Текст книги "Белокурый. Король холмов (СИ)"

Автор книги: Илона Якимова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 43 (всего у книги 44 страниц)

116

Штандарт с гербом графа приспустили над Южной башней в знак скорби.

О чем поется в песне, мелодия которой, отрываясь с чантеров, теперь вновь летела со стен Хермитейджа в окрестные долы и леса, туда, где за краем неба начиналась зима, леденела смерть? То была старая песня, ее сложили, когда на Флоддене тридцать лет назад полегли и тогдашний король, и знать, молодые, полные сил, и старики, грозные опытом, все, кто мог держать меч, стоять за свободу Шотландии… то была песня, которой, словно актом молитвы, провожал Белокурый Джона Хепберна Бинстона в ночь погребения.

Если Он тебя спросит, что ты Ему ответишь?

Цветы леса, Господи, цветы леса.

Чем ты прикроешь волос своих проседь,

Своих поределых? – цветами леса.

Они росли там, в долине,

Они цвели, погибали,

Кто их семена согреет,

Кто засеет поля?

Поля засевали мясом

Мальчики после жатвы,

Всходили на поле вдовы,

Матери без детей.

И только безумная пела,

Склоняясь над лужами крови —

Мол, лепестки облетают,

Надобно ли жалеть?

Если ты Его спросишь, что Он тебе ответит? —

Цветы леса…

Вернее всех выразил обуревающие рейдеров чувства Йан МакГиллан. К вечеру, прислуживая Патрику за ужином, укладывая графу салфетку через плечо и поднося воду для омовения рук, он решился заговорить:

– Король умер, ваша милость…

Патрик лишь повел бровью, взглянул вопросительно, но ничего не пояснил, и МакГиллан продолжил:

– А что с нами будет теперь, лэрд? Что же дальше, война или сассенахи придут? Нам-то здесь – сам черт не брат, но прочие-то, лотианские, положим…

– Что будет? – граф пожал плечами, отворачивая вышитые манжеты сорочки, опуская в воду кончики пальцев. – Скорей всего, Арран станет регентом, хотя, возможно, они сделают регентшей и вдову – правила ведь какое-то время старая Маргарита. Возможно, они коронуют девчонку… Все повторяется, Йан. У нас опять младенец на троне.

Он вытер руки, влажно блеснул рубин в фамильном перстне.

– Да, но… женщина⁈ – возразил МакГиллан с оттенком отвращения.

– А куда деваться? Обидно, конечно. Джеймс был паршивым королем, упокой Господи его душу, нопоследние десять лет соблюдалась хоть видимость порядка… Но теперь начнется.

– А мы?

– Станем жить, как жили, Йан. Короли приходят и уходят, но разве для нас, в Лиддесдейле, это меняет что-нибудь?

– Вы вернетесь ко двору?

– Не сразу. Акта об измене никто не отменял. Сперва посмотрю, куда дело клонится.

– Не может же быть, – продолжил Йан, запинаясь, – чтобы опалы не сняли. Королева, помнится, жаловала вас, ваша милость…

– Это зависит от того, кого она жаловала в последние года два, да кто при ней сейчас. Хотя сейчас, полагаю, Марии де Гиз ни до Хепберна, ни до кого другого дела нет.

Но гулким эхом отдались в голове его эти простые слова: «Вы вернетесь ко двору? Королева вас жаловала…»

Жаловала, это верно. Еще верней сказать – безумно желала. И сейчас, запертая в Линлитгоу грядущей смутой, еще не оправившаяся от родов, в тревоге за новорожденную дочь, в смятении, в чужой до сих пор для нее стране, без верных людей, без друзей – ибо добрая их половина в плену после Солуэя, а смерть Джеймса откроет дорогу обратно таким же, как сам он, изгнанникам, которым нет нужды питать приязнь к семени Стюартов – это не просто желавшая его женщина… не просто женщина, давно ему желанная. Она, Мария де Гиз, принцесса Лотарингского дома – его, Босуэлла, праведная, предрешенная, законная добыча. Надо только лишь выгадать момент, как вернее добить ее… и Патрик внезапно поморщился от стеснения в чреслах. Фамильная нестерпимая ярость Хепбернов, бешенство крови имели один замес – неважно, на плоть ли, на смерть, но могли утоляться разными способами. Убивать необязательно. Босуэлл кликнул Дженни и велел принести вина. Нетерпеливо, без единой ласки опрокинув девчонку на резной стол, жестоко и неумолимо граф овладевал ею снова и снова, пока не прошли по их телам последние содрогания, не замерли в воздухе короткий стон Белокурого, всхлипывания девушки… ее лицо в блаженном забытье, нежная грудь, освобожденная от шнуровки платья, смятая, трепещущая под ладонью Хепберна, рубин, вспыхивающий в перстне, бесстыдно раскрытые молочно-белые бедра… Дженни одернула юбки, благодарно поцеловала руку Босуэлла, выскользнула из комнаты.

Патрик перевел дух, отпил вина и с нежностью подумал о служанке, позволившей ему усмирить очередной приступ гнева. Теперь можно было и поразмыслить. Как верно он тянул время, выжидая очередной гримасы фортуны… как скоро эта сволочная баба, судьба, сама убирает препоны с его пути! Его не беспокоило, что за дни промедления кто-либо иной посягнет на раненное сердце королевы – кто бы ни посягнул, он разорвет сопернику горло. Нет, теперь он тем паче может не торопиться – пусть-ка иные сыграют пролог мистерии, которая выведет его на подмостки именно в тот час, когда француженка готова будет кинуться в петлю – или на шею дьяволу. На его гордую выю – призового самца из семьи, двести лет поставлявшей опору безутешным стюартовским вдовам… Он мог только один раз вернуться к ней из изгнания, и потому намеревался обставить свое возвращение наиболее зрелищным образом. Неподражаемая, с ее тонким чувством прекрасного, его бы одобрила… как там она сказала, эта рыжая дьяволица, продаваться, не отдаваясь никому из покупателей целиком? Белокурый улыбнулся воспоминаниям. Он возьмет королеву – а дальше? А дальше он пообещает Генриху Тюдору… что? Он отошлет Его жирному величеству такое письмо, что слюни у короля повиснут ниже брылей. Не будь он Белокурый, если Генрих не заплатит ему вдвое и втрое против того, что уже вложил в руку Босуэлла. А дальше… дальше он станет исполнять свои обещания, но именно так, как завещал флорентиец, то есть, согласно их целесообразности. И снова лицо покойного кузена представилось ему – король, не успевший стать воистину могучим, мстительный меланхолик, чувствительный развратник, жестокий чудак, перед смертью предрекший гибель своей династии, если верить тому, что рассказывали в Фолкленде. It came wi a lass, it’ll gang wi a lass!

Он пережил уже свой шквал разочарования и злости от того, что Джейми позорно и бессмысленно подох, от того, что королю уже никогда не хрипеть на лезвии ножа любимого кузена. Он согласился с тем, что ему уже не осквернить супружеское ложе короля – при жизни последнего, увы. Он смирился с тем, что Стюарт бежал от него в преисподнюю, скрылся на берегу Ахеронта, в утлом челне спешно переправясь туда, откуда возврата нет, куда не достигнет любая память, любая месть… но, не будь он – Хепберн, Белокурый должен отомстить даже посмертно. Поиметь его вдову. Продать его дочь. Вот это было бы достойным расчетом с кузеном Джейми, да кровоточат вечно сердечные раны короля в Холирудском склепе! И это будет расчет окончательный и бесповоротный. В многолетнем соперничестве именно он, Патрик, возьмет верх, нанесет последний, смертоносный удар. Йан МакГиллан, показавшийся на пороге комнаты сей момент и увидавший лицо Белокурого, остановился, как вкопанный – прекраснее и страшнее усмешки у лэрда он в своей жизни не видывал.

Распорядок дня установился тягучий, зимний, простой. По снегу, по зиме торопиться и спешить уже некуда. Босуэлл вел себя очень тихо, выжидая вестей о похоронах короля и о назначении регента. За поздним завтраком крупнотканое полотно, натянутое по столу в зале, сбрызнутое водой, чтобы сгладить складки, прокалывал луч низкого холодного солнца, спотыкаясь о потемневшее от времени дерево, о старое серебро солонки. Оголодав по рубке и по временам в седле, Босуэлл ежедневно выезжал верхом либо упражнялся с кем-либо из своры на мечах, ни в малом не давая себе поблажки. Караульня Лиддела жила наготове. Соседи приняли к сведению, что Белокурый снова дома, а для остальных объезжала холмы, настороже, приграничная графская вольница. Мало ли кому взбредет в голову навестить Лиддесдейл. Ночные караулы на стенах пересвистывались, окликали друг друга во мраке, в зимней пурге.

Но бывали дни непогоды, когда не выйдешь во двор помахать мечом, не оседлаешь коня в долгую прогулку. В холмах стенало и выло так, что часовых едва не сдувало со стен, глаза, рты, уши путников, оказавшихся снаружи гостеприимных стен Караульни Лиддела, забивала снежная крупа, человек тут же ложился на снег ничком и не поднимался уже до самой смерти… Когда ненастье в холмах заперло Белокурого в его логове, когда Патрику наскучило слоняться в четырех стенах, спать допоздна, есть досыта, переваривать латынь Цицерона да обихаживать Дженни, он стал жаждать духовного развлечения – собеседников, то бишь. Замкового священника, на коем граф мог бы привычно отточить остроумие при нем более не было, отец Бернард сбежал еще во времена французского путешествия. Дядя Болтон, сложивший с себя обязанности кастеляна, упрямо не подавал голоса из Хаддингтонского шерифства. Брихин отписал мало и скупо, поздравив его с возвращением – и только. С кинсменами сильно не поговоришь, верней, можно, но список тем он исчерпал прежде, чем успел закончиться Цицерон. Постоянная болтовня Йана МакГиллана, напротив, уже раздражила его настолько, что на один только звук обычного брюзжания граф, не утруждаясь в словах, швырял в Йана что-нибудь тяжелое, и старый слуга с ворчанием удалялся. Патрик уже взбесился от безделья ума, когда, в очередной раз снизойдя к нему в своей неизреченной любви, Бог послал ему лорда Рональда Хея.

117

Однажды вечером Рон явился из метели, скорчившись, как замерзшая мартышка, на своем огромном боевом коне. Они не видались два с лишним года, но спешивался во внутреннем дворе Хей с таким видом, словно не прошло и недели с последней встречи. Все тот же старый плащ, коричневый джек, та же небрежная щетина – не борода, не бритье – на холодном лице, кривая, скептическая складка губ, те же, что и всегда, не то карие, не то золотые глаза с искрой. Граф, не церемонясь, сгреб лорда Рональда в объятия прямо с седла.

– Уф! – отвечал тот, отпуская Белокурому дружескую затрещину и выворачиваясь. – Что за манеры, ваша несравненная милость, завелись у вас за время скитаний… лапать мужчин?

– Откуда ты узнал, что я здесь?

– А где тебя искать, если ты изгнан, кроме как в Караульне? У меня чутье, ты же знаешь, на свежую кровь… после того, как в Хейлс привезли первые тела с Солуэя, стало ясно, ты где-то поблизости.

Белокурый помрачнел:

– Положил их туда своими руками. Болтон прав, я знал, что так будет, их кровь на мне.

– С каких это пор ты стал столь чувствителен, а, лэрд Лиддесдейл? Обычные военные потери, не более того. Джон Бинстон рвался в бой до такой степени, что ушел бы и без твоего позволения.

– Этого уже никто не узнает. Я ведь не запретил ему, напротив…

Они который час беседовали вдвоем за главным столом в большом зале Караульни, в том самом, который некогда оживлялся голосами и смехом сотни рейдеров на присяге молодому лэрду Долины. Сейчас здесь было пусто и мрачно, как в заброшенной церкви. Из всех легендарных капитанов Белокурого в живых и при нем – только Рональд Хей, сундуки графа пусты, потому что два года налоги с Долины и земель уходили королю, и кто сейчас сядет в седло вослед призыву? Ему не на что набрать новых людей, а те, прежние, кто ушел на Солуэй – выбиты.

– Вот Ролландстону ты запретил, но дяде Уильяму хватило же ума тебя послушаться. Странно, что Джон погиб только теперь, а не в одном из твоих рейдов… везучий был черт. А так – лежать бы ему в земле еще при Рэби, мир праху его.

– Заткнись, Рон.

Глаза Хаулетта зажглись знакомым огоньком:

– Ты мог бы быть повежливей, Патрик, со своим единственным собеседником, кроме Господа Бога…

– Или дьявола, – огрызнулся Босуэлл.

– Или кого угодно.

Босуэлл только поморщился:

– Заткнись или говори дело. Что ты знаешь?

Оба поняли, о чем он, но Хаулетт Хей начал со своеобычного присловья:

– Я знаю то, что знают все… и что наверняка уже тебе донесли гонцы, твои и Брихина. Забальзамированный Джеймс ждет похорон в Фолкленде, а его вдова с младенцем-наследницей сидит в Линлитгоу, боясь покинуть дворец и еще больше опасаясь наемников Аррана.

– Она же может вернуться во Францию? Так, вроде, по условиям контракта… мне когда-то обмолвился Максвелл.

– Не знаю, я его не заключал… – с усмешкой отвечал Рон. – Может, вероятно. Но не хочет. Как ты думаешь, сколько проживет девчонка Стюарт с того момента, как ее мать поднимется на корабль в Лейте?

– Пару часов, – предположил Белокурый.

– Меньше. Короче, французская вдова выжидает. И правильно делает. Тюдор, по слухам, требует от своих военачальников немедленного вторжения. Дадли отказался перейти в наступление…

– Дадли отказался⁈

Патрик вспомнил стальную физиономию Джона Дадли, виконта Лайла, сейчас – первого военачальника англичан на севере, и усомнился. Чем-чем, а излишней чувствительностью этот человек не обладал вовсе, и Патрик никогда не поверил бы, что Дадли способен на прямое неповиновение господину.

– Так говорят. Отвечал Генриху, что не к чести короля направлять их всех воевать против мертвого тела Джеймса, его вдовы и дочери в колыбели. У старого вояки благородства-то побольше, чем у Большого Гарри, твоего нанимателя…

– Да уж. Не ожидал. Что Генрих?

– Кто его знает, ты должен быть об этом извещен в большей степени, нежели я.

– Я не писал на юг… пока что. И прибыл не с того юга. Мне нужно понять сперва здесь, что к чему, а уж потом лезть в прежние игры.

– Сейчас поле-то широко, чтоб поиграть, – хмыкнул Рональд. – Соперников немного. Из приграничных никого не осталось при дворе… и двора тоже больше нет. Флеминг, Кассилис, Гленкэрн, Максвелл, Грей – все в плену у сассенахов, взяты на Солуэе, в Эдинбурге – Битон и Арран, при королеве – Аргайл и Хантли. Оно и понятно, горцам вообще не с руки было спускаться в трясины с гор… кому какое дело до наших печалей.

– А ты?

– А я не дурак, Белокурый. Как и ты, я не стал лезть в эту свару между Тюдором и Стюартом. Постучали бы сассенахи в барнекин Хаулетт-тауэр – я бы им ответил.

Лорд Рональд Хаулетт Хей долго, с хрустом потянулся, поднялся с лавки, цепко ухватил со стола бутыль с виски – и прошел кадык вверх-вниз по горлу в глотке, а после он утер рот и взглянул на графа с обычной иронией:

– Я все сказал, Белокурый. Ежели ты ждал вестника Господня – так вот он я. Да вострубит труба, и восстанут мертвые!

Шотландия, Мидлотиан, Крайтон, декабрь 1542

Перегон осуществлялся медленно, лошади порой вязли в снегу по бабки. Хепберны младших ветвей, чьи дома он проходил по пути, Эллиоты, Скотты, Янги, Принглы и даже Тёрнбуллы, отпавшие от верности Керрам… все принимали его так, словно только и ждали возвращения Босуэлла в Лиддесдейл, и этот прием наполнял душу его ликованием, и руку, сжимающую поводья коня – лютой силой. Каждая лига обратно по направлению к Хейлсу прибавляла ему и сторонников, и уверенности в себе, хотя, по правде сказать, уже два года он был в этих краях вне закона. И, кроме Хейлса, было еще одно логово, где залечь, и куда ближе к Эдинбургу, чем Хейлс – дом его жены, Крайтон.

Предупрежденная вестовыми, она встречала их во дворе замка, маленькая очаровательная женщина, медноволосая, белокожая; и кинулась навстречу мужу, въехавшему во главе кавалькады. Хепберн осадил коня, протянул руку, и она вспорхнула к нему в седло, прильнув в его груди, припав к губам поцелуем под одобрительными взглядами кинсменов, довольных согласием графа и графини… Патрик наклонился с седла, ссаживая на мощеный двор смеющуюся госпожу своего дома. Леди Агнесс, казалось, ничуть не удивилась, принимая мужа после долгой разлуки – их ждала теплая зала, согретая огромным камином, длинные столы, на которые слуги уже набрасывали скатерти, расставляли блюда с кушаньями. Привели детей – Дженет еще не исполнилось трех лет, но ее наряжали во взрослые платьица, хотя и совсем крошечные, а Хэмишу сравнялось восемь. Парень был взбалмошного, вздорного нрава, и никто в целом мире не мог с ним справиться, за исключением самого Белокурого. Отца Хэмиш побаивался, боготворил и старался превзойти. Из-за постоянного отсутствия графа мальчишка рос на легендах о нем, которые, как всякая кельтская сказка, были одновременно мрачными, романтичными, душераздирающими и завораживающими; вдобавок мать, подолгу лишенная внимания супруга, безбожно баловала наследника.

– Я буду графом, – это было первое, что сообщил Хэмиш Хаулетту Хею вместо приветствия.

– А ну-ка, поклонись, – сухо прервал его голос Босуэлла. – Невежи не становятся господами.

Так встретились отец и сын после двухлетней разлуки.

Мальчишка стоял возле камина, и рука его покоилась на холке огромного боевого пса.

Хэмиш нехотя преклонил колено, не отпуская, впрочем, ошейника своей собаки:

– Приветствую тебя, господин мой отец…

– … и господ твоих гостей! – неумолимо подсказал Белокурый.

Хэмиш подчинился, но метнул на Рональда такой взгляд, от которого даже Хею стало немного не по себе.

118

Никто не скажет, что она не выдержала роль безупречной, благородной хозяйки дома, но когда за супругами затворилась дверь спальни тем вечером… кроткая госпожа графиня с такой страстью отдала дань крови Хепбернов в своих венах, что его милости почудилось на минуту – он вновь окунулся в шторм посредине Английского канала… то, что Агнесс не сказала ему после Франции, он получил после Италии, зато с лихвой. Агнесс Хепберн проклинала его род, нрав, семью, собственный несчастливый жребий. Она требовала развода хоть бы и по церковному суду – за его бесконечные измены. Она упрекала в том – и на сей раз справедливо – что он оставил их без всякой опоры, и только вмешательство королевы удержало Джеймса Стюарта от того, чтобы выжить ее из Крайтона в земли Морэм… Болтон и Ролландстон держали удар, как могли, но она-то осталась беспомощной вдовой при живом муже. И вдобавок, до крайности дойдя в своем равнодушии, он даже запретил Брихину сообщать ей какие-либо новости, и тем обрек ее на тяжкие муки неизвестности.

Граф плеснул себе виски и с удобством расположился в кресле спиной к камину. Он невозмутимо выслушивал упреки и поношения, которые обрушивались на его голову оскорбленной супругой, не делал попытки возразить и вообще держал себя так, словно наблюдал рождественскую мистерию, покамест Агнесс Хепберн, облаченная в ночное платье, но вовсе не собирающаяся распахнуть его для мужа, расхаживала по комнате взад и вперед, пытаясь уязвить его все новыми и новыми жалобами. А потом произнес единственные слова за все время своего молчания и ее бушующей ярости:

– Иди ко мне, Агнесс… Я вернулся.

Они не были вместе больше двух лет. Однажды на рассвете она, жена рейдера, просто не обнаружила его в постели рядом с собой. И в Крайтоне вообще. Он исчез так надолго, что первый раз за время их брака Агнесс подумала, что удача изменила Дивному графу, что его нет в живых, что он уже не вернется… Но нет – вернувшись, сперва отсиживался в Хейлсе, не потрудившись ни написать, ни навестить семью, а после ушел в Долину. Теперь же, соблаговолив оказать внимание, он говорил «иди ко мне»… и всё? Она захлебнулась словами, выдохнула свой гнев, медленно вопросила:

– Ты полагаешь, Патрик, этого довольно?

Она не верила, что до такой степени мало значат ее чувства… и ее нежелание лечь с ним сейчас же.

Глаза его блеснули:

– Чего же тебе еще? Я в своем праве. Или прикажешь брать тебя силой?

Он неторопливо отставил бокал, поднялся из кресла, шагнул к жене. И что-то мелькнуло в его лице, что мигом напомнило Агнесс единственную страшную сцену между ними тогда, восемь лет назад, в Эдинбурге… хотя сей момент муж трезв и ровен в настроении, не было никакой уверенности, что черный нрав внезапно не одержит верх именно теперь.

– Даже не думай! – предостерегла она, отступая, но голос предательски дрогнул.

– Не думаю, – согласился, приближаясь, Белокурый. – Поди сюда, Агнесс. Не дразни меня, пожалеешь…

Сейчас она была почти благодарна ему за сдержанность поначалу, но горько корила себя за то, что не остановилась вовремя, потому что выражение его глаз пощады уже не предвещало.

– Еще один шаг – и кувшин полетит тебе в голову, Хепберн…

– Серебряный, – без эмоций отвечал граф, – только погнется, бросай, милая, коли не жаль кувшина.

Супруга сдержала слово, и в него последовательно полетели помянутый кувшин, таз для омовения рук, пара бокалов, а фляга с остатками виски в мелкие глиняные брызги разбилась о каминную доску в пяти дюймах от его лба… Босуэлл поморщился, скучно произнес:

– Это же хантлейское, жена… – и одним резким движением пересек комнату, преграждая ей путь к выходу из спальни. – Хватит! Конец игре…

Агнесс билась в его объятиях, силясь вырваться и осыпая мужа ругательствами, но тот легко поднял ее на руки, донес к постели, швырнул за полог. Оседлав, как норовистую кобылку, взялся за шнуровку лифа и хладнокровно разорвал на ней платье до пояса, так, что нежная грудь ее, трепещущий живот обнажились, словно плоть моллюска из расколотой раковины – Агнесс замерла, ошеломленная, ибо муж никогда прежде не позволял себе подобной грубости. Потом наклонился, удерживая ее руки, пытающиеся вцепиться ему в лицо, взял в рот тугой розовый сосок, прикусил, потянул… заставив ее выгнуться вслед всем телом. Другая рука его без жалости терзала ей грудь, сминая, растирая, пощипывая. Это был бесчестный прием, ибо он-то знал, насколько чувствительно отзывается Агнесс на такие ласки. Когда-то он мог довести ее до разрядки одной только этой игрой.

– Прекрати! Патрик… пожалуйста, нет! Не сейчас…

Он наслаждался ее беспомощностью, уязвимостью, и еще этот запах кожи его собственной женщины, по которому так скучал… провел губами по ложбинке между грудей, потерся шершавой щекой, вспоминая, не торопясь, утешаясь… как же давно был он лишен этого убежища:

– Сейчас, жена. Так, как мне угодно. И тогда, когда я сказал.

Нашел маленький рот, упрямо сомкнутые горькие губы, поцеловал.

Она горела еще с первого их поцелуя, во дворе Крайтона, у всех на глазах, и сейчас поняла, что пропала, что втуне выплескивала ему горечь своей обиды – всё в Агнесс, и ум, и душа сопротивлялись пренебрежению и насилию, но тело, тело предавало совершенно. Не будь даже она доброй католичкой, как посмела бы Агнесс отказать мужу, когда со всей фамильной страстностью натуры так свирепо желала его сама? Этих его белокурых кудрей – вцепиться и вырвать, за все измены, за все равнодушие к ней, этих его синих глаз – совсем близко, чтобы окунуться и утонуть в них, навсегда, до смерти самой, и взять себе его неуловимую, лживую душу дуун-ши, этих сильных плеч, этой широкой груди, на которой она уже и не чаяла вновь засыпать, и более всего – того, о чем порядочные жены не говорят, но ценят у супруга превыше красивого лица и ладной фигуры, по чему, будучи верной брачным клятвам, она немыслимо истосковалась за эти два года… и на что Белокурый положил теперь ее руку, приглашая к ласкам.

Он целовал ее сейчас почти как чужую. Это в Агнесс он особенно ценил – возможность возвращаться к ней время от времени, не уставая и не пресыщаясь. Тяжелое тело мужа накрыло ее, Агнесс покорно подалась навстречу вторжению – он был тороплив и почти груб, спеша вернуться туда, где было ему самое место. Он подчинял не столько лаской, сколько страстью – хищной и опытной страстью много любившего мужчины, он брал, не задумываясь о протесте, поднимающемся в ее душе, пока он осуществлял свое право.

– Ненавижу тебя, Хепберн! – выдохнула она, шире открываясь под ним. – О Господи, Патрик, еще, еще!

– Ах, как ты ждала меня… пой, моя девочка, не стесняйся!

Она кричала, цепляясь за плечи мужа, задыхаясь, умоляя не останавливаться – пока Белокурый нещадно врезался в нее раз за разом, все жестче, на грани боли, на крайнем пределе похоти. Эти крики были мед его сердцу, теперь-то, именно в ней, он ощутил себя по-настоящему вернувшимся, по-настоящему дома. И, чувствуя влагу его семени у себя на бедрах, она молилась, закрыв глаза, о третьем ребенке, это помогло бы ей примириться со своим соломенным вдовством. Или почти помогло бы…

– Ты в самом деле хочешь развода? – голос его звучал медленно, как бы сквозь сон.

Графиня Босуэлл прижималась всем телом к своему ненаглядному, словно пытаясь слиться навечно, врасти в него кожей:

– Я хочу развода всякий раз, как ты исчезаешь. А после я хочу только тебя. Почему ты не написал мне? Почему запретил это Брихину? Я едва не сошла с ума…

– Джеймс виделся с тобой или Мария? Я не мог рисковать, – муж, закинув руки за голову, закрыв глаза, проговаривая прошлое, лежал рядом, но был далеко. – Ты выдала бы меня одним взглядом – у женщины, хранящей счастливую тайну, взгляд, как у беременной, и загадочный вид…

– Все-таки я тебя ненавижу!

Босуэлл только улыбнулся. Стоны жены, его имя на ее устах еще звучали в памяти Белокурого. Он обнимал Агнесс, уже засыпая, мягко поглаживая волосы, плечи, округлые груди – кончиками пальцев, словно слепой, словно вспоминая наощупь, каково это… какова она, его покинутая так надолго супруга. Если это, думал он, замедляя дыхание, Пьетро не называет настоящей любовью, то – что тогда? И есть ли она вообще?

А она плакала под утро, тихонько, зарывшись лицом в подушку, пока он спал рядом – от настоящей любви, которая переполняла одинокую Агнесс, и от горечи, что так мимолетно будет их воссоединение, ибо – видит Бог! – слишком хорошо знала она Белокурого.