Текст книги "Белокурый. Король холмов (СИ)"

Автор книги: Илона Якимова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 33 (всего у книги 44 страниц)

91

Двор провел в Сент-Эндрюсе чуть больше месяца. Сорок дней самых роскошных торжеств, какие можно только себе вообразить. Первой свадьбы короля Шотландия не видала и вот теперь он расплачивался с народом равно хлебом и зрелищами. Празднества, театральные сцены, турниры – в них принимал участие и сам отец новой королевы, герцог Гиз, приехавший выдать дочь замуж лично… некоторые из рыцарей прибывали даже с юга, из Англии, чтобы скрестить с ним оружие. Босуэлл меланхолично сломал несколько копий в сшибках, только чтобы поддержать честь фамильного имени, и с облегчением сошел с седла, несмотря на поддразнивания от короля и первого героя ристалищ Хью Сомервилла. Неповоротливые турнирные кони, тяжелые боевые датские жеребцы – то были не его азарт и утеха. Сама же королева Мария в то время с увлечением изучала новую страну в пределах хотя бы одного города – ее можно было видеть осматривающей старинные стены Сент-Эндрюса, посещающей колледжи, поклоняющейся мощам в часовне Регулуса, выстаивающей службу в огромном соборе Святого Андрея… с паперти она осыпала нищих милостыней, с той самой, с которой некогда приор и настоятель Джон Хепберн, высокий, костлявый, с всклокоченной порывом ветра седой бородой, грозил факелом Алексу Хоуму, нацеливая на лихих его бойцов заряженную пушку… Королеву всюду сопровождала как ее французская свита, так и избранные шотландские лорды, и в их числе – почти неизменно Хантли и иногда Босуэлл. Джордж Гордон Хантли был при дворе в своей стихии – после того, как они традиционно выпили с Патриком в честь приезда последнего, Хантли вывалил кузену на уши ворох последних сплетен, он сиял, он искренне рад был за своего короля и восхищен новой государыней:

– Что ни говори, а королева Мадлен, Царствие ей небесное, была леди совсем иного толка. Хорошенькая, спору нет, но уж очень хилая. Нынешнее Ее величество, напротив – это же радость сердцу… ты глянь только, какая стать!

– Да уж, – согласился Босуэлл, скрывая усмешку.

За те годы, что один из кузенов провел в разбойничьих рейдах на границе, интригах, тюрьмах, накоплении и растрате огромных денег и власти, другой плотно обосновался при Джеймсе Стюарте, возвращаясь в Хантли лишь изредка, научился ни с кем крепко не ссориться, был всеми любим за легкий нрав – и даже Дугласами, еще в пору до изгнания последних, а со страстью отдавался лишь перегону живой воды на собственных вискикурнях да разведению племенных жеребцов. Но разность в темпераментах, внешности, опыте, как в юности, лишь крепче спаивала дружбу Босуэлла и Хантли.

– Такая скоро родит нам принцев, и годных принцев, будь уверен, – не обращая внимания на ухмылку графа, продолжал Гордон. – Ей это будет легче легкого: бедра, ты видал, какие у нее бедра? У моей лучшей кобылы зад не столь совершенен, как у Ее величества…

– Гордон, заткнись! – Босуэлл уже хохотал, едва не поперхнувшись виски.

– А грудь! – граф Хантли понизил голос, переходя на доверительный тон. – Отменнейшая! Что еще лучше говорит о здоровье и чадородии дамы, как не добрая, крепкая грудь?

Белокурый фыркнул, с трудом справившись с кашлем, затем похлопал кузена по плечу:

– Гордон, душа моя, согласен, грудь у нашей королевы что надо, и мне даже как-то раз посчастливилось заглянуть к ней в корсаж… но давай не будем осведомлять об этом нашего общего родственника Стюарта – ни о твоих восторгах, ни о моих открытиях?

Джорджи кивнул, улыбаясь, однако в этой стадии опьянения он вообще не был способен слушать собеседника – только изливать благодушие. И перешел к воспеванию душевных качеств:

– И так мила, так любезна со всеми… ни капли фальши или притворства, в которых, знаешь, всегда подозревают француженок. Ни капли своекорыстия и жеманства. Хотя дамы ее только и думают, как потеплей устроиться, даром времени не теряют, вон эта Пьерс, ловкая вертихвостка, уже взяла беднягу Ситона в оборот… А королева Мария – та, напротив, от всего сердца увлечена нашим краем, ей все интересно, все любопытно, обо всем она спрашивает!

Мария де Гиз и впрямь с большим воодушевлением оценивала увиденное в Шотландии – там, на родине, ей вообразилось, что царствовать придется в сырой, холодной дыре, населенной полуголыми дикарями, а вот уж который день ее встречали латинскими виршами, благословляли приезд, осыпали ее цветами… Сент-Эндрюс ликовал: как и Джордж Гордон Хантли, город и страна приветствовали во француженке не только воплощенный «Старый союз», но и лоно. Лоно, которое родит многих сыновей и даст династии Стюарт твердую почву под ногами, а, значит – покой и процветание Шотландии. И, тронутая теплым приемом, она не могла не поделиться своим открытием с родственником мужа:

– Вы знаете, граф, я так приятно удивлена… меня пугали во Франции, что уж скрывать, и бедностью, и грубостью вашей земли. Но это неправда! Здесь я видела столько приятных лиц в один день, столько хорошо одетых людей, красивых здоровых детей, сколько не увидала бы и в целый месяц на родине…

– Разве? – Босуэлл посмотрел на нее одним из тех своих странных взоров, которые словно снимали стружку с души. – И вы бы променяли долину Луары на овеваемую всеми дьявольскими ветрами скалу Стерлинга? О, мадам, как шотландец – я в восхищении.

Невыносимо разговаривать с мужчиной, который знает все условности приличного придворного поведения, но не пользуется ни одной. Но больше о красотах его родной страны королева Босуэллу не рассказывала.

Зато король Джеймс, что куда существенней, оценил ее попытки восхититься Шотландией:

– Дорогая моя, это только начало вашего царствования, – отвечал он с улыбкой, – а вас ведь еще ждут в Фолкленде, Стерлинге, Эдинбурге…

– Пока мне хорошо и здесь, мой милый супруг, – отвечала Мария де Гиз, – Сент-Эндрюс – восхитительное место, я бы охотно осталась здесь подольше.

– Вот Патрик, – кивнул Джеймс на кузена, – разделит с тобой эти восторги, наверное… он ведь вырос здесь, в этих самых стенах. Родня привезла его к покойному приору, когда его отец лег на Флоддене подле моего.

И отчего только эти чертовы молодожены постоянно стремятся вовлечь его в разговор? Неужели им уже самих себя не хватает? Отчасти Босуэлл был прав: молодожены так недавно увидели друг друга во плоти, что им проще было вести разговор не наедине, но вместе с кем-либо из ближнего круга.

– Это правда, вы выросли здесь? А как вы жили? – спросила его Мари, в свою очередь, с живым интересом.

Белокурый пожал плечами. Ему нисколько не хотелось сейчас погружаться в воспоминания при короле и всем честном народе, это делало его немного более уязвимым, чем обычно, а он ни в ком не терпел уязвимости.

– Читал, школярствовал спустя рукава, носился по замку, учился владеть оружием, устраивал сотни пакостей – вон, Хантли подтвердит – выводил из себя прадеда-приора… да мало ли в детстве занятий на каждый день!.. Ждал мать – она приезжала раз в месяц, и ждал ее я весь этот месяц…

– Вам ее не хватало?

– Очень.

При этом думала королева про своего первенца.

Повисла пауза.

Да, припомнил Белокурый, она ведь оставила во Франции двухлетнего сына… может быть, навсегда. И внезапно он ощутил укол острой жалости к женщине, щадить которую был ни в малой степени не намерен. И в тот же миг королева попыталась совладать со своим дрогнувшим сердцем, ибо корка всегдашней бесстрастности на красивом лице графа Босуэлла на краткое мгновение раскололась и изнутри синих глаз прожженного рейдера, матерого приграничного волка глянул на королеву рано разлученный с матерью очень одинокий мальчишка.

92

Герцог Гиз, покидая гостеприимную Шотландию, имел долгий разговор с дочкой – теплый, без отеческой суровости, с обещаниями приехать вновь, а то и привезти герцогиню, если мадам Антуанетта все же решится вверить себя превратностям морского путешествия. Герцог говорил долго, большей частью, о важности ее нового положения – в том числе, для Франции, о том, как ей следует скорейше приобрести любовь супруга и родить ему наследников, о том, как необходимо вести себя в частной жизни и в жизни публичной… прерываясь затем лишь, чтоб уточнить: это прописные истины, а она, Мари, его старшая дочь, его любимица, уж конечно, в достаточной степени искушена и умна, чтоб помнить их и следовать им без напоминаний. Он был несколько зануден, но любившая отца Мари терпеливо сносила многословие герцога, и лишь легкая улыбка на устах время от времени выдавала ее истинные чувства. Среди прочего Клод высказался и о ближнем круге короля. Июльская теплынь врывалась в узкое окно старого замка, со двора раздавался гомон слуг, желто-красные – ливреи короля, черные – ливреи королевы, которые паковали тюки вещей… собирался долгий поезд повозок, сперва – в Кьюпар, затем в Фолкленд, куда Его величество желал поспеть к красотам ранней осени. Высокий, подтянутый красавец с седыми висками – Мари изо всех сил гнала от себя неприятную мысль, что через два дня отец покинет ее, а с ним и большая часть ее свиты, и только в сердце останется место для родной Франции. Несмотря на расточаемые ею супругу восторги, новое королевство выглядело холодным, сырым, неприютным, а люди – куда суровей любивших ее лонгвильцев.

– Не очень это хорошо, что вокруг Джеймса стеной стоят лорды, тебе трудненько придется, пробиваясь к его дружбе, дитя мое… – говорил герцог Клод, расхаживая взад и вперед в покоях королевы. – Ведь подлинный союз мужчины и женщины возможен, лишь когда супруги близки не только на ложе. Ты у меня умная девочка, а потому держи ухо востро. Никто из этих напыщенных господ не рад делиться благорасположением короля. Арран будет любезен с тобой только до тех пор, пока ты не родишь сына, подвинув его от наследования. Флеминг очень уж увертлив, даром что притворяется тюфяком, но он женат на этой чертовке, сестре короля. Молодой Хантли, разве что, и лорд Ситон – вот порядочные люди… Еще, пожалуй, Аргайл, но ни в коем случае не Гленкэрн. Хью Сомервилл думает только о собственном новом платье да об удачной охоте. И тебе придется ласкать не только бастардов короля, что проще, но и его фаворитов, что куда сложней… Питкерн надоедлив, но безопасен, а вот Босуэлл…

Герцог Гиз задумался и вынес вердикт:

– Он умен, не только что красив, и это скверное сочетание. И вовсе не так уж верен королю, как желает казаться.

Герцог Гиз поцеловал дочку в лоб, сжал обе ее руки в своих крупных ладонях воина:

– Будь очень внимательна к мелочам. Ты больше не дома, дитя мое…

– Вы более не во Франции, – Патрик Хепберн, граф Босуэлл, небрежно облокотясь на широкий подоконник, облитый со спины потоком слепящего дневного света и потому превращенный в один черный контур фигуры, говорил с государыней спокойно и холодно, как и всегда. – Вы почтили меня доверием, моя госпожа, спросив совета… это лучший совет, который я в силах дать. Вы в Шотландии, это совсем иное.

– Это звучит предостережением, граф.

– Это и есть предостережение, Ваше величество. Шотландия – не самое предсказумое место на свете, даже если не брать в расчет погоду и горцев…

Но в разговор их тотчас вклинился возмущенный женский голос:

– Вы постыдились бы, Босуэлл, внушать государыне столь недостойные мысли о нашем крае! Каждый из нас стремится доказать ей свою любовь и верность, и только вы один твердите о некой мнимой угрозе для чужака!

О да, это, конечно, она – леди Дженет, супруга Малкольма Флеминга и первая из шотландских придворных дам как по рождению, так и по характеру, всегда находящая повод для несогласия с Белокурым.

– Кузина Дженет, – отвечал граф с самой легкой иронией, – ваш муж всю жизнь провел при дворе двух королей, не отъезжая от столиц и на пять миль, и самой большой заботой его было, как выбрать стол, за которым обильнее кормят… что он, а, тем более, вы, можете знать о настоящей опасности?

Глаза леди Флеминг блеснули яростью:

– Вы решитесь повторить ему это в лицо, кузен Босуэлл?

– Я повторяю ему это в лицо всякий раз, как встречу, а Малкольм всякий раз отвечает, что за правильным столом еще и от души наливают… нет, леди, вам не удастся поссорить меня с вашим милейшим супругом.

– Тряпка! – прошептала достойная леди подошедшему к ней сей момент мужу, а Босуэлл только улыбнулся.

Королева жестом подозвала графа к себе, спросила с любопытством:

– За что она вас так ненавидит?

Эта сшибка у нее на глазах была не первой за несколько минувших недель.

– Леди Флеминг – дочь покойного короля, как вы, вероятно, слышали, – пояснил тот, все еще улыбаясь. – И моя двоюродная сестра… наши матери – единокровные сестры, но мою, леди Агнесс Стюарт, дед зачал вне брака. Леди Изабелла, старшая законная сестрица, всю жизнь третировала младшую, отказываясь признавать ее за родню, а заодно и меня, как ее греховную поросль…

Когда Патрик Хепберн улыбался, как сейчас, с таким бессовестным весельем, казалось, в королевских покоях прибывало солнца, тепла, света, жизни.

– Но дело не только в этом… посмотрите внимательней, моя прекрасная госпожа.

Не сразу Мария догадалась, в чем дело, пока он не наклонился ниже, не пояснил совсем тихо… и тогда она совсем иными глазами пригляделась к собеседнику и к леди Дженет Флеминг. Те же светлые волосы, только у дамы они более теплого оттенка, те же брови вразлет и породистое, вытянутое, с круглым подбородком лицо, тот же длинный стюартовский нос, тот же разрез глаз, но у графа они не серые, а синие, дерзкие, лукавые…

– Я бы поклялась, что вы – родные брат и сестра, – призналась удивленная королева.

– Только я красивей? – понимающе и нескромно уточнил Босуэлл.

Королева не выдержала, фыркнула от смеха, но кивнула – трудно было отрицать очевидное.

– Леди Флеминг, – подтвердил Босуэлл, – готова была бы отрезать правую руку, лишь бы стереть это сходство… А так плоды распутства нашего деда у нее вечно перед глазами – в моем лице, – он усмехнулся. – Равно и знак того, что любовь всего сильней… и доводов разума, и династических соображений. А вы как думаете, моя госпожа?

Но почему-то при этом легком, куртуазном вопросе, обращенном скорей в пространство, чем к ней, вопросе, на который щебетом отозвались Мари Пьерс и графиня Хантли, в ней поднялось давно забытое, случайное впечатление… тот единственный раз, когда верная жена герцогиня Лонгвиль была взята врасплох, поддета даже на умном, осторожном флирте. Шенонсо, сумерки в парке. Маскарад в честь помолвки ее подруги, ее предшественницы на троне, бедняжки Мадлен. Этот улыбающийся рот, ямочка в уголке губ, в которой живет ирония, этот взгляд уверенного в себе полубога, которому будет счастлива принадлежать любая… и острым ударом крови в виски королева ощутила внезапно, как он целует – нежно, но очень властно, вспомнила, как когда-то была беспомощна в его руках, и эти синие глаза – близко, совсем близко…

Любовь всего сильней.

Досадное, никчемное воспоминание.

93

Шотландия, Фолкленд, август 1538

Фолкленд, перестроенный лордом Финнартом ко второй свадьбе короля, стал поистине прекрасен. Джеймс Гамильтон вложил в это свое творение всю тоску по Европе, которую так давно покинул ради трудов и забот семьи, ради брата, ради Шотландии… Фонтан посреди двора лепетал, как дитя, и струи, сыплющиеся каскадами с высоты каменных ярусов, омывали льва, единорога и лилию, и уносили с собой в чашу первые алые листья осени. Прославленный зодчий и грозный воин, Джеймс Гамильтон отрешенно смотрел, как красные пятна кленовых ладоней неспешно утопают в студеной воде, и думал, думал, думал о чем-то таком, что безвозвратно уносило его душу за пределы окружающего мира…

– Вы благополучны, сэр Джеймс? – раздался вопрос за его плечом.

– А, это вы, мой друг… да, благодарю вас, вполне.

Но слова вовсе не соответствовали виду их произнесшего. Несмотря на то, что Джеймс Гамильтон по-прежнему был красив взрослой, сухой, темной красотой, по-прежнему одет роскошно и щеголевато, по-прежнему изящней всех при дворе закладывал складку на коротком плаще, в нем уже ощущался некий печальный надлом, и именно это увидел сейчас Патрик Хепберн, но только потому, что ярко помнил другого Финнарта, из своей юности.

– Его величество содержит меня в неизменной милости, – молвил Джеймс Гамильтон, – и уже одно то, что он доверил мне эти работы…

– А кто еще, кроме вас, справился бы с перестройкой Стерлинга и восстановлением Фолкленда? Вы сотворили здесь чудо… но я спрашивал не об этом. Вы здоровы?

– Ах, это… да, я здоров.

И снова солгал, если принять в расчет желтые тени под глазами и легкое покашливание, как солгал о неизменной милости короля. За год до этого он первый сказал Босуэллу, что король нестроен в уме, и оттого так сложно служить ему честью и правдой – когда Джеймс Стюарт погружается во тьму меланхолии, он не видит ни врагов, ни друзей, но разит всех без разбора, в точности, как библейский Саул.

– О вас спрашивать глупо, Босуэлл, всем известно, что вы опять на коне…. А что ваш дядя? Давненько я не имел счастья видеть его в столице.

– Вам, я полагаю, выпадало видеть его преподобие чаще моего, он посещает все Парламенты исправнейшим образом… до границы он за эти годы не добирался и письма присылает редко, но, насколько я знаю, жаловаться на судьбу ему не приходится.

– Дай Бог, чтоб и дальше так, – кивнул Финнарт, чуть улыбаясь. – Но при случае засвидетельствуйте ему мое почтение… да, граф, похоже, что это к вам!

Последнее восклицание относилось к запыленному и усталому человеку, который поклонился раскрытому окну во втором этаже женской половины замка, а теперь направлялся через двор к фонтану. Подойдя к лордам, он отвесил новый поклон, затем опустился на колено перед Босуэллом. То, что не бросалось в глаза Гамильтону, Хепберн прочел сразу – и джек, и приграничную манеру носить боннет, и цвета английских Греев… во имя всех казней ада, и он шляется по Фолкленду, всякую минуту угрожая выдать его одним своим присутствием здесь!

– Ну? – спросил граф.

– Я ждал вашу милость в деревне, – пояснил гонец, и речь его была чиста для тех, кто не знает, как говорят на границе, – неподалеку от замка, потом пришел в парк, спросил у дверей, меня не пустили внутрь, но какая-то дама, лицом очень схожая с вашей милостью, увидев меня из окна, велела идти сюда…

– Скверно… – процедил Белокурый прежде, чем успел поймать само собой вылетевшее словцо. Если в деле поучаствовала леди Флеминг, жди беды.

Финнарт взглянул на него с интересом, но ничего не сказал.

– Ты какого черта тут прохлаждаешься? – Джеймс Стюарт по любимому обыкновению возник словно бы ниоткуда. Король был уже в дорожном платье, Хантли и Сомервилл еле поспевали за Его величеством, который в превосходном настроении перешагивал через две ступени, спускаясь во двор, к конюшням в левом крыле. – Я думал, ты уже загнал для меня оленя, лентяй…

Джеймс захохотал, обнимая кузена за плечи:

– Помнишь, как тогда? Я еще спрашивал Джейми Паркхеда, как, мол, будет ли завтра добрая охота? Завалю я двух-трех оленей?

Джеймсу Дугласу Паркхеду, командиру сторожевой сотни, после того, как ушел от него из Фолкленда, король отрубил голову.

– Я велел ему, – Джеймс Стюарт кивнул на Финнарта, – чтоб он сохранил при переделке то окно, откуда я спускался к тебе навстречу… ну, давай в седло, Дивный граф, что встал? Давай, егеря с рассвета за работой!

Управитель королевских конюшен Роберт Джибб кликнул грумов и графу тотчас подвели коня. Белокурый молвил вестнику вниз уже с седла:

– Дождешься меня, вечером поговорим… – и протянул руку. – Пакет!

Тот подал Босуэллу письмо, и граф хладнокровно сунул его себе за пояс – под взглядом ничего не подозревающего короля, в паре с Сомервиллом изощрявшегося насчет дождем сыплющихся на Дивного графа любовных посланий… не было нужды и вскрывать – он уже знал, что там.

'Мой дорогой северный друг!

За те несколько лет, что продолжается наше знакомство, Его величество потратил изрядное количество денег на удовлетворение ваших все возрастающих нужд, однако, до сей поры, к его печали, вы не оправдали возложенных надежд. Допуская, что только воля Божья препятствовала вам в исполнении самых заветных желаний Его величества, хочу все же знать – можем ли мы рассчитывать на вашу благожелательность впредь?

Остающийся к вашим услугам,

Эдуард Сеймур,

граф Хартфорд'.

Письмо догорало в камине, Босуэлл говорил гонцу Греев, глядя в огонь, сухо и коротко:

– Впредь никогда не подходить ко мне среди бела дня, на виду у других людей. В следующий раз найдешь Хэмиша МакГиллана, все скажешь ему, он передаст мне. Вот, держи, – он кинул парню кошелек. – Господину своему в ответ отвезешь на словах только одно…

– Что именно, милорд? – почтительно осведомился Грей. Он успел уже перехватить кусок овсяной лепешки, ломоть говядины, пинту эля, и выглядел отнюдь не таким замученным.

– Да, – отвечал Белокурый, по-прежнему не отрываясь взором от искр в камине. – А теперь проваливай, чем скорей, тем лучше… да не туда, дурень! Зачем, по-твоему, в этом каменном амбаре окна?

Гонец перепрыгнул широкий подоконник – прямо в парк, растворился в остром холоде осенней ночи. На Босуэлла пахнуло сыростью и тонким запахом гниения первой палой листвы. В передних покоях, за дверью комнат, выделенных королем любимому кузену, уже раздавались шаги, стук алебард, опущенных древком на пол, лязг, какой производит железо кирасы под рукой латника… Белокурый так и не пошевелился в кресле, вальяжно вытянув ноги к огню, когда комнату заполнили собой восемь швейцарских гвардейцев короля.