Текст книги "Белокурый. Король холмов (СИ)"
Автор книги: Илона Якимова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 28 (всего у книги 44 страниц)
77
Но пока жених сговаривался с Франциском о приданом и вдовьей доле Мадлен, обо всех тех практических сторонах дела, без коих брачевание попросту невозможно, Джеймс Стюарт по-прежнему вращался в том же темном и тесном мирке постельных интриг и сплетен, среди тех же имен и тел. Босуэлла он и впрямь вновь приблизил – не прошло и недели – а там на придворном празднестве в садах Шенонсо привела судьба опять столкнуться с графиней де Трай, которая временно возлюбила добродетель и держалась подальше от шотландского короля и его кузена, восполняя телесный голод общением исключительно с государем своей страны. Окруженная подругами и поклонниками, мадам де Трай, перешучиваясь и злословя, поздним вечером прогуливалась по аллеям, ловко и незаметно принимая записочки воздыхателей, марая подол платья влажной травой, когда в сумраке перед ней возникли сразу оба ее бывших любовника – и небольшая свита приближенных Стюарта. При виде горских цветных тартанов сердце пылкой графини чуть защемило, и, стараясь не глядеть на лорда-адмирала, она исполнила для Джеймса почтительный, церемонный реверанс.
Элеонора была сейчас так хороша собой и свежа, что заскучавший по ней и почти простивший ее король жалел сейчас только об одном: что не может вернуть ее к себе в постель, не став смешным в глазах старинного соратника и соперника. Джеймс взял женщину за подбородок, спросил с ехидцей:
– Ну, милочка моя, теперь, когда вы отведали Стюарта и пол-Стюарта, – он косо взглянул на Босуэлла, – расскажите нам, кто вам угодил больше? Этот вопрос давно волнует моих придворных дам, а нам с графом ранее как-то не приходилось засевать одно и то же поле в очередь…
Вопрос был в точку. Скажет правду – оскорбит монарха, солжет – унизит сердечного друга. Но если Джеймс желал смутить прекрасную графиню, вызвав на вольный разговор при публике, то жестоко ошибся. Ресницы мадам де Трай вспорхнули и медленно опустились, темный взгляд опалил шотландского короля, затем она скромно потупила взор. И молвила:
– Право, не могу ответить вам, Ваше величество… не имела счастья попробовать вас и графа Босуэлла в одновременном заезде, чтобы сравнить наверняка. Но если дадите мне такую возможность… обещаю вам не утаить ничего.
Смела! Кузены переглянулись.
– А что мы станем делать, если на сей раз внезапно войдет король Франциск? – осведомился Хепберн с улыбкой.
– Пригласим присоединиться, – в тон ему отвечала Элеонора, блеснув дерзкими глазами, – или вы сомневаетесь, лорд-адмирал, что я сумею порадовать троих?
– О, мадам! – воскликнул глубоко шокированный Джеймс Стюарт.
О графине де Трай сплетничали еще года два, пока один из любовников, новый испанский посол, не наградил ее сифилисом. К тысяча пятьсот сороковому году, когда граф Босуэлл снова оказался в Париже, прекрасной Элеоноры уже не было в живых.
В Лувре праздновали помолвку старшей дочери короля. Жених, в благостном настроении и в компании бедового кузена, глядел, как Мадлен танцует уже для него одного, легкая, точно фейри, светящаяся изнутри своей надеждой на счастье.
– Вон посмотри, – тронул вдруг Джеймс Хепберна за плечо, указал одними глазами. – Видишь? На ней меня хотели женить вначале, и женился бы, если бы судьба не припасла мне мою малышку Мадлен…
Широко расставленные раскосые глаза лотарингской принцессы, чуть вздернутый нос, тяжеловатая челюсть Бурбонов. Стоя под руку с мужем, она болтала и смеялась с дочерьми короля Франциска. Локон, упавший из-под чепца, отливал медью, гордый поворот шеи, пышная грудь, стать настоящей государыни – такой не всякий мужчина вровень, Луи де Лонгвиль был не выше своей герцогини.
– Видишь, да? Едва ведь не объездил эту лошадку. Но разве она идет хоть в какое-то сравнение с моей Мад?
– Ну, – протянул Патрик задумчиво, – возможно, вы и просчитались, дорогой кузен Джейми. Говорят, она уже родила мужу наследника – этот парень мог быть нашим принцем.
– Да она в подметки не годится Мадлен! – возмутился король.
– Наша будущая королева прекрасна, как Дева Мария до Благовещения, – согласился Босуэлл, – но, мой король, она… как свеча на ветру. Ее красота ошеломляет и пугает своей хрупкостью, а нам, если вас интересует мнение баронов, поскорей бы получить законного мальчишку в детскую во дворце. А вот ваша бывшая невеста, сир – святая совсем иного рода… такую всадницу я бы принял на себя с особым удовольствием.
– Под такой жеребчик устанет первым, – поддел его король.
– Хотите биться об заклад, государь? – парировал Белокурый.
– Это уж как угодно, кузен Патрик, но имей ввиду, если после Лонгвиль потребует у Франциска укоротить твое прославленное орудие, мне трудно будет не прислушаться к просьбе тестя.
– Тогда милуйтесь с ней сами, – возразил Босуэлл, – я не могу рисковать будущим семьи Хепберн.
– Ну-ну, дружок, не трусь. Просто проделай это так, чтобы я ничего не знал… но мог посмотреть. И ты получишь всю защиту от гнева возмущенного супруга, на какую я только способен.
Кому-кому, а Босуэллу способности короля к защите своих подданных были известны лучше многих.
– Вот тут я вынужден отказать вам, дражайший кузен Джейми. Когда я обладаю женщиной, третьего не бывает.
– Так уж и не бывает? А шлюхи Грассмаркета? – припомнил ему король совместные проказы юности. – А… графиня де Трай?
– Так то шлюхи, – возразил Босуэлл, обходя вопрос об Элеоноре. – А эта – герцогиня. Но хороша, черт возьми совсем ее супружескую добродетель…
– Слишком длинна, – возразил Джеймс. – Хотя сложена недурно. Но высокой даме не хватает женственности в полном смысле, когда ты глядишь на нее вровень – куда же это годится.
Босуэлл пожал плечами, пристально изучая предмет их прений:
– Не скажу за всех, но, по моему опыту, рослые, сильные бабы в любви горячи, как черти, успевай только поддавать. Мне эта ваша герцогиня впору – ростом не достанет и до плеча, так что нет опаски, что придется глядеть на нее снизу вверх. Статная и крепкая, люблю таких – кобылок, которых, погоняя, щадить не приходится. А то местные неженки вечно вскрикивают «полегче», когда не вдруг остановишься. Тем паче, лежа… уж кому какое дело, насколько длинны ее ноги, сир, когда они обовьются вокруг меня? Все равно ведь самое сладкое – между…
– И не мечтай, – расхохотался король, – она замужем два года и, как говорят, счастливо.
– Нет такой счастливой жены, которой не мешало бы стать еще счастливее, – ухмыльнулся Патрик. И процедил по-гэльски: – Я еще задеру ей подол.
– Жаль, что мне не позволено на это взглянуть, – медоточиво молвил Джеймс Стюарт. – Зрелище будет занятное… почти завидую тебе.
Босуэлл промолчал в ответ и только улыбнулся – так несомненно и пленяюще – взглянувшей на него молодой герцогине де Лонгвиль, что гордячка залилась краской по край корсажа. Эта усмешка впоследствии будет стоить ему более двух лет изгнания, лишения земель, титулов, должностей, денег и власти.
– Кто это там, дорогая, в свите шотландского короля, твоего жениха? Светловолосый, с таким надменным лицом? Очень неприятный кавалер…
– Это? Разве же неприятный? По-моему, он красивый. Граф Босуэлл, лорд-адмирал, единокровный брат короля.
Эту сплетню маленькая Мадлен подхватила от мадам де Трай, конечно же, и приклеилась она в Париже к Белокурому намертво.
– Он неприлично дерзок, Мад… ну, разве так смотрят на даму воспитанные люди?
Мадам Турвель осталась с шотландским бастардом во чреве и графиня де Трай горько оплакивала потерю самого резвого жеребчика в своей карьере наездницы. Граф Босуэлл, наследный лорд-адмирал Шотландии, отбывал к родным берегам, проиграв коронованному кузену сто фунтов, поставленных в заклад на то, что переспит с женой Лонгвиля еще до Рождества. Им не выпало по-настоящему померяться силами в вечной игре: Мари де Лонгвиль покинула двор вскоре после помолвки своей подруги, а вернулась уже к свадьбе и с полным лоном – она носила второго ребенка своего гордого мужа. С точки зрения Патрика, никакой помехи для интрижки в том не было, даже напротив – беременные в ранние сроки бывают столь охочи до любовных утех, что никакой блудницы не надобно. И отдаются дамы быстрее, зная, что место занято, что уже не оскорбят супруга ублюдком – даже и те, что прежде блистали добродетелью. Однако герцогиня, видно, была другого мнения: охотно беседуя с лордом-адмиралом, принимая от него мелкие знаки внимания, она ускользала от прямой атаки. И, наскучив погоней, Босуэлл направил свои дарования в другое русло. Его бешеная жажда жизни не могла найти себе в уютной Франции иного выплеска, кроме постельных утех. В двадцать четыре года Патрик Хепберн знал большую часть того, что может доставить удовольствие женщине – и Франция только отточила его умения. «Томное чудовище», называл его Джеймс, и прибавлял:
– С твоим бесстыдством, Патрик, ты был бы превосходным священнослужителем.
– Вот еще, – отвечал Босуэлл, припоминая железного Джона, – плодить незаконнорожденных?
– А сейчас ты разве занят не тем же самым?
– Это другое дело, любого из них я могу сделать своим наследником, если захочу.
Январским утром громада Нотр-Дама снаружи и изнутри источала холод, мужчины выдыхали клубы пара, точно сказочные драконы, дамы дышали на пальцы, отогреваясь, кутались в подбитые мехом плащи. Парижскую бедноту оделили золотом. Они обвенчались – свадьба двух голубят. Джеймс будто бы обрел нежность и беззаботность, которой не было даже в его угнетенном детстве. Патрик наблюдал эту идиллию со скептицизмом, кельтское его предвидение, говорящее для всех, кроме себя самого, обещало беду. Четыре месяца головокружительных торжеств, среди которых и герцогиня де Лонгвиль узнала вкус краденых поцелуев – но не поднимать же шум из-за того, что на маскараде с танцами тебя, смеющуюся, так сладко прижал к шпалере рослый синеглазый наглец-шотландец? – и королевская чета Шотландии в сопровождении десяти лучших французских боевых кораблей двинулась домой.
Но уже в день отплытия от французских берегов Джеймс видел, что у королевского кузена палуба горит под ногами – Белокурый изнывал от желания снова быть в седле, в холмах, в рейде. Прежний беззаботный красавец исчез, уступив место голодному волку-приграничнику, и это преображение отнюдь не радовало короля, привыкшего к обществу несносного графа вплоть до зависимости. И потому Его величество сразу пресек первую же просьбу Босуэлла об отъезде:
– Я хочу, чтобы ты остался.
Однако после их размолвки по поводу прекрасной Элеоноры Дивный граф стал позволять себе тон довольно рискованный.
– А посадите снова в тюрьму, сир, – огрызнулся Хепберн, – будете иметь меня при себе круглые сутки, стоит только спуститься в подвал! Говорю же, я сыт по горло придворной жизнью! Если я хоть немного вам дорог, дайте мне отдохнуть от безделья! Я служил вам беспрекословно и ежедневно более полугода, а тем временем мои парни успели отощать до костей…
– Ты служил своим удовольствиям, а не мне! – обиделся король. – Ты наглец, Босуэлл! И останешься до окончания свадебных торжеств!
Белокурый поклонился, нахмурясь.
Но остаться ему выпало не на свадебные торжества, а на похороны.
Джеймс трогательно оберегал супругу, однако Босуэлл, к собственному огорчению, оказался прав – молодая захворала еще в пути. На второй декаде мая королевская барка пристала на рейде Лейта, и королева, оправившись, даже отписала отцу, что симптомы болезни вовсе отступили, но в начале июля, и месяца не дожив до семнадцатого своего лета – угасла на руках безутешного мужа, и опустили под пол, каменной плитой укрыли в Холирудском аббатстве Летнюю королеву.
78
Шотландия, Эдинбург, Босуэлл-корт, июль 1537
Выпили понемногу, помянули.
Аргайл плеснул чуток в пламя камина, как делал всегда, но под чистым небом обычно он отдавал духам их часть в открытый огонь. Белая зола с шипением приняла дань, пахнуло торфом, вереском, теплом. Помолчали еще.
– Мне жаль, – сказал наконец Белокурый.
– Не стоит, – отвечал Рой, глядя мимо него. – Арчи таков и был… сколько я его помню. Все из-за этой суки, он и под стражу пошел только из-за нее.
– Почему ты так думаешь?
– Потому что я знаю, – Кемпбелл повернулся, глянул – и в очертаниях скул, в разрезе светлых глаз двойственная и хищная кельтская природа его выступила до холодка по спине собеседника, слишком очевидно. Патрик мигом вспомнил то, что говорили в Нагорье, почему даже в Ущелье побаивались своего лорда, почему лорд мог уходить в горы один… в полнолуние.
– Он хотел ее, он женился… понятное дело. Мало ли баб? Но ведь с этим браком Скипнесс стал опекуном детей покойного Глэмиса и смотрителем земель его вдовы. Представь себе, какой кусок воли и власти. Разве Джеймс Стюарт потерпел бы это безнаказанно?
– Но тебя же он выпустил, король-то?
– Выпустил, – Кемпбелл оскалился, – обобрав до сорочки, скотина. Во Францию с собой поволок, как заложника, чтоб был на виду, только чтоб Арчи Скипнесс вел себя прилично!
Арчибальд Скипнесс, дядя Аргайла, брат покойного «Хмурого Колина», женившись на Дженет Дуглас, сестре Ангуса и вдове Глэмиса, и впрямь претендовал в Нагорье на вес и значение большие, чем те, которые король хотел бы ему предоставить. И быстро оказался там, где побывали и Босуэлл, и Аргайл – за решеткой на Эдинбургской скале. Но, в отличие от обоих, так и не смирился, даже для вида.
– Как он погиб?
– Сорвался сверху, на камни вниз, при попытке бежать, – Аргайл допил чарку залпом, прошипел сквозь зубы лютейшее из ругательств, лицо его пошло пятнами гнева. – А потом стража добила то, что от него осталось…
Дженет Дуглас Лайон, леди Глэмис. Если не влюбленность, то величайший соблазн юного графа Босуэлла девять лет тому назад, в те поры, когда они с Брихином только прибыли ко двору. Арчибальд Кемпбелл Скипнесс… встреча пары стояла у Босуэлла сейчас перед глазами, как же он, мальчишка, досадовал тогда, что ему предпочли мужчину зрелого, взрослого, опытного!
– А что она?
– А ее сожгут.
– За что?
– За злоумышление на жизнь короля, понятное дело…
Аргайл – в начале четвертого десятка уже ползущая ото лба залысина в бурой клочковатой шевелюре – натянул на голову боннет, встряхнулся, как крупный волк, одернул тартан, вышел. Босуэлл, потомственный констебль Эдинбурга, просидел у камина в тот вечер довольно долго, вспоминая.
И было о чем подумать.
Шотландия, Эдинбург, Холируд, июль 1537
Джеймс Стюарт осунулся за последние девять дней, прошедшие со смерти Мадлен де Валуа. Джеймс Стюарт прекратил пить и засел за бумаги, накопившиеся во время его отсутствия в Шотландии, и проводил круглые сутки в совете с Данбаром, Максвеллом, Хантли. Дэвид Битон, которого не без оснований прочили на место архиепископа Сент-Эндрюсского, присоединялся к ним тогда, когда отсутствовал его ненавистник Гэвин Данбар, но вскоре отбыл во Францию в новом чине посла – и, как говорили, приискивать королю новую жену. Король махнул пажу рукою, не переставая просматривать бумаги, позволяя впустить просителя:
– Ты? Иди, иди сюда…что за странное дело, Эрскин сказал – ты с просьбой? Крепко же тебе наскучил твой король! Ладно, так и быть, проваливай на Границу, отпущу, как только разделаемся с делами… к примеру, в четверг.
– Сир, я по поводу среды.
– Что у тебя с лицом?
– С вашего позволения, слабоват нутром на это дело – не люблю женских казней.
– Кто ж их любит… – отвечал Джеймс рассеянно. – Да ты же пришел просить. О ком?
Он поднял голову от вороха бумаг, заново подложенных ему секретарем, Томасом Эрскином.
– Ах, вот о ком! Не знай я, что между вами кровь в три поколения, наивернейший кузен мой, решил бы, что тут не без греха… что ты подкуплен.
– О нет, это вопрос вкуса, только и всего, – отвечал констебль Эдинбурга. – Я, Ваше величество, предложил бы обезглавливание мечом. Как-никак, дама.
– Ты не знаешь толка в настоящей вражде, – улыбнулся король. – Послушай, там дело доказанное и решенное, она созналась.
Еще бы не сознаться, если на руках годовалый сын покойного Скипнесса, а самый старший, от Глэмиса – в заключении. А есть ведь еще один, и две дочери… Тридцать шесть лет – солидный возраст для женщины, пора уклонения на закат, однако еще слишком молода, чтобы умирать, и умирать так мучительно. Зачем он, и правда, пришел просить короля? Во времена оны Дженет Лайон ведь заманила его самого на гибель. Почему теперь взбрело ему в голову отплатить добром, подставить вторую щеку, чего за ним отродясь не водилось?
– Она созналась, вон, спроси у Данбара подробностей – дело лютое, они с Битоном возглавляли суд. Она в связи со своими братьями. Сообщала им, как и когда удобней проникнуть в страну, нанести удар, покуда я за Каналом. Да к тому ж, она – ведьма, неужель не почуял сразу? От нее же на милю смердит дьяволом. Государственная измена для женщины карается костром, мой милый, что тут такого? Знала ведь, на что шла, когда обещала братьям мою погибель, погибель моей королевы. Даже Мортон и Драмланриг – и те согласились с приговором…
Тишина повисла в кабинете, король, не мигая, держал взгляд своего вассала:
– Ступай, – молвил он наконец, – я, так и быть, забуду, что ты приходил просить за нее.
Шотландия, Эдинбург, Босуэлл-корт, лето 1537
Время его почти не меняло – худощавое лицо, серые глаза с искрой сарказма, шрам на скуле, но в висках выступает первая изморозь… уже. Конечно, он и всегда правил епископатом твердой рукой, но до сей поры Босуэлл не припоминал за Брихином особого рвения к защите веры, потому и спросил не без интереса:
– Ты сделался грозой еретиков, дядя?
– Приходится, если не хочется сократить поголовье родственников, дорогой граф.
Тут Босуэлл взглянул на железного Джона внимательней.
То была их редкая встреча в фамильном особняке, куда епископ наведывался нечасто, особенно в последние года три. Морэй по-прежнему входил в Совет короля, а Брихин бывал на каждом Парламенте, но случай поговорить о частном родственникам выпадал не всегда.
– Что ты имеешь в виду?
– Аббат Арброат, Патрик, известный также как Дэвид Битон, племянник архиепископа Сент-Эндрюсского. Валуа обещал ему епископат в Мирепуа, Папа днями пришлет кардинальскую шапку, а ты…
– Я?
– Достаточно легкомысленно вел себя с ним во Франции. Битон же нынче – хранитель печати короля и советчик ему по любому вопросу, советчик, оттеснивший старого Данбара. Тебя, дорогой мой, он терпеть не может, и, перед тем, как заново отбыть во Францию послом Его величества, представил королю список…
– Грехов? – улыбаясь, спросил Белокурый.
– Почти. Да не собственных и не королевских. Грехов ближних людей короля Джеймса. Стоит ли говорить, что ты там в первых рядах?
– В чем обвиняют?
– Себялюбие, гордыня, распутство, склонность к измене…
– Бог ты мой… какие точные сведения!
– Сведения достаточные. Я приложил порядком усилий, чтоб избавить нашу фамилию от права украшать собой перечень еретиков Шотландии. Но мне нужно было и подтвердить нашу благонадежность тоже. Кальвинист сгодился как нельзя кстати, умный малый, но немного слишком ученый.
Босуэлл напряг память, дело было, пока он отдыхал во Франции:
– Уишарт?
– Уишарт, да. Мирно отправился на континент продолжать учение с тем моим благословением, после которого не возвращаются восвояси. И едва лишь я порадовал Данбара высылкой, как ты… говорят, ты просил короля за леди Глэмис⁈
Епископ всегда все узнавал один из первых неведомым образом. Босуэлл поморщился:
– Не вполне верно. Я хотел избавить ее от костра. Казнь, понятное дело, предрешена, ибо король уже переписал в казну имущество и земли покойного Глэмиса, но… именно зверство так уж необходимо? Об этом я и сказал королю.
– Ты и так уже сказал слишком много. Достаточно, чтобы решить, что она – колдовством или доброй волей – имеет на тебя влияние. Достаточно, чтобы король тебя заподозрил. Когда утопили Элисон Ру, что-то ты не выказывал к ней сочувствия.
– Она – простолюдинка, обычная грубая тварь, каких много.
– Грубые твари не меньше нашего чувствуют боль и умирают ровно так же мучительно. Если уж в тебе вдруг проснулось несвойственное нашей фамилии христианское милосердие – жалей всех!
– Вина ее в убийстве зятя была доказана.
– Так и здесь вина доказана, Патрик. В данный момент вина Дженет Лайон в том, что она – сестра Ангуса, и уши фамилии Дуглас в Шотландии, и заноза среди родов Нагорья, как по наследству мужа, так и по второму браку. И что тебе в том, что с нею станет? Еще одним Дугласом меньше, пусть и в юбке.
– Не люблю я этого, – сознался граф, как в чем-то постыдном. – Мысль о хладнокровном убийстве женщины кажется мне отвратительной.
– Думай о том, что эта женщина только по стечению обстоятельств не убила тебя самого, – посоветовал Джон Хепберн.
По лицу Босуэлла сложно было понять, о чем он размышляет. Закинул ногу на ногу, вздохнул, улыбнулся, приподнял левую бровь, с тем выражением насмешки и презрения к тщетности бытия, которое было столь знакомо железному Джону – по самому себе:
– Грязно добиваем поверженного врага, да? К чему это? Пока жив король, Дугласы не вернутся.
– Поверженного? Поверженных врагов не бывает, бывают только мертвые, даже если они и женщины. Чему я вообще учил тебя⁈
Шотландия, Эдинбург, Эдинбургский замок, июль 1537
В среду народу на скале было – не протолкнуться.
Она поседела – за время недолгого заключения и суда, это Патрик Хепберн заметил с первого взгляда, в меди волос ее больше не было тепла, но только скорбь близкой осени. Она была красива для своих тридцати шести, и она уже не состарится. Зеленоглазая Дженет Глэмис такой и останется в памяти, взошедшая на костер, белая не от страха, от внутреннего напряжения, светящаяся ненавистью к палачам, величественная и в рубище, бесстыдно открывающем ее тело толпе. Огромное презрение было в ней – презрение в боли, смерти, позору одновременно, и тот взгляд, что леди Глэмис кинула на королевский помост, прежде чем каяться напоказ, был куда более искренен, чем пожелания долгих лет царствования Джеймсу Стюарту и перечисление собственных вин – в ожидании возможной милости.
Равнодушный, совершенно спокойный, покусывающий краешек губы граф Босуэлл, констебль Эдинбурга, по чину и долгу присутствующий на казни, сейчас понимал ее, как никто. Его собственное покаяние в Сент-Джайлсе, март, пронизывающий ветер, и жизнь, за которую заплачено смертью друга – оно вскрывалось в душе каждой минутой пребывания здесь.
Милости, конечно же, не было.
Мужество изменило Дженет Глэмис только когда поднесли огонь. Дрова за ночь отсырели, занимались не сразу, ведьма задыхалась, кашляла от дыма, но это не облегчит ее мучения, а продлит казнь, пока не подбросят сухих. Но потом занялось… Парнишка лет пятнадцати, не старше, чем был он сам в первый приезд ко двору, изворачивался в руках стражи, заставлявшей его повернуть голову к костру, смотреть, как умирает мать – он или выл, как дикое животное, или богохульствовал, отшвырнув от себя священника. Каждый крик его входил в страдающую женщину, как острый нож. Девчонка, судя по платью – из кинсменов леди Глэмис, проскользнув сквозь цепь стражи, метнулась к костру… неизвестно, что хотела сделать она, быть может, крест передать или яд, прекратить страдания. Этого король ни за что не позволил бы, и ее сбили с ног, на мостовую, и хохотали, пока стирала с лица уличную грязь, пепел, летевший к ней от огня. Тут уже констебль Эдинбурга, вне себя от омерзения, от воя мальца, от воплей умирающей, раздвинул солдат, шагнул к девчонке. Глупый жест, минутная слабость сердца:
– Осторожней, юная леди, поднимитесь же…
Хорошенькое личико, залитое слезами, темные, чуть раскосые пронзительные глаза. Уже не девочка, определенно еще не женщина. Когда увидала, чья именно рука подняла ее с колен – отпрянула, словно от чумного, опрометью кинулась туда, где сына леди Глэмис отливали водой, парень лишился чувств. Босуэлл вернулся на помост к умиротворенному королю, не чувствуя, как в спину ему впился взгляд острей любого джеддарта, взгляд, полный такой жгучей ненависти, которая сделала бы честь любому из Дугласов. Но девчонка тотчас пропала в толпе, едва он оглянулся, почуяв неладное.
С костра донесся предсмертный крик ее крестной матери.
– Доносят, Босуэлл нарочно просил у короля очистительного огня для нее, – молвил Ангус, терзая письмо с родины в кулаке, лицо Питтендрейка было мрачно. – Оставался у Стюарта с час, вымаливая лишней боли. Богом клянусь, он заплатит за это!
