Текст книги "Авангард (ЛП)"
Автор книги: Карина Халле
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 30 страниц)
Пожалуйста, пусть это не будет какой-нибудь чёртов призрак.
– Кто там? – голос выходит напряжённым, сдавленным. Чуть приподнимаюсь, убираю руку и тянусь к лампе…
Чьи-то пальцы смыкаются на моём запястье.
Крик застревает в горле.
Что за чёрт?!
Я дёргаюсь назад, но хватка остаётся мягкой – крепкой, но не причиняющей боли. А потом из пустого воздуха рядом со мной раздаётся голос – низкий, хрипловатый и до боли знакомый.
– Не останавливайся из-за меня.
Авангард.
В голове всё разом замыкает. Он здесь. В моей комнате. И он невидимый – невидимый, блять, – и он смотрел на меня…
– Сколько ты уже… – голос выходит писклявым.
– Достаточно долго, – теперь его голос звучит совсем рядом, прямо у самого уха, и я чувствую, как прогибается матрас, когда он двигается. – Достаточно долго, чтобы точно знать, о чём ты думала.
О боже.
Лицо заливает жар.
– Это… ты не можешь просто…
– Что «не могу»? – что-то касается моей щеки, возможно, костяшки его пальцев скользят вниз к подбородку. Я не вижу его, но чувствую тепло его тела, движение воздуха от его дыхания. Мне кажется, что я схожу с ума. – Не могу смотреть, как женщина, о которой я не могу перестать думать, прикасается к себе? Не могу гадать, думает ли она обо мне, пока делает это?
Я качаю головой, глядя в пустоту.
– Ты невыносимый. Невидимый и невыносимый.
– А ты мокрая, – его невидимая рука скользит вниз по моему горлу, по ключице, между грудей. – Разве нет, милая? Мокрая, возбужденная и думаешь обо мне, пока ласкаешь себя своими прелестными пальчиками?
Я должна разозлиться или хотя бы встревожиться. Оттолкнуть его, потребовать объяснений, как он сюда попал, напомнить, что взлом гостиничного номера – это нарушение закона, даже если ты американский супергерой.
Но вместо этого я возбуждаюсь как никогда.
– Да, – шепчу я, признаваясь без тени смущения. Я такая бесстыдница.
У него перехватывает дыхание. Я скорее чувствую это, чем слышу – в воздухе рядом со мной повисает напряжение.
– Скажи это еще раз.
Боже, какой он властный.
– Да, – теперь мой голос звучит увереннее и смелее. – Я думала о тебе. О твоих руках. О твоих губах, – поворачиваю голову в ту сторону, где, как мне кажется, он находится, и говорю в пустоту. – О том, как ты довел меня до такого оргазма, что я забыла, как меня зовут.
Слышится рычание. Низкое, грубое, почти звериное. А потом его губы прижимаются к моим – появляются из ниоткуда, горячие и требовательные, – и я целую его в ответ, прежде чем успеваю опомниться. Это безумие – целоваться с мужчиной, которого не видишь, чувствовать руки, за которыми не можешь уследить, когда они отодвигают в сторону мой халат, дрожать от прикосновений, которые, кажется, исходят из самого воздуха.
Это сбивает с толку, пугает и так чертовски возбуждает, что я едва могу дышать.
– Нейт… – выдыхаю я ему в губы.
– Ш-ш-ш, – его губы скользят по моему подбородку, шее, ключице. – Позволь мне позаботиться о тебе.
Его невидимые руки находят мою грудь, обхватывают ее, большие пальцы кружат вокруг сосков, пока те не становятся твердыми, как камешки, и не начинают ныть. Я выгибаюсь навстречу этим мучительным прикосновениям, постанывая от этого удовольствия без источника, от этих ощущений без зрительных образов. Мой мозг пытается сопоставить то, что я чувствую, с тем, что вижу (или не вижу), и почему-то от этого ощущения становятся еще острее, каждое нервное окончание напрягается, каждое прикосновение усиливается.
– Я думал об этом весь день, – шепчет он, уткнувшись в мою кожу, и его губы опускаются ниже. – Летал по городу, притворяясь героем, а думал только о тебе. О том, как ты стонешь. Какая ты на вкус. Ты, ты, ты, моя дорогая…
Его руки скользят вниз по моему животу, пальцы цепляются за пояс моих трусиков, а затем он стягивает их по моим ногам, и я остаюсь перед ним обнаженной. Он опускается ниже, под одеяло, и тогда я наконец вижу его или, по крайней мере, его силуэт.
Его сильные пальцы сжимают мои бедра, раздвигая их, и от его горячего дыхания по моему телу пробегает дрожь.
От первого прикосновения его языка я вскрикиваю.
Как будто я закрываю глаза, но это не так, как будто у меня повязка на глазах, но в то же время нет повязки. Вот что делает это таким ошеломляющим – разрыв между зрением и ощущениями, когда кажется, что удовольствие возникает из ниоткуда. Я смотрю на пустое пространство между раздвинутыми бедрами, на то, как половина простыни словно парит в воздухе, и чувствую его там. Его язык кружит вокруг моего клитора, его пальцы скользят внутри меня, его щетина царапает мою чувствительную кожу.
Слишком. Это, черт возьми, слишком.
– О Боже… – протягиваю руки в поисках чего-нибудь, за что можно было бы ухватиться, но не нахожу ничего, кроме простыней.
– О, черт… – стонет он, прижимаясь ко мне, и вибрация пробегает по моему позвоночнику, а затем он поглощает меня, облизывая, посасывая, трахая меня пальцами, в то время как его язык работает с моим клитором с потрясающей точностью. Я извиваюсь на кровати, издавая звуки, которые не узнаю, и не могу наблюдать за происходящим, могу только чувствовать, как удовольствие нарастает.
– Пожалуйста… – даже не знаю, о чем прошу. – Пожалуйста, мне нужно…
Он отстраняется. Ровно настолько, чтобы заговорить, и я чувствую его горячее дыхание на своей влажной коже.
– Что хочешь?
Всё. Ничего. Я не знаю.
– Тебя. Хочу тебя видеть. Пожалуйста, я…
Воздух мерцает. И вот он уже между моих бёдер, его голубые глаза потемнели от желания, губы влажные и припухшие. Он полностью одет в костюм Авангарда, и в этом есть что-то непристойное: он в своей униформе супергероя, а я лежу перед ним обнажённая.
– Так лучше? – хрипло спрашивает он, и моя влага блестит на его бороде.
Чертовски возбуждающее зрелище.
Я киваю, не в силах вымолвить ни слова.
Он улыбается – той опасной, волчьей улыбкой, которую я так люблю, – и снова наклоняется.
Смотреть на него почти невыносимо: как его язык кружит вокруг моего клитора, как его пальцы исчезают внутри меня, как он прикрывает глаза, словно я – лучшее, что он когда-либо пробовал. Я запускаю пальцы в его шелковистые мягкие волосы, цепляясь за что-то реальное, за что-то прочное.
– Ты невероятная на вкус, – он подкрепляет свои слова глубоким поцелуем, от которого у меня перехватывает дыхание. – Я мог бы есть эту киску целыми днями.
– Нейт…
– Да, – еще один сокрушительный поцелуй в киску. – Это то, что я хочу слышать. Скажи еще раз.
– Нейт…
Оргазм обрушивается на меня без предупреждения. Вот я взбираюсь на вершину, а в следующий миг рассыпаюсь на части, выгибаясь дугой, пока волна за волной меня накрывает наслаждение. Я смутно осознаю, что выкрикиваю его имя, что мои бедра сжимают его голову, словно я пытаюсь выдавить из него жизнь, что мои пальцы дергают его за волосы так жестоко, что кому угодно, кроме него, было бы больно.
Он доводит меня до оргазма, не пропуская ни одной дрожи, ни одного толчка, его губы не останавливаются, пока я не обмякаю, хватая ртом воздух и слабо отталкивая его за плечи, потому что это уже слишком. Я не могу…
Он отстраняется, облизывая губы, и от его вида – раскрасневшегося, голодного и чертовски довольного собой – мое измученное тело снова сжимается.
– Я с тобой еще не закончил, – говорит он, возвышаясь надо мной, как бог.
– Не сомневаюсь, – выдавливаю я, чувствуя, как сердце бьется чаще.
Он целует меня, и я чувствую на его языке свой вкус – что-то настолько первобытное, что я стону прямо ему в рот. Его тело в одежде прижимается к моему обнаженному, ткань царапает сверхчувствительную кожу.
– Я хочу попробовать кое-что, – шепчет он, почти касаясь моих губ.
– Что именно? – спрашиваю я, не понимая, что ещё вообще может быть.
Вместо ответа он подхватывает меня с кровати. Я вздрагиваю, вцепляюсь в его плечи – и вот мы уже движемся к балкону, к стеклянной двери, которая так и осталась приоткрытой после его появления.
О нет. Это точно ничем хорошим не кончится.
– Нейт, что…
Он бедром толкает дверь пошире и выносит меня наружу.
Холодный воздух обжигает кожу, по всему телу пробегают мурашки. Мы так высоко, а под нами раскинулся город – переплетение улиц и сверкающая сетка огней. Я стою на узком балконе почти обнажённая, лишь в распахнутом халате.
– Я не хочу никуда лететь! – протестую я, от паники у меня подкашиваются ноги.
– Мы не летим, – говорит он. – Мы трахаемся.
– Ты с ума сошел? – шиплю я. – Кто-нибудь увидит…
– Никто не увидит, – он усаживает меня на узкий балкон, прислонив спиной к перилам, и я чувствую, как холодный металл впивается в кожу. – Смотри.
Он мерцает, как плохой телевизионный сигнал, его изображение дрожит, а потом он исчезает. Он снова стал совершенно невидимым, но я все еще чувствую его. Его руки на моих бедрах. Его дыхание на моей шее. Прикосновение его тела, теплого и крепкого, такого крепкого, несмотря на то, что его совсем не видно.
– Видишь? – его голос звучит отовсюду и ниоткуда. – Никто нас не видит. Только ты и я… и весь город внизу.
Ох.
– Это безумие, – выдыхаю я. – С ума сойти можно.
– Ты отказываешься?
Я поворачиваю голову и смотрю вниз, ветер треплет мои волосы. Между мной и улицей – сотня футов пустоты. Мое почти обнаженное тело прижато к перилам невидимым мужчиной, который может сломать эти перила, как зубочистку.
Это ужасно – страх, заложенный в мозге, страх разбиться насмерть, страх быть такой уязвимой, страх полностью довериться кому-то. Каждый нерв в моем теле напряжен, по нему словно бегают иголки.
Но за страхом скрывается кое-что еще. Это полная и абсолютная свобода в сочетании с изощренным эксгибиционизмом. Я с трудом сглатываю и облизываю губы, прежде чем ответить.
– Нет.
Его невидимые руки сжимают мои бедра. Я слышу его стон – чувствую вибрацию у себя на шее, там, где должен быть его рот.
– Повернись.
Я повинуюсь, не раздумывая, поворачиваюсь лицом к городу и хватаюсь за перила обеими руками. Металл холодит ладони, ветер обжигает обнаженную грудь, раздувая халат, и я внезапно остро ощущаю свою уязвимость – обнаженная, беззащитная, я стою, перегнувшись через перила высоко над Манхэттеном, а за спиной у меня невидимый супергерой. Меня может увидеть любой, у кого есть дрон, не говоря уже о жителях соседнего здания, если у них есть бинокль или зум-объектив.
Я слышу, как он расстегивает молнию. Этот звук, кажется, заполняет все вокруг, и моя киска пульсирует в ответ. А потом я чувствую жар, прикосновение теплой кожи и головку его члена, упирающуюся в мое лоно. Снова дрожу всем телом.
– Вот бы ты видела всё моими глазами, – шепчет он. – Какая же ты чертовски красивая.
Он входит в меня. Ощущение уже знакомое, но не менее ошеломляющее – эта невероятная наполненность, жжение, граничащее с болью. Я вскрикиваю, крепче хватаюсь за перила и чувствую его руки на своих бедрах, которые удерживают меня на месте, хотя мне кажется, что я уже падаю.
– Вот так, дорогая, – его голос звучит как шершавый шелк. – Ты так хорошо принимаешь меня, без всяких усилий, – мы оба замираем, воздух на секунду застывает в моих легких. Город гудит под нами, ничего не замечая, и ветер уносит звуки, которые я издаю, – всхлипы, вздохи, незаконченные мольбы. Меня насаживают на член, держат за руки, я выставлена на обозрение всему Манхэттену, и это самая эротичная вещь, которую я когда-либо испытывала.
– Смотри прямо вниз, – приказывает он. Я смотрю на улицу далеко внизу, заполненную крошечными машинками и людьми, которые понятия не имеют, что происходит у них над головой. И хорошо.
– Кто угодно может посмотреть вверх прямо сейчас, – он отводит бедра назад, а затем резко подается вперед, и я стону. – Кто угодно может взглянуть на этот балкон и увидеть красивую женщину, вцепившуюся в перила, с раскрасневшимся лицом и дрожащим телом, с обнаженной грудью и такими чертовски крошечными сосками, – еще один толчок, сильнее. – Они не поймут, в чем дело, не увидят, как я вхожу в тебя. Они увидят только, как ты кончаешь на свежем воздухе, словно на частной выставке.
Я сейчас взорвусь.
– Они бы удивились, увидев, чем ты тут занимаешься, – он ускоряет темп, с каждым толчком проникая все глубже, и эти хлюпающие звуки звучат так непристойно. – Удивились бы, почему у тебя такой измученный вид. Удивились бы, что может заставить женщину так стонать, когда она совсем одна на балконе.
Боже, да.
Каждое слово обжигает меня изнутри, заставляя сжиматься вокруг него так сильно, что он шипит.
– Тебе это нравится, – в его голосе слышится удивление и восторг. – О, тебе пиздец как нравится, когда за тобой наблюдают, да, маленькая шлюшка?
От его слов у меня перехватывает дыхание. Это первый раз, когда он унижает меня, а не хвалит, и, черт возьми, я в восторге.
– Нравится, да? – тихо хрипло произносит он. – У тебя уже течет по ногам, ты меня намочила. Такая грязная маленькая шлюшка. Такая тугая маленькая киска для такой грязной потаскушки.
Черт возьми, я не могу это осознать. Моя кожа пылает, внутри меня бушует огонь, он душит меня, хочет поглотить целиком.
Нейт трахает меня все жестче, одной рукой держась за перила рядом со мной, а другой обхватив мое бедро, чтобы я подавалась навстречу каждому толчку. Угол проникновения невероятный, каждый толчок задевает ту самую точку внутри меня, от которой у меня закатываются глаза и приоткрывается рот. Я издаю звуки, которые смутили бы меня, если бы я могла думать, но я не могу думать, а только чувствовать.
– Ты такая тугая, – его голос срывается. – Такая чертовски влажная. Каждый раз, когда я вхожу в тебя, я схожу с ума. Ты сводишь меня с ума, Мия. Ты хоть представляешь, какую власть имеешь надо мной?
Последняя фраза произнесена так тихо, что звучит как признание, от которого у меня замирает сердце. Я открываю рот, чтобы сказать что-нибудь, что угодно, но могу только стонать.
Мысль о том, что я имею власть над этим мужчиной, над всеми мужчинами…
– Я хочу, чтобы ты кончила, – его невидимые губы находят мое ухо, зубы царапают мочку. – Кончи на моем члене на глазах у всего Нью-Йорка.
Ему не нужно повторять дважды, хотя он и повторил. Я сдаюсь.
Оргазм накрывает меня с невероятной силой, все мое тело содрогается, крик уносит ветер. Ноги подкашиваются, но он поддерживает меня, продолжая двигаться, трахая меня до тех пор, пока я не начинаю всхлипывать от перевозбуждения.
– Мия… – мое имя звучит как беззвучная молитва, его ритм сбивается. – Черт, я…
Он делает последний глубокий толчок, и я чувствую, как он кончает, чувствую, как он пульсирует внутри меня, как жар разливается по моему телу. Он стонет, произнося мое имя, словно это и проклятие, и молитва, и я чувствую, как его лоб прижимается к моему плечу, а его прерывистое дыхание обжигает мою кожу.
Мы замираем на долгое мгновение, зависнув между небом и улицей, его невидимое тело прижимается к моему видимому. Ветер высушивает пот на моей коже. Город внизу пульсирует, совершенно не подозревая о нас.
Затем он снова становится видимым, обнимает меня за талию и несет внутрь.
Позже мы лежим, запутавшись в гостиничных простынях, ноги переплетены, и его рука медленно скользит по моим изгибам. Должно быть спокойно, но в этих движениях нет покоя – будто он никак не может найти правильную точку, никак не может выдохнуть.
– Что не так? – я приподнимаюсь на локте и смотрю на него.
Его пальцы замирают прямо на моей коже.
– Сегодня я отключил мониторинг состояния, – наконец выговаривает он, будто эти слова даются тяжело. – Впервые в жизни. Просто… выключил и прилетел сюда. Вместо патруля.
– Будут проблемы?
– Скорее всего, – он коротко усмехается, но в этой усмешке нет ни капли веселья. – Джулия уже должна была заметить пробел в данных. Марш точно захочет объяснений. – Челюсть у него напрягается, глаза темнеют. – Они следят за всем: за каждым ударом сердца, за каждым всплеском гормонов, за каждым моим шагом. Я так от этого устал, Мия.
Я протягиваю руку, убираю прядь волос с его лба. Он чуть наклоняется навстречу, будто тянется к этому прикосновению, как к чему-то, чего ему отчаянно не хватало.
– Я хочу увезти тебя куда-нибудь, – говорит он вдруг, резко, будто решается на ходу.
– Куда?
– В Монтану. В Ливингстон. Туда, где я вырос, – он смотрит мне в глаза, и в этот момент кажется чуть моложе. Я почти вижу его тем самым юным ковбоем из прошлого. – «Глобал Динамикс» когда-нибудь хочет превратить ранчо в музей. «Опыт Авангарда» или какая-то такая ерунда. Но оно моё, пока ещё моё – и настоящее.
– Монтана, – повторяю я. – Это не за углом.
– Не за углом, точно. Но Дэнни может отвезти нас. Я оставлю часы здесь. Ну, меня всё равно будут отслеживать через машину, но хотя бы не станут дёргать каждые пять минут. – Он делает паузу. – Я хочу показать тебе, кем я был до всего этого. До того, как стал их собственностью.
Слово повисает между нами, тяжёлое, горькое – «собственность».
Я думаю о своей миссии, о разведданных, которые должна собирать, о докладах, которые обязана отправлять в Лондон… о лжи, которую уже наговорила. Вспоминаю предупреждение Кэт: когда всё закончится, кому-то придётся его устранить.
А потом смотрю на мужчину напротив. На того, кто отключил слежку, чтобы просто побыть со мной. На того, кто хочет показать мне свой дом, своё детство, себя настоящего – того, кем он был, прежде чем из него сделали символ.
«А может, и оружие», – проносится в голове чей-то холодный голос.
– Ладно, – говорю я.
Его лицо вдруг озаряется – по-настоящему, как у мальчишки, которому сказали, что Рождество наступит раньше срока. Это до нелепого очаровательно.
– Правда?
– Правда. – Я наклоняюсь и легко касаюсь его губ поцелуем. – Отвези меня в Монтану, Нейт Уитейкер. Покажи, какой ты на самом деле.
Он крепче прижимает меня к себе, и я чувствую, как он улыбается, уткнувшись мне в волосы.
«Это опасно», – мелькает у меня в голове. «Чертовски опасно».
Но я уже зашла слишком далеко, чтобы оглядываться.
ГЛАВА 25
АВАНГАРД
Дом, милый, чёрт возьми, дом.
Дэнни сажает «Меридиан» прямо на поле, где раньше пасли лошадей. Я сижу и какое-то время просто смотрю, как вокруг оседает пыль. До дома – наверное, ярдов сто: обветренные серые доски обшивки, просевшая веранда, окна, похожие на пустые глаза. Сарай позади наполовину обрушился – крыша провалилась от многолетнего запустения, и от этого в груди колет чувство вины.
Страна Большого Неба – так называют Монтану. И это правда: небо здесь огромное, оно тянется от горизонта до горизонта, синее настолько глубокое, что от него будто сжимается грудь. В детстве я часами лежал в этом поле и смотрел вверх, притворяясь, что могу в него провалиться, что смогу просто исчезнуть. Если бы я только знал, что однажды смогу провалиться в него, взлетев, что смогу буквально раствориться в воздухе… Я бы думал, что это решит все мои проблемы.
Я сильно ошибался.
– Нейт? – рука Мии касается моего локтя. – Ты в порядке?
Только тут я понимаю, что не шевельнулся и не сказал ни слова. Просто сижу и смотрю сквозь стекло на дом, который не видел столько лет.
– Да, – я прочищаю горло. – Да, всё нормально. Пойдём.
Дэнни остаётся у машины. Он знает, что лучше не спрашивать, зачем мы здесь. Просто кивает и устраивается поудобнее в кресле. Я помогаю Мие спуститься на сухую траву – её ладонь маленькая и тёплая в моей руке, – и мы идём к дому.
Ветер пахнет шалфеем, пылью и сеном. А под этим – что-то более старое: может, навоз с пастбища соседского скота или минеральный привкус ручья, что течёт вдоль границы участка. Запахи, о которых я успел забыть. Они бьют куда-то под грудину – давят так, что к глазам почти подступают слёзы.
Чёрт, эта ностальгия умеет подслащивать прошлое и прятать всю горечь.
– Здесь красиво, – тихо говорит Мия, глядя на далёкие горы, на золотистую траву, что волнами колышется от ветра. – Понимаю, почему ты хотел сюда вернуться.
Да, красиво – даже красивее, чем я помнил. Но дело не в этом. Пятнадцать лет я не хотел сюда возвращаться, не хотел вспоминать, не хотел чувствовать то, что чувствую сейчас.
– Есть за что любить это место, – говорю я ей. – За просторы, за горы, за дикую природу. А вот люди тут… не очень. Особенно те, кто помог начать Мрачное Десятилетие. Им хотелось только больше земли и свободы – для скота и подземных бункеров. Но здесь, вдали от всего этого, мы хотя бы были отрезаны от их слепоты.
Ступени крыльца скрипят под моим весом. Тот же скрип, то же место – третья ступенька снизу, справа. Я раньше её перешагивал, когда возвращался поздно, а «поздно» тогда означало наказание. Ноги вспоминают раньше головы – автоматически делают шаг в сторону, обходя эту ступеньку.
Мия замечает. Она вообще ничего не пропускает.
Входная дверь не заперта. Так не должно быть – компания, которая присматривает за участком, обязана держать всё на замке. Но замок всегда был капризным: надо было одновременно приподнять и толкнуть, да ещё чуть пошевелить ручку. Я делаю это не задумываясь – мышечная память от тысячи таких входов.
Внутри дом пахнет пылью, старым деревом и чем-то едва уловимо странным, возможно, гнилью. Надеюсь, в стенах не лежит мёртвое животное, хотя мои чувства наверняка дали бы знать. Мебель укрыта белыми чехлами, в тусклом свете, что пробивается сквозь грязные окна, они похожи на призраков. Кто-то недавно прибирался: ни паутины, ни следов зверей, но пустота здесь абсолютная, у неё даже есть свой вес, своя тяжесть.
Мия остаётся в дверях – даёт мне пространство. Будто понимает, что эту часть пути я должен пройти один.
Я иду через гостиную, не задерживаясь. Мимо дивана, где отец обычно сидел после ужина, уставившись в пустоту. Мимо угла, где Эмма делала уроки, чуть высунув язык от усердия. Мимо места у камина, где я стоял той ночью, когда толкнул маму – трясясь от адреналина, ужаса и чего-то, что пугающе походило на удовлетворение. Это была самооборона, я вовсе не хотел толкать её так сильно… но, оглядываясь назад, понимаю: тогда я впервые коснулся той самой тьмы. Просто тогда ещё не знал об этом.
Кухня кажется меньше, чем я помнил. Всё кажется меньше. Столешница, у которой мама стояла со стаканом в руке, глядя на нас своими непредсказуемыми глазами – в них вечно мешались ненависть (не столько к нам, сколько к себе) и страх. Стол, за которым мы ели в тишине, слыша, как вилки скребут по тарелкам, а напряжение висит в воздухе, такое густое, что его почти можно было попробовать на вкус. Пол, где я нашёл её тело.
Я замираю.
Моя рука сжимает дверной косяк. Не помню, как я до него дотянулся.
– Нейт?
Голос Мии звучит сзади – тихо, осторожно. Я скорее чувствую, что она подходит, чем слышу: лёгкое изменение давления воздуха, тепло чужого тела, покой от того, что рядом есть ещё одна душа. Сейчас я не один.
– Она умерла прямо там, – киваю в сторону места у холодильника. Линолеум с тех пор поменяли – другой узор, цвет светлее, – но я знаю точное место, могу нарисовать его с закрытыми глазами. – Мне было двадцать. Приехал в отпуск. Нашёл её, когда спустился к завтраку.
Мия не спрашивает, о ком речь. Она уже знает из нашего разговора в закусочной. Но не знает всего остального.
– Я простоял там, наверное, секунд тридцать, прежде чем кому-то позвонил, – мой голос звучит странно, будто издалека. – Тридцать секунд. Это долго, когда кто-то лежит на полу и умирает. Достаточно долго, чтобы подумать о вещах, о которых думать не стоит.
– О чём ты думал? – тихо спрашивает она.
Вопрос повисает между нами. Я никогда раньше на него не отвечал, никому не рассказывал про эти тридцать секунд, про голос в голове, который шептал: «Пусть она останется лежать», про то облегчение, которое накрыло меня прежде, чем его утопила вина. О том, что я почти радовался, что всё наконец закончилось… пока не ударила реальность: я потерял маму, которой у меня, по сути, никогда и не было.
– Я думал… – горло перехватывает. Я пытаюсь снова. – Я думал: «Всё кончено». Не о том, чтобы помочь ей или позвонить в 911. Просто… всё кончено. Она больше никому не сможет причинить боль. А потом до меня дошло: она больше не сможет быть моей матерью. У меня никогда… у меня её никогда по-настоящему и не было.
Признание повисает в воздухе – уродливое, но правдивое. Я жду, что Мия отшатнётся, посмотрит на меня иначе – так, как смотрели бы все, узнай они, что за сын стоял над умирающей матерью и чувствовал облегчение.
Но вместо этого она берёт меня за руку.
– Ты был ребёнком, – тихо говорит она. – Ребёнком, которому она раз за разом делала больно. Ты имеешь право испытывать сложные чувства к тому, кто тебя ранил.
– Мне было двадцать.
– Но ранить тебя она начала, когда ты был ребёнком. И это не исчезает только потому, что ты вырос.
Что-то внутри меня сдвигается. Не ломается – скорее как лёд на озере, когда он начинает трескаться: первые признаки оттепели после долгой, ледяной зимы. Это похоже на самый долгий выдох.
– Пойдём, – я мягко тяну её к задней двери. – Хочу тебе ещё кое-что показать.
Сарай наполовину обрушился, но сеновал уцелел. Мы поднимаемся по старой лестнице – я проверяю каждую ступеньку, прежде чем дать Мие ступить следом, – и оказываемся в пространстве, залитом золотистым светом, где в воздухе кружатся пылинки.
– Сюда я приводил Эмму, когда становилось совсем плохо, – говорю я, усаживаясь на тюк сена – ему, наверное, лет двадцать, а он всё ещё держится. – Мы могли играть тут часами. В основном придумывали всякие истории. Она всегда была принцессой, а я – рыцарем. Очень оригинально, да.
Мия садится рядом – так близко, что наши бёдра соприкасаются. Это прикосновение словно возвращает меня в реальность, не даёт уплыть в прошлое.
– Ей чертовски повезло, что у неё был такой брат-рыцарь. Будто ты для этой роли и родился.
Я улыбаюсь:
– Ну, иногда она заставляла меня притворяться, что я тоже принцесса.
Мия смеётся:
– Я уже её люблю.
– Ты бы её точно полюбила, – я беру соломинку, кручу её между пальцами. – Она была умнее меня. И смелее – в том, что по-настоящему важно. В том, в чём я никогда не мог быть сильным. Я мог выдержать удар, а она могла выдержать, когда весь мир твердил ей, что она неправа, и всё равно продолжала бороться. Во время Мрачного Десятилетия она… – я трясу головой. – Она стала лидером. Люди слушали её, шли за ней. Она дарила им надежду, когда всё остальное рушилось.
– И поэтому её убили.
– Да, – слово выходит хриплым, тяжёлым. – Поэтому её и убили. У неё было сердце, она умела зажигать сердца других. А у них сердца не было. Они никогда не смогли бы заполучить то, что было у неё.
Ветер свистит в щелях стен сарая. Снаружи доносится далёкий крик ястреба, шелест травы – звуки моего детства, которые не изменились, хоть весь мир и перевернулся с ног на голову. Как этот мир просто идёт дальше…
– Я говорил, что был в Сирии, когда это случилось, – не могу удержаться, слова сами рвутся наружу. – Среди ночи, в какой-то глуши, командир отзывает меня в сторону и протягивает телефон. Я знал ещё до того, как взял трубку. Ты всегда каким-то образом знаешь. У таких звонков своя особая частота.
Рука Мии снова находит мою. Пальцы у неё холодные, и я накрываю их своей ладонью, пытаюсь согреть. Я знаю: у неё наверняка был такой же звонок – тот самый, когда ей сообщили о гибели матери и брата.
– Мне хотелось разорвать этот мир на части, – продолжаю я. – Хотелось найти каждого, кто к ней прикоснулся, каждого, кто отдал приказ, и заставить их заплатить. Но я был солдатом. У меня была миссия. Поэтому я дослужил свой срок, вернулся домой – и узнал, что её уже кремировали. Нет тела, чтобы похоронить. Нет точки, чтобы поставить жирную черту. Только флаг, урна и куча официальных соболезнований от людей, которые сами подписали ей смертный приговор.
– Мне так жаль, – тихо говорит Мия.
Я киваю, но не рассказываю ей остального. Не говорю, что я докопался до правды – сделал это своей главной целью. Тянул за все ниточки, требовал всех должников, выслеживал каждого офицера, который был там той ночью, пока вся картина не выжглась у меня в мозгу.
Двенадцать офицеров. Они прислали двенадцать вооружённых «федеральных» головорезов, чтобы ворваться в квартиру двадцатипятилетней женщины в 12:48 ночи. Ордер без предупреждения – в те дни его выписывали по щелчку пальцев. Она проснулась от света фонарей, от криков, от мужчин в тактическом снаряжении, заполонивших её спальню. И, говорят, она потянулась к телефону на тумбочке. Может, чтобы позвонить в 911. Может, чтобы набрать меня. А может, просто чтобы записать, что происходит, – ведь именно такой она и была. Эмма всё документировала, верила в силу свидетельства.
А может, она вообще ни к чему не тянулась. Может, просто сидела на кровати, подняв руки, и ждала казни, которую, наверное, уже предчувствовала.
Агент выпустил три пули. Две в грудь, одну в голову.
В квартире не нашли оружия. Агента даже не отстранили от службы. Скорее всего, его повысили. Конгресс ничего не сделал – как всегда. Обвинений не выдвинули. Насилие, санкционированное государством, вплетено в саму ДНК этой страны.
Но я знал правду. Все знали правду. За ней следили и хотели убрать с самого того дня, когда она произнесла речь на ступенях Мемориала Джефферсона на пороге Мрачного Десятилетия. Эту речь я могу процитировать наизусть – она въелась в каждую кость моего тела.
– Они всё спрашивают, когда закончится война. Сирия, Иран, бесконечные войны, в которых наши братья и сёстры сражаются с тех пор, когда большинство из нас ещё не имело права голосовать. Но вот что я поняла: война уже закончилась. Просто она сменила адрес.
Наблюдение. Рейды без предупреждения. Алгоритмы, которые решают, кто гражданин, а кто – угроза. Системы прогнозирования поведения, помечающие тебя за то, что ты можешь сделать. Это не новые изобретения. Сначала мы экспортировали их. Тестировали на деревнях в местах, которые наши новости даже не называют. А теперь это оружие вернулось домой. Я знаю, о чём думают некоторые из вас. Ноябрь. Следующие выборы. Если мы просто мобилизуемся, если будем активнее голосовать… Посмотрите вокруг.
Посмотрите, кто финансирует обе стороны. Посмотрите на оборонные бюджеты, которые принимают единогласно. На контракты с технологическими компаниями, которые переживают любую администрацию. Демократы не придут нас спасать. Республиканцы никогда и не притворялись, что придут. Это уже не борьба левых против правых. Это – верхи против низов. А мы очень, очень далеко от вершин. Но вот о чём они не хотят, чтобы вы помнили: они уже пробовали это раньше. Пробовали в Багдаде и Кабуле, в Сане и Могадишо. У них были пушки, бомбы, спутники и бесконечные деньги – и это не сработало. Нельзя вечно оккупировать людей. Нельзя добиться легитимности с помощью слежки.
