кончи на мой члене, как хорошая девочка.

Оргазм взрывается.

Я кричу его имя – или, по крайней мере, пытаюсь, – но звук выходит прерывистым, надломленным, пока волна за волной удовольствия терзают меня на части. Мои внутренние стенки сжимаются вокруг него, и я слышу, как он яростно ругается позади меня. Мои пальцы всё ещё двигаются по клитору, продлевая ощущения, и я чувствую, как судороги прокатываются по всему телу – по бёдрам, животу, даже по тем местам, которые, как мне казалось, не способны сжиматься.

– Чёрт… чёрт, какая же ты тугая, когда кончаешь…

Он резко входит до упора и замирает, стон вырывается из его груди. Я чувствую, как он пульсирует внутри меня – горячий и влажный, наполняет меня именно так, как и обещал. Это ощущение запускает ещё одну волну отголосков оргазма: моё тело сжимается вокруг него, выжимая каждую последнюю каплю. Я ощущаю, как внутри разливается тепло, чувствую, как он подрагивает, опустошаясь, – и что-то первобытное во мне трепещет от осознания, что меня так пометили.

Долгое мгновение мы оба не двигаемся.

Затем он медленно выходит, и я падаю на матрас, совершенно обессиленная. Простыни прохладны на моей разгорячённой коже, и я ощущаю следы нашей близости между бёдер – его семя уже начинает вытекать.

Я смутно осознаю, что он куда-то уходит, покидает кровать, а потом возвращается с чем-то тёплым и влажным. Полотенце, видимо. Он осторожно вытирает меня между бёдер.

Я шиплю, когда ткань касается чувствительной кожи.

– Больно? – его голос теперь звучит мягко.

– Немного, – отвечаю я, всё ещё задыхаясь.

Он снова проводит полотенцем и замирает:

– У тебя немного крови.

Я знала, что такое может быть. Думала, может, опыт с вибратором как-то подготовит меня, но член этого мужчины буквально разорвал меня. И всё же есть что-то уязвимое в том, чтобы услышать, как он это произносит, – в осознании, что моё тело помечено, изменено, навсегда.

Навсегда.

– Это нормально, – с трудом выговариваю я. – Для… для первого раза.

– Я знаю, – говорит он с мягкой, ироничной улыбкой – такой, что ясно: у него более чем достаточно опыта в этом вопросе, но он не собирается рассказывать, скольких женщин лишил невинности до меня.

Он заканчивает вытирать меня с мучительной нежностью, затем отбрасывает ткань в сторону и заключает меня в свои невероятно сильные объятия.

– Просто жаль, что я причинил тебе боль.

– Ты не причинил, – я прижимаюсь к его груди, моя голова идеально помещается под его подбородком. Его кожа всё ещё влажная от пота, а сердцебиение под моим ухом постепенно замедляется. – То есть… сначала было немного больно, но это была приятная боль, в хорошем смысле.

«В смысле, который что-то значит», – хочу сказать я, но не хочу выглядеть сентиментальной дурочкой, одной из тех девушек, которые слишком привязываются после того, как с ними случилось это.

– И всё равно, – он прижимается поцелуем к моим волосам – так нежно, что сердце трепещет в груди. – В следующий раз я буду осторожнее.

– Даже не вздумай, чёрт возьми, – я приподнимаю голову, чтобы посмотреть на него. – Я не хочу осторожности. Я хочу тебя именно таким, какой ты есть.

Что-то меняется в его выражении лица – какая-то искренность, от которой сжимается сердце.

– С тобой я такой, – тихо говорит он. – Да поможет тебе Бог, но у тебя теперь есть я.

И именно в этот момент я начинаю плакать по-настоящему.

Это не изящные, трогательные слёзы – нет, это безобразный, надрывный плач, я так не плакала с самого детства. Всхлипы сотрясают всё тело, слёзы ручьями стекают по лицу прямо ему на грудь. Я в ужасе и полном смятении, но не в силах остановиться, теряю контроль над собой. Плечи дёргаются, из носа течёт, и я чувствую себя жалкой, совершенно разбитой.

– Эй, тише, тише, – он чуть шевелится подо мной и бережно обхватывает моё лицо ладонями. – Что случилось? Слишком много всего? Я… сделал что-то не так?

– Нет, – я мотаю головой, а слёзы всё бегут и бегут, и от этого я чувствую себя ещё глупее. – Нет, дело не в этом… Ты ни в чём не виноват.

– Тогда в чём же, дорогая? Расскажи мне.

Как мне это объяснить? Как сказать ему, что целых пятнадцать лет я была уверена: со мной такого никогда не случится? Что всякий раз, когда мне кто-то становился дорог, я вынуждена была отталкивать его – потому что желать кого-то означало подвергать смертельной опасности, а любое прикосновение могло обернуться гибелью? Что больше половины своей жизни я жила с убеждением, будто я – чудовище, которого никто не сможет обнять, которого никто не захочет по-настоящему, с которым никто не решится быть?

Сколько раз я твердила себе, что всегда, вечно буду одна…

– Я никогда… – я икаю, пытаясь выдавить слова сквозь рыдания, – …ни с кем… не могла…

Слова не идут, но он, кажется, всё равно понимает – хотя, чёрт возьми, он никак не может знать всей правды. И даже если бы знал, всё равно не смог бы понять, каково это – быть мной.

– Тш-ш, – он притягивает меня ближе, укладывает мою голову себе под подбородок. – Я с тобой. Ты в безопасности.

А потом он делает то, что окончательно разбивает мою оборону.

Он наклоняется и слизывает слезы с моих щек мягкими, теплыми движениями языка, ловя каждую каплю. Соль моей печали оседает на его губах, впитывается в него. Это странно, до невозможности интимно и невыносимо нежно – и от этого я плачу ещё сильнее, хотя в груди что-то тёплое расцветает. Эти слёзы должны быть отравой, а он пьёт их, словно противоядие.

– Я не знаю, как это делать, – шепчу я, когда рыдания наконец сходят на всхлипы, а затем и на тишину. – Не знаю, как быть такой.

Скрытые смыслы в словах осыпаются вокруг нас, словно снег.

– Быть какой? – спрашивает он.

– Мягкой, – слово звучит чуждо. – Уязвимой. Что бы это ни было.

– Это, – медленно произносит он, – два человека, которые, возможно, совершают ужасную ошибку, – его руки крепче сжимают меня. – Но мне не хочется сейчас об этом беспокоиться. А тебе?

Я знаю, что должна беспокоиться. О задании, о предупреждениях Кэт, обо всём, чем рискую, лёжа в этой постели с этим мужчиной, – моё тело всё ещё ноет от отпечатка его тела, а сердце творит опасные, глупые вещи, на которые я ему никогда не давала разрешения.

– Нет, – признаюсь я. – Думаю, мне тоже всё равно.

Он нежно улыбается, уткнувшись в мои волосы.

– Хорошо. Значит, мы за одно, – пауза. – Тебе лучше сходить в туалет.

Я резко откидываю голову и смотрю на него с недоверием:

– Прошу прощения?

– Так надо делать после секса, – говорит он совершенно серьёзно. – Помогает предотвратить инфекции мочевыводящих путей.

Я на мгновение замираю, вглядываясь в его предельно серьёзное лицо, – а потом разражаюсь смехом. Как этот мужчина может быть генетически усовершенствованным суперсолдатом, который перепрыгивает высотные здания одним махом, при этом доводить меня до беспамятства в постели и заодно рассказывать, как предотвратить инфекции мочевыводящих путей, – уму непостижимо.

– Где, во имя всего святого, они тебя нашли?

Он пожимает плечами:

– На Диком Западе.

Хихикая, я выбираюсь из кровати и направляюсь в его просторную, похожую на спа-салон ванную, чтобы сделать свои дела. Когда я смотрю на своё отражение в зеркале, мне кажется, будто я не узнаю человека, глядящего на меня в ответ. И дело не только в том, что я выгляжу совершенно разбитой – так оно и есть, – я привыкла выглядеть по-разному для каждой миссии: это способ убедиться, что у меня нет какой-то одной, постоянной версии себя. Сейчас же я вижу новую версию Мии – возможно, первый за долгое время проблеск моего настоящего «я», того, что я так долго прятала глубоко внутри.

Что ещё откроет во мне этот мужчина?

Закончив, я босиком прохожу через спальню, любуясь видом его великолепного тела на кровати – все эти чёткие линии и рельефные мышцы занимают так много места, простыни небрежно обвивают его бёдра и ягодицы, словно скульптура, ждущая, когда её раскроют. Он одаривает меня ленивой полуулыбкой, глаза едва приоткрыты, и подзывает меня пальцем.

Я опьянена. Совершенно опьянена, как школьница.

Ну и возбуждена, конечно, тоже.

Забираюсь обратно в кровать и прижимаюсь к нему. Мы лежим в тишине какое-то время: его сердцебиение ровно отдаётся у моего уха, пальцы вырисовывают абстрактные узоры на моей коже. Простыни под нами испорчены – из-за пота и… прочего, – и завтра я точно буду чувствовать боль. Я уже ощущаю приятную ломоту между бёдер, лёгкое жжение от того, как он растянул меня. Мышцы тяжёлые, опустошённые, а в тех местах, где я никогда прежде ничего подобного не чувствовала, пульсирует приятная боль.

– Останься, – наконец шепчет он. – Сегодня. Этой ночью. Останься со мной.

Мне следовало бы сказать «нет», создать дистанцию между собой и этим мужчиной, который так полностью меня раскрывает.

– Хорошо, – вместо этого шепчу я. Вот и весь мой самоконтроль.

Его руки сжимаются крепче, и я чувствую, как он улыбается, уткнувшись в мои волосы.

Я в огромных неприятностях.

ГЛАВА 20

АВАНГАРД

Я просыпаюсь до рассвета – в этом нет ничего нового.

Новым является женщина в моей постели.

Мия свернулась на боку, одна рука согнута в запястье, будто во сне она изображает тираннозавра; тёмные волосы растекаются по моей подушке, словно чернила по снегу. Простыня соскользнула до талии, открывая изящный изгиб позвоночника, выпуклость бёдер и россыпь отметин, которые я оставил на её коже за последние восемнадцать часов.

Восемнадцать часов. Именно столько она уже находится в моей орбите. Вчера вечером она ушла – сказала, что ей нужно забрать кое-какие вещи из отеля, привести себя в порядок, связаться с редактором, – и каждую минуту её отсутствия я мерил шагами свой пентхаус, словно зверь в клетке, убеждённый, что она не вернётся, что она – прекрасная экзотическая птица, которую я преждевременно выпустил из клетки.

Но она вернулась.

Она вошла в мою дверь два часа спустя с дорожной сумкой и нервной улыбкой – и я прижал её к стене ещё до того, как она успела поставить сумку. Это был наш второй секс – медленнее, чем первый, более осознанный. Я узнал звуки, которые она издаёт, когда я нахожу нужный угол. Узнал, что ей нравится, когда тянут за волосы, что она не боится боли. Узнал, что, приближаясь к кульминации, она шепчет моё имя, словно молитву.

А потом был третий раз – посреди ночи, когда она разбудила меня, прижавшись ягодицами к моему члену, и я взял её сзади – полусонный и отчаянно жаждущий. Мы оба были слишком увлечены, чтобы складывать слова в предложения.

Три раза – и я всё ещё хочу большего, хочу её прямо сейчас, даже несмотря на то, что ей, должно быть, больно. Голод не считается с логикой, а моё тело неутомимо.

«Моё», – шепчет тьма, пока я наблюдаю, как она спит. Теперь она моя.

Мне следовало бы встревожиться оттого, насколько правильным это кажется, насколько естественным – что она здесь, в моём пространстве, дышит моим воздухом. Прежде я никому не позволял оставаться на всю ночь – с тех пор, как служил в армии, а даже тогда всё было иначе. В те времена всё казалось таким мимолётным, ничего устойчивого: каждая связь, каждая встреча в конце концов уносились ветром.

Я приподнимаюсь на локте и разглядываю её в сером предрассветном свете. Трепетание пульса у неё на горле. Крошечный шрам над левой бровью. То, как приоткрываются её губы с каждым выдохом, всё ещё припухшие от жадных поцелуев.

Во сне она выглядит моложе. Её резкие черты словно сглаживаются, и она кажется почти невинной.

Впрочем, видно и другое – что ночь была бурной: синяки на бёдрах, раздражение от щетины на её коже, след от укуса, расцветающий на плече, – не помню, чтобы я его оставлял. В пылу страсти я порой теряю голову, и следы моих притязаний отпечатаны на её теле.

«Хорошо», – шепчет тьма. «Пусть все увидят».

Я осторожно выбираюсь из постели, стараясь не разбудить её, и иду на кухню. В пентхаусе тихо, за окнами город всё ещё спит. Включаю кофеварку и прислоняюсь к столешнице, проводя ладонью по лицу. Думаю о том, как мне со всем этим разобраться. Мне повезло, что за последние восемнадцать часов не случилось никаких чрезвычайных ситуаций, что не было никого, кого нужно было спасать. Похоже, бог или кто-то там, кто ко мне благосклонен, решил дать мне передышку и подарил кусочек времени, когда я наконец могу быть собой.

Когда я могу быть Нейтом Уитейкером. Когда могу быть до безумия эгоистичным.

И, честно говоря, это меня убивает. Потому что я знаю: такие моменты редки. Как бы я ни старался выстроить жизнь только для себя, такую, что существует вне образа Авангарда, всё рухнет в тот миг, когда придётся выбирать. Выбирать между тем, чего хочу я, и долгом, который я должен исполнить. Выбирать между собой и своим предназначением.

Кофе готов. Я наливаю две чашки, добавляю в её чашку безлактозное молоко – его доставили на днях, – и несу напитки обратно в спальню.

Она уже проснулась, сидит, прислонившись к изголовью, подтянув простыню под руки. Её волосы в полном беспорядке, макияж стерся, и она щурится на окно, словно утренний свет её чем-то обидел.

– Кофе, – объявляю я, протягивая ей чашку. – Безлактозное молоко.

– Ты бог среди мужчин, – она делает большой глоток и издаёт такой стон, что у меня тут же встаёт член. – Честно. Который час?

– Чуть больше шести.

– Почему ты так рано проснулся?

– Привычка, – я присаживаюсь на край кровати, наблюдая за ней поверх края своей чашки. – К тому же мне хотелось посмотреть, как ты спишь. Это жутко, да? Наверное, жутко.

– Да, но в хорошем смысле. Так сколько же ты на меня смотрел?

– Достаточно долго, чтобы запомнить твоё лицо. То, как ты дышишь. Звуки, которые издаёшь во сне. То, как подкладываешь руку под себя – словно маленький тираннозавр.

Она фыркает:

– Это очень жутко.

– Я предпочитаю слово «внимательный».

Она смеётся, и этот звук заполняет пустоту в моей груди. Мне хочется слышать этот смех каждое утро. Более того, мне хочется быть причиной этого смеха.

– Наверное, мне скоро нужно будет уйти, – говорит она, но в её голосе нет уверенности. Она вздыхает: – Полно работы. Нужно написать заметки. Успокоить редактора.

– Или ты можешь остаться, – я ставлю чашку и провожу пальцами вверх по её руке. – Позавтракай со мной. Проведи со мной день.

– Нейт…

– Я знаю. У тебя есть обязанности. Есть жизнь. Я не пытаюсь держать тебя взаперти, – я делаю паузу, – ну, почти.

– Это не очень успокаивает.

– Я и не собирался успокаивать, – я наклоняюсь и целую её обнажённое плечо, прямо поверх следа от укуса. – Мне нравится, что ты здесь. В моём пространстве. С моими отметинами на коже.

У неё перехватывает дыхание.

– Ты такой собственник для человека, с которым я знакома всего пару недель.

– Я предупреждал. А ты это приняла.

Она усмехается, снова вздыхает и одаривает меня умиротворяющей улыбкой.

– Но мне действительно рано или поздно придётся уйти. Нужно связаться с людьми. Сохранить хоть какое-то подобие профессиональной жизни. Иначе в журнале могут решить, что с меня хватит. Скажут, что я слишком сблизилась с источником и потеряла объективность.

– Что ж, это было бы ужасно, – усмехаюсь я.

Она закатывает глаза. Я вынимаю чашку из её рук и ставлю на тумбочку, не обращая внимания на её протестующий возглас. Затем откидываю простыню, открывая её утреннему свету, и устраиваюсь между её бёдер.

– Нейт… – она уже задыхается. – Мне больно. Ты объездил меня, как лошадь.

– Знаю, – я целую её в тазобедренную кость, а затем опускаюсь ниже. – Я буду нежным.

– Ты не умеешь быть нежным.

– Я быстро учусь.

Я доказываю это, действуя медленно: вместо жадного поглощения – мягкие ласки языком, вместо отчаянного напора – нежное всасывание. Я поклоняюсь ей губами, не торопясь, изучая, от чего у неё перехватывает дыхание, от чего она стонет, от чего сжимает пальцами мои волосы и тянет их.

На этот раз она достигает пика тихо, издаёт содрогающийся вздох вместо крика, и я продолжаю ласкать её, пока она не отталкивает мою голову.

Я поднимаюсь выше по её телу и нависаю над ней, прижимаясь возбуждённым членом к её бедру. Она тянется ко мне, но я перехватываю её запястье и прижимаю к подушке.

– Ещё не время, – шепчу я.

– Почему?

– Потому что сначала я хочу на тебя посмотреть.

Я удерживаюсь над ней и всматриваюсь в неё: румянец, растекающийся по её груди, затуманенный взгляд её больших карих глаз, приоткрытые, припухшие губы, словно ждущие чего-то.

«Красивая», – думаю я. «Чёрт возьми, красивая».

Но не только это – она моя. Она в моей постели, на ней мои отметины, она всё ещё влажная от моих ласк. И я хочу большего. Хочу оставить на ней более глубокий след. Хочу наполнить её собой так, чтобы она никогда не забыла, кому принадлежит.

Эта мысль разгоняет жар в моей крови. Во мне всегда было это… это стремление. Потребность заявить свои права, обладать, оставить частицу себя. С другими женщинами я подавлял это, запирал глубоко внутри. Но с Мией дверь уже широко распахнута.

Я хочу отдать ей всё.

Протягиваю руку между нами и пристраиваюсь у её входа, глядя ей в лицо.

– Скажи, если будет слишком, – говорю я, слегка двигая твёрдой головкой, чтобы подготовить её.

Она кивает, не отрывая от меня взгляда.

Я смотрю туда, где соединяются наши тела, и медленно проникаю внутрь, наблюдая, как исчезаю в ней. Мы оба стонем. После прошлой ночи она стала ещё более чувствительной – сжимает меня, словно тиски, – и ощущения почти невыносимые.

– Чёрт, – выдыхаю я, медленно, очень медленно выходя и глядя на то, насколько я теперь мокрый.

Затем она обвивает ногами мою талию и притягивает меня обратно, ещё глубже. Я начинаю двигаться, издаю медленные, глубокие толчки, от которых скрипит кровать, а её дыхание сбивается. Это уже не та неистовая страсть, что была вчера, – нечто более обдуманное. Более осознанное. Словно я пытаюсь запечатлеть себя в её душе.

– Ты так прекрасна сейчас, – говорю я, глядя на место, где мы соединены. – Так хорошо принимаешь мой член.

Она стонет, издаёт глубокий, отчаянный звук, и её внутренние мышцы сжимаются вокруг меня.

Я вспоминаю прошлую ночь: как кончил в неё и смотрел, как потом это вытекает наружу. Как снова погружал в неё пальцы, не желая терять ни капли. Я думаю о том, чтобы сделать это снова. Наполнить её. Оставить свой след изнутри.

А затем думаю о том, что бы это значило, если бы я действительно мог зачать ребёнка. Эта фантазия бьёт меня словно удар в живот. Мия, беременная, с налитыми грудью и растущим животом, и каждый, кто увидел бы её, будет точно знал бы, кто стал причиной этого. Окончательное заявление прав. Окончательный след.

Я не могу дать ей этого. Моё искалеченное, искусственно изменённое тело не может.

Скорее всего, именно поэтому я так сильно хочу подобного. Из-за этого первобытного, всепоглощающего желания, и ловлю себя на том, что двигаюсь быстрее, проникаю глубже, гонясь за каким-то призрачным удовлетворением.

– Нейт… – теперь она задыхается, её ногти впиваются в мою спину. – О боже, вот так.

Я меняю угол, чтобы попасть в то самое место, которое ей нравится, от которого её глаза закатываются, и чувствую, как она начинает сжиматься вокруг меня.

– Вот так, малышка, – цежу я сквозь стиснутые зубы. – Кончи для меня. Дай мне это почувствовать.

Она кончает – вскрикивает, содрогается всем телом, выгибаясь дугой над кроватью.

Это ощущение провоцирует и мой оргазм: я погружаюсь в неё до самого конца и изливаюсь внутрь горячими, нескончаемыми струями.

Оргазм длится бесконечно, волна за волной, её тело вытягивает из меня всё до последней капли, и мы цепляемся друг за друга, словно выжившие после кораблекрушения.

Когда всё наконец стихает, я опускаюсь на неё, стараясь перенести большую часть веса на предплечья. Она дрожит, лёгкие отголоски наслаждения всё ещё пробегают по её телу.

– Чёрт, – выдыхаю я ей в шею.

– Да, – она с трудом сглатывает и облизывает губы. – Это было…

– Слишком?

– Нет, – она поворачивает голову и целует меня в висок. – Боюсь, этого всегда будет мало. Возможно, ты из меня монстра сделал.

Я смеюсь и медленно выхожу из неё, шипя от обострившейся чувствительности. Она в полном беспорядке – моё семя вытекает из неё, её бёдра скользкие, – и я, опустив руку, собираю пальцами, провожу по её мягким бёдрам, а затем снова погружаю пальцы внутрь, туда, где это должно быть.

Она кивает с хитрой улыбкой. Она помнит, о чём я говорил насчёт моих пристрастий.

Похоже, она не против.

Удовлетворённый – пока что, – я переворачиваюсь на спину и притягиваю её к своей груди.

– Не уходи никуда, – шепчу я ей в волосы. – Останься со мной. Хотя бы чуть-чуть подольше.

– Рано или поздно мне всё-таки придётся уйти.

– Знаю, – я крепче сжимаю её в объятиях. – Но это будет рано или поздно, а не сейчас. Подари мне утро. Завтрак. Может быть, душ, – я делаю паузу. – Точно душ. Ты вся грязная.

Она смеётся и шлёпает меня по груди:

– И чья это, интересно, вина?

– Моя. Но, чтобы ты знала, я ни капли не сожалею.

Мы лежим так какое-то время, сплетясь телами, её сердцебиение постепенно успокаивается. Я глажу её волосы, спину, бедро, прикасаюсь к ней просто потому, что могу, потому что она здесь, позволяет мне это, и я чертовски от неё зависим.

– Когда ты вернулась прошлой ночью, – наконец говорю я, – я удивился.

– Что я вернулась?

– Что ты вернулась так быстро, – я колеблюсь. – Хотя, да, вообще что вернулась. Я думал, что ты исчезнешь. Выселишься из отеля. Уйдёшь, не попрощавшись.

– Почему ты так подумал?

Я сжимаю губы, обдумывая ответ.

– Боялся.

Она вздрагивает и приподнимается на локте, чтобы посмотреть на меня.

– Чего?

Я пожимаю плечами:

– Не знаю. Боялся, что, возможно, ты получила от меня всё, что хотела. Ведь я же твоя цель, верно?

Её глаза расширяются:

– Цель?

– Ну, ты понимаешь. Объект. Ты пишешь обо мне, и, может быть, это означало, что ты получила всё, что тебе нужно. Знаешь, такое уже случалось, кто-то сближался со мной, а потом отстранялся, чтобы потом похвастаться перед друзьями.

Она смотрит на меня с озабоченным выражением, а затем качает головой:

– Ты думаешь, я всё это делаю, чтобы похвастаться перед друзьями? Нейт, у меня нет друзей.

Теперь я смотрю на неё с тем же недоумением:

– Нет друзей? Как такое возможно?

Она отводит взгляд.

– В моей работе это непросто. Да и, наверное, я трудоголик. В основном это моя вина, – она снова смотрит на меня. – Я не собираюсь вдруг взять и исчезнуть. Мне ещё нужно написать статью.

– А потом, когда закончишь, уйдёшь.

Она моргает и мягко улыбается.

– Не уйду, если не захочу. Если найду причину остаться.

Я с трудом сглатываю. Её слова немного успокаивают меня, отгоняют демонов. Тяжело избавиться от ощущения, что тебя используют, а мысль о том, что всё это для неё ничего не значит, просто убила бы меня.

– Знаешь, из-за тебя очень трудно вести себя разумно, – шепчет она.

– Хорошо, – я нежно целую её. – Разум переоценён.

Мы остаёмся так, дыша одним воздухом, пока её желудок не издаёт громкий звук, нарушая момент.

Я смеюсь:

– Проголодалась?

– Ужасно, – говорит она, обхватив живот.

Я сажусь и подтягиваю её к себе.

– Пойдём. Я приготовлю тебе завтрак.

– То есть ты умеешь готовить что-то кроме тостов с сыром?

– Еще яичницу. И не забывай про кофе.

– Мужчина со множеством талантов.

Я нахожу спортивные штаны, а она надевает мою вчерашнюю футболку – вид её в моей одежде действует на меня странным образом, – и мы направляемся на кухню.

Она устраивается на барном стуле, пока я собираю ингредиенты, и меня снова поражает, насколько всё это кажется естественным, словно мы делаем это годами, а не несколько часов.

«Удержи её», – шепчет тьма. «Любой ценой».

На этот раз я не спорю.

– Скрэмбл или жаренные? – спрашиваю я, разбивая яйца в миску.

– Скрэмбл.

– Хороший выбор.

Я готовлю, а она наблюдает, время от времени отпивая кофе или протягивая руку, чтобы коснуться моей руки, – эти маленькие проявления близости, может, и не кажутся чем-то особенным, но для меня значат всё.

Когда еда готова, мы едим за кухонным островом, наши колени соприкасаются под столешницей. Она рассказывает мне о том, как её родители готовили, о воскресных обедах и йоркширских пудингах. Я рассказываю ей о кошмарных пайках, которыми приходилось питаться во время командировки, о мечтах о настоящей еде в афганских горах.

Мы уже наполовину доели, когда её телефон вибрирует.

Она смотрит на экран, и на её лице появляется противоречивое выражение.

– На этот раз мне правда нужно идти, – говорит она с извиняющейся улыбкой. – Редактор хочет увидеть мои черновые заметки. Убедиться, что очерк идёт по плану.

– Когда?

– Сегодня днём.

– Значит, у нас есть целое утро, – я откладываю вилку, подхожу к ней и притягиваю к своей груди. – Вполне достаточно времени.

– Нейт…

Я пресекаю её протест медленным, глубоким поцелуем. Когда отстраняюсь, её взгляд затуманен.

– Сначала душ, – шепчу я ей в губы. – А дальше посмотрим, куда нас приведёт это утро.

– Звучит опасно.

– Самые лучшие вещи обычно таковы.

Она смеётся и позволяет мне вести её в ванную, и я думаю – уже не в первый раз, – что сжёг бы весь мир, лишь бы удержать её здесь.

«Одержимость», – эхом звучит в голове голос Джулии.

Может быть.

Но, боже, какая же это прекрасная одержимость.

ГЛАВА 21

ДЖУЛИЯ

Джулия Ван Вин стояла перед стеной экранов в своей приватной мониторинговой комнате, скрестив руки, и отстранённо следила за бегущими цифрами. Данные показывали частоту его сердцебиения, уровень кортизола, всплески дофамина – замысловатый танец нейрохимии, который сообщал ей всё то, о чём Авангард умолчал бы: ведь данные не лгут.

Он провёл ночь с ней.

С ней.

С Мией Бакстер.

Биометрические показатели подтвердили это несколько часов назад: учащённое сердцебиение сохранялось до раннего утра, а окситоцин заполнял его организм – такие паттерны Джулия не видела с первых дней его кондиционирования. Гормоны, химические вещества, отвечающие за привязанность. Биологический механизм мужчины, влюбляющегося в ту, в кого не должен, в ту, с кем не может быть вместе.

Джулия увеличила данные за ночь, изучая пики и спады, словно сейсмограмму желания. Вот – в 23:47 – устойчивый всплеск дофамина и эндорфинов, за которым следует безошибочно узнаваемая фаза физического освобождения. А затем – снова посреди ночи, и ещё раз утром, на этот раз нарастание было более медленным, но не менее интенсивным.

Не говоря уже о том, что днём ранее Мия, едва завершив экскурсию с Джулией, прямиком отправилась в постель Авангарда.

Она с раздражением закрыла окно с данными.

Её беспокоил не секс. Авангард и раньше вступал в интимные отношения – тщательно спланированные встречи с женщинами, которые подписывали соглашения о неразглашении и понимали, что их роль временна. Джулия всегда позволяла ему это. Определённая физическая разрядка полезна, даже необходима: она поддерживает его стабильность, делает его счастливым.

К тому же благодаря проведённым модификациям он не мог ни заразиться, ни заразить кого-то. Кроме того, его сперма теперь была стерильной, хотя у Джулии хранилось немало пробирок с образцом, который она собрала и заморозила до операций – на всякий случай. В любом случае, риск того, что он случайно оплодотворит какую-нибудь охотницу за богатыми покровителями, отсутствовал.

Нет, её беспокоило то, что последовало за сексом.

Она вывела на экран данные о его местоположении за последние двенадцать часов. Она осталась. На всю ночь. Ушла лишь около полудня, и даже тогда показатели его жизнедеятельности демонстрировали сопротивление – маркеры стресса, характерные для человека, который не хочет, чтобы она уходила.

Джулия подошла к столу и открыла нейронную карту, которую отслеживала с момента прибытия журналистки. Скопление активности, которое она заметила две недели назад, удвоилось, распространяясь, словно лиана, по его лимбической системе. Пути формирования привязанности активировались. Центры памяти срабатывали каждый раз, когда он думал о ней – а, судя по паттернам, это происходило почти постоянно.