Текст книги "Белокурый. Король холмов (СИ)"
Автор книги: Илона Якимова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 44 страниц)
50
А дальше само собой произошло нечто, доселе немыслимое.
Агнесс Максвелл оказалась в объятиях Джона Хепберна.
Собственно, она и так пребывала там некоторое время, пока он пытался успокоить ее истерику, но теперь их взгляды встретились, и дама внезапно осознала, что ее прижимает к себе молодой, сильный мужчина, чье суровое лицо, так похожее и одновременно отличное от черт покойного первого мужа, чьи сияющие глаза находились к ней совсем близко. И Брихина, на мгновенье ошеломленного тем самым единственным во всю его жизнь шансом, как видно, посетила сей момент та же очевидная мысль, от которой Агнесс бросилась краска в лицо… ибо наконец-то она поняла, прочла по одному этому взгляду истинную, нимало не скрытую природу многолетнего отношения к ней бывшего деверя.
И Джон Хепберн, теряя голову, наклонился и поцеловал даму – поцеловал с той силой пола и права, что лишает женщину воли сопротивляться. Хотя леди Максвелл упиралась изо всех сил руками в грудь епископа в тщетной попытке разорвать объятия, это не приносило никакой пользы, Джон не обращал ни малейшего внимания на ее протест. Она не успела почувствовать себя оскорбленной, но все в ее мире перевернулось с ног на голову – Агнесс Максвелл привыкла думать о себе, как о даме средних лет, матери взрослых детей, почти что бабушке, и уж никак не ожидала покушения от мало того, что родственника, так еще и священника.
Но как, при всей его железной, безжалостной хватке, он был нежен, Боже милосердный!
Поцелуй, полный огня, головокружения, жажды, тоски, неразделенности и утоления. Он брал, отдавал, умолял, требовал. Он соблазнял обещанием искушения более острого, соблазна более яркого. Джон не делал с ней ничего необыкновенного – только его руки на талии, только змеиное жало, проникшее к ней в рот – но ощутил, тем не менее, как она перестала противиться, покоряясь его дерзости. Это был единственный поцелуй в жизни лучезарной Агнесс, во время которого ей хотелось умереть. Пропасть в нем, никогда не возвращаться обратно. Остаться в живых и принадлежать этому мужчине полностью и немедленно. Никогда его не встречать или убить сейчас же. Он целовал так, как если бы тем самым овладевал ею. Во всяком случае, именно это растерянная Агнесс ощущала в телесной силе Джона Хепберна.
Несколько мгновений, украденных у времени и судьбы, миновали скорейше.
– Господь милосердный, помилуй нас, Джон, это грех, это ужасный грех, как вы могли так обойтись со мною…
Она едва не плакала снова.
Джон Брихин, выпустив Агнесс из объятий, прислонился к стене, чуть запрокинув голову, сквозь полуприкрытые веки глядя на свою перепуганную даму. Сердце его билось столь сильно, что сотрясало грудь под сутаной. Он выглядел, как человек, пьяный от плотского желания, но трезвел с каждой минутой – церковная выучка хороша тем, что принуждает держать в узде свои чувства.
– Не бойтесь, Агнесс, – наконец произнес он очень мягко и по привычке чуть насмешливо. – Я помню, что вы запретны для меня трижды, и не заставлю вас рисковать спасением души… хотя, будь цена только в моей душе и жизни, я отдал бы их с радостью, дражайшая леди. Спасибо, что позволили немного помечтать.
– Помечтать⁈ – урожденная Стюарт понемногу приходила в себя.
– Я убил бы всякого и увез вас, чтоб жениться хоть силой, – прервал ее Джон Хепберн своим спокойным голосом, – не будь рукоположен к тому черному дню, когда погиб брат, а вы овдовели, дорогая. Не будь я так беден…
Повисло долгое молчание. Не было надобности что-либо объяснять. И потому железный Джон сказал то, что она и ждала услышать в этой тишине, с легким вздохом:
– Возложите на меня ваши печали, дорогая Агнесс. В конце концов, именно за тем меня и сделали священником.
– Это было чудовищной ошибкой…
– Что именно? – улыбнулся Джон. – Не отвечайте, не надо… оставьте мне право думать, что вы пожалели именно обо мне.
– Это так, – отвечала она медленно. – Мне жаль вас, потому что вы всегда были добры ко мне… как брат.
– Я всегда любил вас, с той минуты, как впервые увидел… рядом с братом.
Они стояли в нише галереи, в десяти футах от входа в часовню королевы. Джон Хепберн пообещал пажу исповедь, но исповедаться выпало ему самому. Он говорил негромко и недолго, однако эти несколько фраз упали в слух леди Максвелл, словно горящие стрелы, поджигающие кровли в осажденном городе. Она чувствовала, как обрушалась ее оборона, и, когда епископ взял ее за руку – самым естественным жестом, сплетая пальцы со своими в замок – не отняла руки. Если бы кто-нибудь застал их в этой галерее, где время остановилось, то решил бы, что Брихинский епископ, лицо которого сейчас во вдохновенности спорило с первохристианскими проповедниками, говорит о бренности мира своей суетной прихожанке… в известном смысле, Хепберн и в самом деле разъяснял ей свой символ веры.
Потом они оба молчали.
После Агнесс взглянула на Джона, который ожидал от нее не решения, не ответа, но хотя бы одного слова.
– Видит Бог, Джон, я любила вашего брата первой и самой сильной любовью… – Агнесс Максвелл помедлила, собралась с духом и все-таки завершила фразу. – Но сейчас мне кажется, что единственный мужчина, за кем мне надлежало быть замужем – это вы… и что перед этим ваша бедность! Спасибо за то, что сделали для моего сына… Адам не смог бы дать ему больше, в Адаме была мягкость, непозволительная с таким, как Патрик… и спасибо, что любили его!
– Только не выдавайте меня графу, леди, этот паршивец и так вил из меня веревки, пользуясь своим сходством с вами, – хмыкнул Джон Хепберн.
Привстав на носочки, леди Максвелл потянулась и поцеловала бывшего деверя в лоб.
– Как покойника! – ухмыльнулся епископ. – Даю слово, Агнесс, я вытащу нашего графа из-за решетки, или гореть мне в аду, кровь Христова!
– Вы – самый удивительный человек из всех, кого я знаю, Джон Хепберн, – улыбнулась в ответ Агнесс. – Итак… исповедь, ваше преподобие?
– Если вам угодно, моя любимая, – глаза Брихина блеснули.
Час спустя паж Роберта Максвелла встретил его мачеху выходящей в самом деле из королевской часовни. Она была задумчива и тиха. Мальчишка заглянул в полуоткрытую дверь – Джон Хепберн, епископ Брихин, коленопреклоненный, стоял на молитвенной скамье, уронив голову на руки жестом то ли крайнего опустошения и бессилия, то ли глубокого покоя. Из длинных сильных пальцев сочилась темная, густая нить янтарных четок, на которой мерно покачивалось распятие.
51
Но сдержать обещание, данное леди Максвелл, Джону Хепберну выпало далеко не сразу. Епископ Брихин не отправился к королеве немедленно, как-то можно было бы ожидать. Он позволил Ее величеству отдохнуть от хлопот, создаваемых Хепбернами, и снова появился во дворце лишь через две недели, подгадав под очередной визит к племяннику. Ожидая, когда ему дадут знать о том, соблаговолит ли королева принять его, Брихин с глубокой иронией припоминал обстоятельства их последнего общения с Маргаритой – когда он спасся от ее интереса исключительно постом и молитвой. Сейчас, окрыленный доверием и лаской Агнесс, он, конечно, мог бы в известном смысле принести себя в жертву интересам семьи и конкретно – графа…
Или не мог.
С шорохом отступила шпалера, Ее величество вышла из кабинета в зал, села возле камина, поманила просителя жестом пухлой руки. Созерцание этой полнокровной дамы, тучной, словно стада египетские в счастливые семь лет, тут же вернуло благочестивого епископа в объятия обета целомудрия. Пожалуй, все же стоит попробовать не столь явное обольщение, как он планировал попервоначалу.
Раздался голос, низкий, грудной, властный. За прошедшие полтора года Маргарита Тюдор прибавила не один фунт веса.
– Что вам угодно от вашей королевы, ваше преподобие?
– Милости, – отвечал тот. – Милости и справедливости, Ваше величество.
– Я знаю, о ком вы пришли просить, епископ… право, это не в моей власти.
Джон Хепберн молчал и ждал, и взгляд его, светлый, прозрачный, сияющий, разрезал это молчание Маргариты и пространство вокруг нее, как алмаз режет стекло. Он смотрел королеве в глаза, но она чувствовала себя едва ли не раздетой. Ужасная порода эти Хепберны, и в каждом из них, даже под сутаной, скрывается бунтарь, убийца, грабитель, насильник, воин. Джон Хепберн мимолетно улыбнулся, голос его прозвучал мягче лучшего шелка:
– Моя непреклонная госпожа…
И так он произнес это, что Маргарита вздрогнула. Мало кому удавалось так нежно совместить в одном и том же тоне обожание и угрозу. Внезапно Маргарита словно перенеслась на тридцать лет назад, ибо так когда-то говорил его отец, на которого Джон обликом не похож нимало, посол Его величества в Англии, шотландское исчадие ада Патрик Хепберн, первый граф, беспринципная коварная тварь, убийца короля… и теперь голос праведника Брихина воскресил это невозможное воспоминание. Так вот от кого перенял мальчишка Босуэлл и манеру, и ухватки, и дьявольское, искусительное, ледяное обаяние – от дяди-церковника. Сорокалетняя королева быстро взглянула на молодого епископа, но тот был само спокойствие, сама безмятежность. И вновь заговорил, снимая морок своего предыдущего, вполне плотского заклятия:
– Позвольте, моя госпожа, я расскажу вам одну историю. Мне было четырнадцать, когда мой самый старший брат, второй граф Босуэлл, привез в Хейлс невесту – прекрасную, как заря…
Маргарита помрачнела.
– Да, вы правы, – кивнул Джон с циничной усмешкой. – Она была даже слишком хороша для добродетельной леди… а мне было четырнадцать, я был ревнивый мальчишка, и любил старшего брата больше жизни. Я стал следить за ними, моя королева, хоть и стыдно теперь в этом признаться. Год после свадьбы они пробыли вдвоем, у нас на виду, не отлучаясь из замка, кроме краткой поездки в Эдинбург – брат хотел похвастаться своей красавицей, которая уже носила его ребенка, перед целым светом. За время их отлучки я даже пробрался в их покои, но и там не обнаружил ничего предосудительного. Я пришел к выводу, что графиня, по-видимому, любит своего мужа, и верна ему. А как решили бы вы?
– По-видимому… – эхом повторила Маграрита, глядя мимо железного Джона, прямиком в свое прошлое.
– Граф Босуэлл – сын своего отца, – негромко продолжал епископ. – Я готов принести в том присягу… если было это было не так, мой голос раздался бы первым еще двадцать лет назад, пусть даже правда стоила бы мне жизни. Но я ведь не только не усомнился – я был его воспитателем, дорогая моя госпожа.
Голос Джона потеплел и приобрел доверительные нотки.
– Ах, если бы я могла верить вам, ваше преподобие… но сдается мне, вы просто выгораживаете эту… этого белокурого черта, вашего племянника.
– Зависть и ревность… – улыбнулся в ответ Джон Хепберн.
Королева изменилась в лице.
– Зависть и ревность, – подчеркнул Джон, – о нет, моя королева, они не позволили бы мне ошибиться… вы можете верить мне вполне.
Он не сказал – сын Адама, он сказал – сын своего отца.
Епикопу Брихину даже не придется подвергать себя епитимии за ложь под присягой.
Он снял одну из причин заключения, но оставалась и вторая, куда более существенная – ибо неуправляемая.
Кровавый след тянулся за Робби от Киркубриджа, Чевиотов и до Ланарка – по свежему снегу, как прежде – по траве, по осенней листве. Молодой Эллиот словно с цепи сорвался, он со своей кошмарной сотней гулял по обеим сторонам границы, вдоль и поперек. Сгоревшие фермы, обобранные жители, изрубленные тела в придорожных канавах… Если он таким образом хотел дать понять властям, что только Белокурому под силу держать его в узде, то добился прямо противоположного – король решил оставить Патрика за решеткой до тех пор, пока не повесит его капитана. Робби уже дважды был вне закона – и как Эллиот, и как «конченый», ибо старинный его лэрд, Бранксхольм-Бокле, кому он служил по присяге прежде Босуэлла, торжественно объявил, что больше не желает его услуг и дал награду за его голову. Но мало было объявить награду – никто, ни даже Клем Крозиер, поставивший то себе в кровный долг, не могли взять Роберта Леди Эллиота, ни живым, ни мертвым, ни даже ухватить след его галлоуэя, ни дым от его костра.
С первым снегом Патрик Хепберн, Белокурый граф, перестал выходить из камеры, смотреть под скалу со стены – потому как всякий раз его немыслимо тянуло кинуться вниз. Он зримо, почти ощутимо представлял свое тело, изломанное, распростершееся на белом, в пятнах крови… тут, кстати, и обозленный король сделал доброе дело, запретил прогулки. Йан МакГиллан каждый божий день с прежним упорством являлся в замок, пока, наконец, ему самому не пригрозили повешением, и Брихин забрал верного слугу к себе, в Босуэлл-Корт. Брихин вновь обосновался в родовом гнезде, ибо делать визиты к племяннику, совершая поездки в епархию, не имел возможности. И опять в столице поползли слухи о благочестии Брихинского епископа, толпы нищих опять дожидались его во дворе, моля об исцелении, а в народе стали поговаривать, что король несправедлив к молодому Босуэллу… ведь кто угодно может пострадать из-за того, что опрометчиво выбрал себе в капитаны убийцу! У молодого человека просто не было опыта, но гноить его за это в темнице… Король регулярно бывал извещен о слухах подкупленными Брихином грумами, злился очень, но сделать ничего не мог, ибо народ, как таковой, высечь невозможно. Мать писала Патрику раз в неделю, почтари Максвеллов сбились с ног, отвозя ее послания, но лорд Джон, сам только-только покинувший камеру, не возражал. Это были нежные письма, начинавшиеся обычно словами «возлюбленный сын» или «драгоценное дитя мое», и Патрик перечитывал их по многу раз, не потому, чтобы выучивал наизусть, а потому, что разгадывать вновь и вновь форму и значение букв, представляя мать, сидящую за письмом или диктующую его писцу, было для него отдушиной в лучший мир. В единственный мир, куда хотел бы он вернуться. О придворной своей карьере Белокурый не жалел ни капли.
Одна и та же мысль неотступно грызла его: как? каким образом можно было для Джеймса так грязно предать его? Ведь король умен и, как выяснилось, вполне сведущ в делах государства – убей Робби хоть две дюжины христианских младенцев, Джеймс дал бы Патрику оправдаться, если бы в самом деле не хотел усадить того за решетку. Но зачем? Белокурый вспоминал, как по-щенячьи был предан Стюарту всего лишь два года назад, еще не зная короля, в мирном Сент-Эндрюсе, и ему становилось муторно, тошно, стыдно. И он поверить не мог, что такое внимание, благоговение, преклонение король мог бестрепетно продать за двадцать тысяч сребреников. Продать – и не сдержать слова. Джеймс выдвигал новые и новые условия того, как мог бы Хепберн оказаться на свободе. Он лгал, изворачивался, лгал снова. Он был мерзок, труслив, двуличен, алчен. Он был вовсе не тот король, кому некогда Белокурый граф давал оммаж в тронном зале Стерлинга. Патрик чувствовал себя использованным и оскверненным в своей привязанности, как худшая шлюха, как последний дурак. Ему никто не объяснил пока, что в любви и во власти это равно часто встречающиеся ощущения.
Конечно же, он молился. Тем жарче, чем меньше был срок заключения, когда же медленно текущее время перевалило за полгода, молитва превратилась только в способ некоторое время не думать о Джеймсе Стюарте. Сперва он молился о просветлении разума короля, о высшей справедливости, о возвращении себе свободы и чести, и просто – о милости Господней, что бы она в себя не включала. Дядя принес церковных свеч, ежедневно молодой Босуэлл становился на колени, замирая взором на трепещущем язычке огня, и говорил, говорил, говорил на латыни с Богом. Бог молчал, и с неба не раздавалось ни слова в ответ. Босуэлл каялся в грехах только перед Господом – в убийствах, грабежах и распутстве, mea maxima culpa, но смирение не было чертой, присущей его натуре, и вот уже среди латинских фраз прорывались шотландские и гэльские проклятия венценосному врагу. Именно тогда, зимой, перевалившей на тысяча пятьсот тридцатый год, Патрик Хепберн отчетливо понял, что значит слово «враг», до сей-то поры даже blood feud казалась ему легкой игрой в преследование. И он перестал просить небесной милости, ибо понял, что уста его останутся осквернены ненавистью, сколько об этом не говори. Он благодарил Бога-Отца, что дожил до утра, и Иисусу каждый вечер вручал свою душу, ибо на суд, на казнь могли взять и среди ночи, и так он проводил долгое время сумеречной зимы, пока король никак не мог решиться – казнить или облобызать.
52
Епископ Брихин, наклонясь, грел руки над очагом, острый запах торфа не смущал Джона Хепберна, и даже не заставлял его щуриться, чтоб не слезились от дыма глаза. Уже стоял апрель, Босуэллу было позволено послушать пасхальную мессу в часовне Святой Маргариты, но, кроме того, на вольный воздух его не пускали. Чтоб не ослабеть вконец, граф потребовал себе тренировочный меч – хоть детский, деревянный, допустили только не окованный железом… как будто человек с деревянным, даже окованным мечом, мог прорубиться через швейцарскую гвардию короля. Босуэлл усмотрел в этом еще один способ для Джеймса унизить его и насмеяться, и был болен от гнева и тоски еще неделю. Унижение, бесправие, неопределенность судьбы – эта триада постепенно завладевала его сознанием, несмотря на все усилия дяди. Король в сотый раз подтвердил епископу Брихину, что Босуэлл может рассчитывать на помилование только в том случае, если приговор, вынесенный Хранителем Марки Эллиоту, будет приведен в исполнение. Хоть самими Хепбернами, хоть палачами Стюарта – это уж безразлично.
Патрик покачал головой:
– Но Роба никто не поймает, уж я-то знаю… стало быть, мне тут гнить до конца жизни.
– Посмотрим, – Брихин помолчал и нехотя признался. – Болтон вышел на охоту.
– Что⁈
– Что слышал. Найдет Эллиота, убьет его, и тебя отпустят.
Белокурый потерял дар речи, а потом прошипел:
– Вы там совсем с ума посходили? Передай Болтону, пусть немедленно возвращается в Хермитейдж и сидит тише воды, ниже травы… слыханное ли дело, чтоб мой кастелян пытался убить моего же капитана! Я не дам на это ни приказа, ни позволения!
– А это уж не тебе решать, – веско сказал Брихин. – Свобода графа Босуэлла стоит жизни конченого Эллиота.
Патрик крепко разругался с Брихином и почти не спал в ту ночь.
Шотландия, Мидлотиан, лето 1530
Над Чевиотами сгущались сумерки. На рысях не больше часа – и вон она, английская граница, а там – Риды и Грэмы, которые когда друзья, соперники, а когда и враги, не угадаешь. Патрик Болтон забрался очень далеко от дома и чувствовал себя неуютно в незнакомой местности. По уговору он отставил весь отряд за спиной, и бока ему прикрывали только Бинстон и Рональд Хей – исстари такая привычка была у Эллиотов, торговаться трое на трое.
Всего года полтора прошло с момента, когда вот также трое братьев Эллиот из Парка в Лиддесдейле спускались с холма на встречу с вернувшимся в Хермитейдж лэрдом. Теперь к Болтону снова шагом подъезжал младший Эллиот, и снова они были на волос от резни.
Болтон мог бы поклясться, что за последний год, начиная со смерти злополучного Уилли Скотта, Роб не сходил с седла, прервавшись в грабеже и убийствах только на короткую отсидку в Джедбурге, откуда его вытащил Патрик. Он отощал в бегах, высох телом до сплошных мускулов, был гибок и тверд, как стальной клинок, и вдобавок больше никто не решился бы назвать его «Леди Эллиот», теперь у него был взгляд мужчины, убийцы, дьявола. Он стал жесток наподобие Хея, и говорили, что и убивает он теперь больше для развлечения, чем по необходимости. Братья – и те не могли ничего от него добиться, похоронив еще при жизни, ибо все одно, вскорости ждала Роба пеньковая петля или поцелуй милосердия.
Эллиот первый отворил уста:
– Мое почтение, Патрик Болтон. Зачем пожаловал?
– Хотел повидать тебя, Роб.
Повисло молчание. Роберт улыбался, глядя на бывшего подельника. На лице его было написано: «бери, если сможешь».
– Ну что, повидал?
– Повидал, Роберт. Выглядишь так себе.
– Уж извини, старина, все дела, дела…
Вот стоило за этим тащиться в Чевиоты. Ясно же было изначально, что Эллиот не станет разговаривать. Вечно завиральные идеи Брихина добавляют хлопот старшему брату. И все-таки Болтон сказал то, за чем приехал:
– Заканчивай с этим, Робби, лишняя шумиха Патрику ни к чему.
Роберт пропустил реплику мимо ушей:
– Какие новости от лэрда?
– Лэрд проводит время на скале, но не пьет с королем виски.
– Прискорбно…
– И будет на скале до тех пор, пока король не возьмет Роберта Эллиота.
Роб кивнул в знак того, что услышал его слова, сидя в седле прямо, но расслабленно, он жевал травинку, и этот стебелек, крутящийся в уголке его свежего рта, очень раздражал Болтона. Свесив голову к плечу, Роб выглядел теперь, как мальчишка, обдумывающий очередную шалость.
– Король меня не возьмет. Привет и поклон нашему лэрду. Жаль, что все так вышло. Передай Босуэллу, я не заставлю Его милость стыдиться своего капитана.
Болтон, впрочем, и не надеялся на согласие, но отказ все равно омрачил ему настроение. Можно было, конечно, рискнуть и повязать Роба и сейчас, но, как-никак, они были старыми боевыми товарищами.
– Ты больше ничего не хочешь добавить, Роберт Эллиот из Парк-тауэр?
– Мне нечего добавить, Патрик Хепберн, лорд Болтон.
Патрик Болтон небрежно опустил руку на луку седла, принагнулся, потрепал по шее своего гнедого, на самом же деле – примеряясь к пистолю в седельной сумке…
– Осторожно, – прозвучал приятный, мелодичный голос, – лорд Болтон, я ведь помню твои условные знаки. Прежде, чем первые из Бинстонов покажутся за твоей спиной, мой нож придет тебе в кадык… быстрей, чем пуля, поверь мне. Разойдемся, как друзья, или ты хочешь своей немедленной крови?
Так же неторопливо Патрик Болтон выпрямился, лицо его было тронуто яростью, а Леди Эллиот улыбался.
Шесть верховых разъехались по трое в сумерках каждый на свою сторону.
Следующие четыре с половиной месяца Болтон провел в выматывающей погоне за Робом Эллиотом, потеряв свыше полусотни человек и дважды будучи сам крепко ранен, пока Босуэлл из-за решетки не прекратил своей волей эту братоубийственную резню, пригрозив лишить дядю дарственной на манор в Болтоне. Это был удар ниже пояса, и Патрик-старший не общался со своим лэрдом несколько недель, втайне, впрочем, сознавая, правоту племянника. Тут все было прекрасно и по-рыцарски справедливо, кроме одного – Джеймс Стюарт посчитал поведение Роберта окончательным вызовом королевской власти, а Босуэлла – по-прежнему покровительствующим убийце. За вассала, известное дело, платит тот, кому он служит. Нищие на паперти перед Сент-Джайлсом с жалостью поговаривали, что молодой Босуэлл, по-видимому, будет обезглавлен.
