Текст книги "Белокурый. Король холмов (СИ)"

Автор книги: Илона Якимова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 35 (всего у книги 44 страниц)

96

Шотландия, Стерлинг, весна 1539

Королева была француженка, этим сказано все. Он насмотрелся на галльских девчонок за время своего европейского воспитания, лучшие из них все таковы: красива неброской, изысканной красотой, волосы цвета гречишного меда, маленький чувственный рот, темно-серые глаза, чуть приподнятые к вискам, хорошенький носик. И так легка с общении с каждым, так весела без распущенности, тепла без фамильярности, что это порой создавало недоумение меж шотландских лордов. Сбитая с толку нецеремонностью, молодежь тут же составила поклоняющийся ей куртуазный кружок, куда Патрик Хепберн не входил. Он держался вблизи, всегда готовый к услугам госпоже, но одновременно на каком-то внутреннем отдалении. Босуэлл не был рыцарем, Босуэлл был рейдером, и женщина, которую он видел перед собой, не оставляла в нем ощущения бесплотной принцессы из легенды – она была рослой, сильной, статной, настоящая кобылица, в этом Гордон прав, которой не хватает умелого ездока. И сдержанность его интересовала Марию де Гиз ничуть не меньше, чем трогала сердце его красота. Королева, тщась занять себя воспитанием внебрачной дочери мужа, его Гардеробом, распоряжениями по устройству дома, молитвами о наследнике, на деле неуловимо подпадала под обаяние Белокурого графа, которому, как ядовито отметила леди Флеминг, видимо, сам колдун Сулис даровал темную власть над душами. И зачем только она упросила его остаться, когда хранитель Средней Марки сам желал уехать? Наступившая весна, ее первая весна в Шотландии, бередила кровь. А он молчал, говорили только глаза. От его взгляда королеву бросало в дрожь, в жар, и это было хуже всего, преступное молчаливое тяготение между ними, потому что внешне граф Босуэлл, кузен Патрик, Белокурый Люцифер, как называл его муж, держал себя безупречно. И порой Марии казалось, это только плод ее беспокойства, страхов в чужой земле, неуверенности, шаткости положения – что она хватается за вежливое выражение чувства, просто за знакомое лицо, хотя… в сущности, что знала она о нем в Париже, еще беззаботная и счастливая – о дерзко соблазнительном и впрямь соблазняющем прочих дам? Она обманулась, конечно, она обманулась. Босуэлл не может и не станет испытывать к ней чувств иных, кроме подобающих супруге сюзерена…

И тут Патрик Хепберн вновь взглянул на нее.

Королева сказалась в тот вечер больной и поспешила уйти к себе.

Старый дворец в Стерлинге тесен для молодого двора, на новом еще стояли строительные леса Финнарта. Все начиналось так невинно, почти как в рыцарских романах, которые он читал ребенком. Масленичное веселье проводили в турнирах и представлениях, изображающих осаду крепости Любви девятью добродетелями. Прекрасная дама, обернувшись к Босуэллу, перед тем, как выходить ему на поле, спросила, что значит его герб. И маленькая, затянутая в перчатку рука указала на щит в руках оруженосца, где помещались бегущие по стропилам львы, рычащие на розу. Хепберн взглянул на окно в большом зале Джеймса IV, там, в скудном северном солнце, наполнялся цветами полный герб рода.

– Герб четырехчастный, – пояснил Патрик, – два поля багряных, два золотых с синим. Багрянец – цвет крови и власти, серебро – чистоты помыслов. По багряному полю серебряные стропила, по коим – пара львов combatant, то есть, дерущихся за розу, что, с одной стороны, обличает присутствие в роду двух корон, крови королей Шотландии и Англии, с другой – обозначает в Хепбернах неумолимое стремление хищного к прекрасному, – он улыбнулся, – благородного к невозможному. В дедовом, вот в этом – он был мой тезка, Патрик, лорд-адмирал Шотландии – еще и якорь…

– Благородного к невозможному? – переспросила Мари де Гиз, подняла глаза на Босуэлла. – Но что же есть невозможного для благородства?

Белокурый заглянул в эти темно-серые очи, чуть раскосые, миндалевидные, уголком приподнятые к вискам. Наверное, именно тогда он и просчитался в игре, потому что увлекся. Глаза у нее были, точно у фейри, это правда. Чудесные, восхитительные глаза. Королева ждала ответа.

– Я полагаю, благородному человеку следует знать пределы своих возможностей, – отвечал он вполголоса. – Божий промысел, который предоставляет каждого своей судьбе и доле, я изменить не в силах…

– Да, – подтвердила Мари, опуская взор, – вы правы, граф. Грех было бы и думать о таком…

К невозможному.

– … но я мог бы носить ваши цвета в турнире, если будет на то ваша милость, моя прекрасная госпожа, – произнес Патрик без улыбки.

Беспечный безумец. Эти слова едва не стоили ему жизни. Во-первых, он рухнул с седла, потому что турнирная лошадь под ним внезапно взбесилась, испугавшись фанфар. Во-вторых, потому что король заметил и оценил ленту на шлеме. Мария де Гиз искренне наслаждалась боем и своим рыцарем, в том числе. Греха в том нет – муж сам без ума от кузена:

– Как метко он целит!

– Да? Но не слишком ли высоко? – холодно уточнил Джеймс.

Королева взглянула на него с изумлением, а затем радость померкла в ее лице.

Ревность сжигала Джеймса Стюарта, жестокая, мучительная, порочная – к мужчине, которого он любил, и к женщине, которой владел. И надо же так было распорядиться судьбе, чтоб сердце короля было вовлечено в эту яростную свару чести, долга, разума, страсти. Хуже всего, что чрево королевы до сих пор не наполнилось – вне себя от неуверенности, Джеймс лег с одной из ее новых фрейлин, Элизабет Стюарт, младшей сестрой графа Леннокса, по весне прибывшей ко двору, и, убедясь в своей состоятельности, принялся ждать, снова ждать… ему не давала покоя фраза, брошенная графом при первом взгляде на Мари, тогда еще молодую жену Лонгвиля… та фраза и взгляд, жадный и властный взгляд самца, пожелавшего и уверенного в неизбежном утолении своего желания. Босуэлл легче нравился дамам, нежели нервный, меланхоличный король, и можно не сомневаться – при удобном случае герцогиня легко бы ему уступила. И, быть может, уступала, и еще не прочь уступить? Там, при французском дворе, Босуэлл ведь был искушением для бесчисленного количества женщин… и мысль о двойной измене сводила Стюарта с ума. Тогда он поощрял Патрика приударить за бывшей невестой, теперь же – мучительно страшился его влияния на жену. И король сказал себе: надобно проследить.

Пьеретта, карлица королевы, миновав Белокурого, фыркнула, шмыгнула за портьеру, несмотря на то, что он тепло ей улыбнулся. У бедного уродца две только слабости – засахаренный миндаль и платоническая страсть к красивым мужчинам, из которых именно Босуэлл вгоняет ее в краску своими неоспоримыми совершенствами, и она весьма забавна в своем смущении. В приемную из спальни просочился паж, приехавший в Шотландию сперва в свите Мадлен де Валуа, а после вернувшийся уже с Мари де Гиз. Пьеру де Ронсару шел четырнадцатый год, недостаток здоровья он восполнял явным талантом к стихосложению и шахматам, а также дьявольской наблюдательностью. А чего иного ожидать от парня, если он вырос пажом при самом Франциске?

– Минуту терпения, милорд, – объявил он.

И принялся расставлять резные фигуры на столике.

Первый этюд Ронсар разыграл сам с собой, тонкие пальцы летали над доской, словно производя волшебные пассы. Хепберн, ожидая выхода королевы, наблюдал за ним, полностью во власти своих мыслей, когда от доски вдруг раздалось:

– А ведь вы не любите ее, милорд Босуэлл.

Бровки домиком, мордочка лисенка – и смотрит в упор, перекатывая в ладонях ферзя. Поди отрекись теперь, что не понял, о чем этот маленький паршивец, ясное дело, что вовсе не о Пьеретте.

– Как можно не любить свою госпожу? – отозвался Белокурый самым своим придворным тоном из всех возможных.

– Да как угодно! – хмыкнул дерзкий мальчишка. – Любит Хантли, как верный подданный, Хью Сомервилл вздыхает по обязанности, словно ему за это платят, но скудно, а вы… Вы – нет. Хотя Мари Пьерс Ситон убеждена в обратном и порой горячо нашептывает о том королеве.

– И я должен вам пару крон за эту приятную новость, господин де Ронсар?

– Если вы что и должны мне, граф, так только правдивый рассказ, отчего вы так ее не любите. Презренен тот мужчина, кто в плен идет к любви?

В приемной пока ни души, но вот-вот она заполнится лордами, желающими себя показать, желающими милости. Менее всего Босуэлл был настроен на откровенность прилюдно, да еще с ближним человеком француженки.

– Пьер, вы путаете нелюбовь с нежеланием оскорбить моего господина и ее самоё нескромным поведением.

Но парижский воробушек смотрел на него со всем скептицизмом, отпущенным Господом галльской породе:

– Когда это ваше поведение было нескромным, ваша милость – кроме тех случаев, когда оно, именно, не касалось королевы? В парадных покоях Стерлинга вы – само целомудрие.

– Нескромность не всегда равна действию, господин де Ронсар. Порой она не в меньшей степени проявляет себя уже и на словах.

– Вас и в этом не обвинишь. Кто, кроме вас, граф, так владеет даром слова, что может и лютую ненависть прикрыть цветами обаяния и красноречия?

И по тому, как тень пролетела по лицу собеседника, хотя и не исказив его – темная тень, Ронсар понял, что попал в точку.

– Что вы знаете о лютой ненависти, мальчик… и что вы можете понимать в чувствах взрослых мужчин?

– Не будь вы так мне симпатичны, граф, я бы вызвал вас на бой за эти слова!

Босуэлл вздернул бровь, усмехнулся.

Если не говорить о прочем, он был раза в два крупней тринадцатилетнего господина де Ронсара.

– В шахматы, мой юный друг, – предложил примирительно. – И вы определенно побьете меня в этом высоком искусстве. Ронсар, я предположил в вас не отсутствие сердца или ума по юным летам, а только недостаток опыта, и это дело наживное. Придет время, и вы ответите на вопрос, который задаете мне сегодня, куда лучше меня сегодняшнего. А потому позволю себе умолчать.

Глаза пажа блеснули:

– Но я угадал, граф? Скажите хоть это!

– Угадали? Пожалуй, да. Так любите же ее, Пьер, открыто – за нас двоих, пока ваш возраст и ваша невинная должность позволяют вам это – со всей чистотой юности, на которую я более не способен.

97

Шотландия, Ист-Лотиан, Хейлс, лето 1539

Тот год, покуда королева была порожней, они провели в редком единении сердца. В смысле, король, она и Босуэлл, если не брать в расчет, что каждый, каждый день в Эдинбургском замке констебль Эдинбурга ощущал себя в двух ипостасях: почтительного придворного и униженного заключенного. Демоны тех двух лет никогда не покинут полностью его душу… Белокурый имел все основания чувствовать себя на скале неуютно. Но королева смотрела на него выжидающе, и Патрик вновь становился остроумен, любезен, обходителен. Мари, в сущности, была несчастна в чужой стране. Во второй раз ее судьбу за нее решили родители и Франциск, но, решив повторно, оторвали от всего, что было ей близко и дорого в прежней жизни: от милой Франции, от сладкого языка трубадуров, от куртуазности и – отчего острей всего кровоточило сердце – от маленького сына, увидеть которого ей, возможно, уже не придется никогда. Оттого-то она страстно хотела сейчас ребенка – не в утоление королевской мечте о наследниках – а словно взамен тех, кого уже родила, чтобы снова испытать толчки под сердцем, прижать к груди теплое тельце. Патрик, как ни странно, напоминал ей о юности, о родине, о ее первом кратком, но нежном браке… ведь встретила его, еще будучи той, свободной от королевского титула, хотя ни разу, ни словом, ни делом не дала понять ему, что – помнит. Да ему и не надо было ни слов, ни дел – Хепберн сам знал, когда любезен женскому сердцу. Взгляды, которые украдкой кидала на него Мари де Гиз, ему льстили, но весьма настораживали, ибо в каждом из них отсверкивал отблеск палаческого меча. Совращение королевы – уже безусловная государственная измена… Он смешил ее, отвлекал от грустных мыслей, служил, как даме сердца, оказывал позволительные по отношению к супруге сюзерена мелкие услуги, но принимала она эти услуги явно как знак чего-то большего.По завершению весны он все-таки уехал проведать жену и сына, затем – к себе в Хермитейдж, затем, в середине августа, принимал в Хейлсе монаршую чету. Королева, вернувшаяся из паломничества к гробнице Святого Адриана, бледнела и краснела попеременно, заметив набухающий живот Агнесс Хепберн, Патрик понимал, что соблазняет ее не столько даже своей красотой, роскошной мужской статью, а этим вот свидетельством сильного семени, неоспоримым видом плодоносящей жены. Она мучительно хотела того же… Мари провела с Джеймсом уже больше года, но покамест все молитвы ее оставались без ответа.

– Ну, – весело спросил его соскучившийся король, предвкушающий поживу уму и сердцу, – чем станешь развлекать меня, Босуэлл?

– Охотой, – отвечал тот, – егеря с рассвета при деле…

– Как тогда? – хохотнул Джеймс. – Во Франции, помнишь? «Охотой на людей»? Ох, и перепугал же ты дам своими россказнями!

– Что ж, – сказал граф, – там не было ни одной лжи, в этих россказнях, Ваше величество…

– Не считая того, что у самого рыльце в пушку, – заметил Роберт Максвелл.

Джон Максвелл, глава Максвеллов Запада и отчим Белокурого, подолгу болел, и уж года два всюду за него при дворе светилась физиономия его сынка.

– Кто бы об этом говорил, Роб, – возразил Патрик сводному брату. – Что-то я слыхал про осаду Лохвуда, ты там был в первых рядах?

Вражда Джонстонов и Максвеллов при отсутствии сильной власти в семье последних разгоралась с новой силой. Роберту кинулась краска в лицо, но король пресек дальнейший диалог взмахом руки:

– Я знаю вас достаточно, приграничные черти, чтоб быть уверенным – по каждому плачет плаха. Коней, Босуэлл, выезжаем!

Одна из тех охот на две тысячи человек, принять которую со всем размахом мог только Дивный граф, друг, кузен и наперсник Его величества. Поля возле Хейлса были вытоптаны, леса оскудели на дичь, по ним текли вереницы придворных в парадных нарядах – парча, золотое шитье, пышные перья, спадающие с боннетов, резкие голоса перекрикивающихся мужчин, ловчие птицы, вцепившиеся коготками в перчатки соколятников, свора рвущихся вперед до кавалькады рейдерских ищеек – лютей и чутьистей тварей еще поискать… а к возвращению в замок столы ломились от снеди, столы были выставлены в большом зале Хейлса в три ряда, столы вываливались в двери на открытый воздух, во двор, столы царили надо всем пространством, могучие, крепко сбитые, переполненные, кричащие о благе и щедрости, о богатстве и хлебосольстве. Таз для омовения рук и льняную салфетку королю поднес, преклонив колено, юный Джеймс Хепберн, мастер Босуэлл, красный от натуги и от волнения, и королева, умилившись, потрепала малыша по щеке.

После охоты на оленей другим утром рано поднялись на соколиную, затем, возвратясь в замок, Их величества изволили откушать и почивать днем. Вечером было представление лицедеев, музыка и танцы – первую павану открыли хозяева дома, граф с супругой, и, даже в тягости, леди Хепберн была в движениях своих изумительно грациозна.

Патрик валялся навзничь на постели в старой спальне Восточной башни – некогда логове леди-бабушки – рассеянно глядя в купол балдахина над кроватью, отдыхая от образа безупречного придворного, который всегда ощущался им как упряжь мула – на жеребце, а леди Хепберн, расхаживая в покоях взад и вперед, давала последние распоряжения экономке и ключарю. Наконец слуги были отпущены, леди Хепберн опустилась рядом с мужем, со вздохом облегчения скинув тесные туфли, привалясь к нему округлившимся чревом:

– Не знаю, хватит ли припасов в замке, если Его величество вздумает провести здесь хотя бы еще один день, – сказала она не без иронии. – А нет, так что ж… придется разорить на еду твоих хаддингтонских кузенов.

Рука Патрика мягко скользила по округлостям ее расцветшего, плодоносного тела, потом муж привлек ее к себе с самым недвусмысленным намерением:

– Агнесс, всех королей к черту, иди ко мне…

– Патрик, это грех, это же запретно для церкви…

– Так мы и не в церкви.

Дитя шевелится, двадцать дней поста за соитие, как сказал бы целомудренный епископ Брихин, усмехнулся он про себя, заключая жену в объятия.

– А если ты повредишь младенцу?

– Еще скажи, что не хочешь меня!

– Больше жизни, – улыбнулась жена, – и особенно теперь.

– Бесстыдница, – поддразнил ее муж, тоже улыбаясь, – но мне это нравится. Я буду осторожен, не бойся. Скажи, если станет больно.

– Погоди, я позову Дженни…

– К черту Дженни, Агнесс, уж не думаешь ли ты, что я не раздену тебя сам?

Агнесс всегда завораживало, как быстро в нем вспыхивало желание, и каким неукротимым было оно в своей алчности. Распустил неплотно зашнурованный лиф, отцепил от юбки, отбросил на пол. Следом за лифом отправились верхняя юбка, корсаж, затем две юбки нижних, со всеми их хитрыми приспособлениями, и графиня осталась только в сорочке и в чулках, но господину и этого много, и вот сорочка совлечена – с поцелуями и ласками, с тем голодом, с каким он всегда стремился к обнаженному женскому телу. От того, как темнели глаза Белокурого в час любви, Агнесс всегда испытывала и прилив возбуждения, и легкий испуг, потому что сила, которая скрывалась в муже за всей его светской обходительностью, была сила древняя, огромная, неуправляемая. Лев и агнец, борющиеся в одном сердце, но агнец – лишь только с ней. И лев, обладающий ею же. Груди, отяжелевшие от беременности, были невыразимо чувствительны к прикосновению, и ей казалось, она умрет только от того, как чутко он прикасается к огромным соскам, пощипывает, сжимает… Агнесс прятала лицо, уткнувшись мужу в шею, ей было стыдно своей жадности к нему, своей похоти. Патрик уложил жену на бок, вошел сзади, и долгое сладостное содрогание пронзило ее, едва лишь ощутила она вторжение. Обладая беременной женой, он прикасался к чему-то благому и высшему, это был акт нежности, не только вожделения. Медленно, очень медленно, осторожно, пока она, изнемогая от желания, не потребовала наконец взять ее глубоко и полно… и после того, как излился, долго еще они лежали недвижимо, не разделяясь, наслаждаясь обоюдным теплом. В ладонь графа, ласкающую выпуклый живот Агнесс, пришелся толчок. И еще один.

– Жена, постарайся… мне нужен второй мальчишка, Джон.

– А также еще Адам, Джордж и Патрик-младший? – улыбнулась она. – Все, как угодно Господу и супругу моему, а я потружусь.

Графиня умело скрывала тайную тревогу за этой бравадой, последние две ее беременности кончились выкидышами, и теперь оба они, Агнесс и Патрик, выжидали – как выжидает в логове зверь, чтобы выжить – благополучного рождения младенца. Если Агнесс выносит этого, с большой вероятностью, у них будут еще дети.

– Ваша милость, – за пологом раздалось осторожное покашливание Йана МакГиллана, – Его величество немедленно требует вас к себе…

Длинное гэльское ругательство, как во времена юности, сорвалось с губ Белокурого графа, и объятия разомкнулись.

– Он бы еще в постель ко мне заглянул, сукин сын.

– Патрик!

Короткий поцелуй был ей ответом, Босуэлл откинул полог и соскользнул с ложа.

98

Его величество, пребывая в Хейлсе, наружно был всем доволен и счастлив, особенно умелыми загонщиками и ловчими Босуэлла, исправно находящими дичь в окрестных лесах, так, что оставалось только прийти и взять ее. Но внутренне – король был настороже и очень внимателен к кузену. Ни одно серебряное блюдо, выставленное на стол, не было обойдено учетом, ни одна монета, брошенная нищему, сбитому с ног егерем, ни один лишний рейдер в седле в свите графа. Роскошно принимая правящую чету, Босуэлл выполнял свой долг почтительного придворного, но тем самым и просовывал голову в петлю – как, впрочем, всякий раз, когда дело касалось их скрытого соперничества с Джеймсом. Горе тому, чей дом скуден для короля, но вдвое – тому, кто богаче короля. Смерть тому, кто не может постоять за короля, но вдвое – тому, чья власть соперничает с силой короля. За те годы, что пробыл хранителем Марки, лейтенантом Юго-востока, хозяином долины Лиддесдейл, Патрик Хепберн приобрел большие средства и большую мощь, и это, только это и видел в нем сейчас очарованный им некогда король, в сердце которого любовь давно и необратимо переплавилась в тяжкую зависть. И Джеймс изнывал в гостях у Дивного графа, не зная, где бы найти в Хепберне уязвимое место, куда бы вбить дымящийся клин своей ревности, в какое Полифемово око – ревности к этой несравненной красоте, к этому обаянию, власти над умами и душами, изяществу в зале и в бою, к этому сатанинскому превосходству белокурого кузена, превосходству во всем, которое вслух он не признал бы даже ценою бессмертия души. И Джеймс позволял себя тешить и развлекать, и с трудом гасил в себе медленное закипание яда, покуда сам дьявол и перемена погоды не подали королю превосходный способ сквитаться, дать понять Хепберну, что тот зашел слишком далеко. На третий день пребывания двора в Хейлсе над замком разверзлись хляби небесные, и травлю лис пришлось отменить. Дождь зарядил до рассвета, в той обычной мерзкой манере шотландского дождя, то начинаясь, то прерываясь, превращая в кашу поля и дороги. После полудня король с отвращением выглянул в окно, произнес:

– Ну, что ж… придется утешиться чем-нибудь на месте. Праздник Дианы завершен, пора привыкать к обычному лету слякотного Приграничья, – и вдруг спросил кузена, – раз уж ты не любитель ристалищ, так, может, покажешь нам что попроще, игру в хендба?

Не было нужды узнавать, кто подал Его величеству эту светлую мысль – после Хейлса король собирался в Хоум-касл, и присутствие при беседе лорда Джорджа разночтений не допускало. Он так и не простил Босуэллу замужества своей племянницы, отданной без его ведома за Гамильтона. Странное выражение появилось на лице Белокурого при этих словах короля. Он, бывало, и впрямь вставал на поле в ба, но только со сворой, в Хермитейдже, и никогда – в Лотиане, и уж тем более, не делал Агнесс свидетельницей своих развлечений.

– Ваши величества желали бы это видеть? – уточнил Хепберн. – Но, смею заметить, это зрелище не для просвещенных умов и, тем паче, не для благородных дам.

Королева промолчала, но король продолжил поддразнивать кузена.

– Да брось, Патрик, мне все уши прожужжали, как искусно ты играешь в ба… что тебе стоит? Доставь мне удовольствие. И потом, это ведь такой превосходный способ для настоящего шотландца свести старые счеты, не доводя до смертоубийства, – и он, не смутясь, перемигнулся с Джорджем Хоумом.

– Это как поглядеть, – усмехнувшись, сказал Хепберн, – за игру бывает по пять-шесть задавленных…

– Тогда не надобно! – вздрогнув, произнесла королева.

Джеймс посмотрел на жену долгим насмешливым взором, объяснил ей, как маленькой девочке:

– Но, Мари, это прелестная народная игра! Как можно править Шотландией, не зная забав и развлечений простолюдинов? Вот увидишь, тебе понравится.

– Я бы не стал пятнать взор моей королевы столь грубым представлением, – еще раз, довольно отчетливо, предупредил Белокурый.

– Заметь, я ведь даже не приказываю… – молвил Джеймс Стюарт, – я прошу. По-родственному.

Несколько мгновений они смотрели друг на друга – король и Белокурый – оба с той странной глубиной взгляда, какая бывает у старых друзей или у кровных врагов, затем обменялись улыбкой.

Собственно, Джеймс всего лишь хотел, чтобы этого черта Босуэлла законным образом искалечили при всем честном народе – в присутствии двора, пред лицом королевы, беременной Агнесс Хепберн и маленького Хэмиша. И заодно – таким образом проучить жену: легко восхищаться рыцарем на ристалище, ты поди восхитись своим героем, умытым в грязи, в драке с простыми рейдерами. Он желал растоптать и унизить, но сделать это с помоста и чужими руками. А если бы даже кузена и убили ненароком – в игре бывает всякое – Джеймс погоревал бы, конечно, но потом так приятно будет утешать вдову. Джордж Хоум глядел на Босуэлла выжидающе, с самой поганой усмешкой на устах. Когда Патрик Хепберн выйдет против Хоумов на поле, пощады не будет. Если Агнесс выкинет от этого зрелища, видит Бог – тогда уже я убью этого подонка Джейми, пусть даже на глазах у королевы…

Босуэлл поклонился и отправился собирать команды.

– Все-таки чувствуется в Хепберне эта четверть низкой крови… – медленно проговорил вслед ему Джеймс. – Истинно благородный человек никогда не вступил бы с готовностью в такие игрища плебса.

Его величество, нарядясь мелкопоместным лордом, случалось, любил бродить среди своих подданных, но никогда не рисковал, чтобы те самые подданные отколотили его.

Королева не возразила, Хантли нахмурился, Флеминг, Хоум и Максвелл охотно согласились с повелителем.

Десять лет прошло с того момента, когда Патрик Болтон развлекал своего графа и его гостей игрой в ба в день присяги в Долине. Теперь сам Босуэлл вышел на поле в старом джеке, в узких штанах для верховой езды, в тех сапогах, что обычно бывали на нем в дорогу или в рейд. Волосы графа заплетены и перевязаны ремешком, чтоб противнику было трудней за них ухватить, кисти обеих рук плотно обмотаны полосками мягкой кожи, чтоб зазря не дробить суставы в сшибке. Ибо что еще настоящая игра в ба, как не честная драка до смерти, без запрещенных приемов? Но если король желал унизить кузена в глазах жены, показав его плебейскую сущность, то ошибся очень глубоко и горько. Потому что поневоле показал Марии Босуэлла именно тем, кто он был – первым среди своей стаи, приграничным волком, мужчиной среди мужчин, грубым, резким, неукротимым, неистово притягательным в своей неодолимой силе – возбуждения и обладания. И это было острое, сильное зрелище. Одна только поза Патрика Хепберна вызывала дрожь в спине у тех, кто в эти минуты наблюдал за ним с крытого помоста у края поля.

Глаза Белокурого были темны от предощущения, полны азартом боя, брови сошлись к переносице в одну линию. От мороси мелкого дождя лицо его влажно блестело. Он не смотрел на короля, стоя в первых рядах своей команды, следя за выбивающим мяч, и правильные черты его, утратившие обаяние внимательного придворного, были хищны, суровы, почти жестоки. По правую руку от графа возвышался Хэмиш-Молот Тернбулл, человечья глыба, бугры мышц и сломанный нос, по левую – Хэмиш МакГиллан, проворный, как черт, и ловкий, как лучший вор Эдинбурга. Вместе они составляли недурную пробивную тройку…

– Господи, я не узнаю Патрика, – пробормотал потрясенный преображением Босуэлла король – Джеймсу никогда не доводилось видеть кузена в деле, ни с боевым мечом в руках, ни в рейде. Турниры, как он теперь понимал, не в счет, и ни за что бы не сознался, что ему вдруг стало страшно.

– Я видел его в бою… – с неохотою произнес лорд Хоум, – там он выглядит похоже. Он теряет облик благородного человека и становится одержим…

Мяч взметнулся ввысь, в водяную пыль, Патрик Хепберн долгим броском взлетел за ним следом, поймал, был сбит с ног, сверху его накрыли тела троих игроков Хоум, затем в свалку ввернулись Молот и МакГиллан, а сверху на них посыпались бойцы обеих команд… и затем король понял, что имел в виду лорд Джордж, когда долгое мгновение спустя из-под этой кучи человеческих тел, расшвыривая нападавших, его кузен появился снова – уже черен от липкой грязи, джек порван, ссадина на скуле… Белокурый был действительно не в себе, его вел инстинкт прирожденного воина – и каждое движение было свирепо, точно, безжалостно, полно животной силы. Он легко раскидал Хоумов, поднырнул скользящим движением под нацеленные руки, перебросил мяч Молоту, грубо сшиб еще двух на своем пути, одному встречному упрямцу сломал руку, принял мяч от Молота, на котором повисли пятеро бойцов соперника… и понесся под одобрительные вопли своих к краю поля, туда, где назначили контрольную линию. Еще бросок, который его милости пришлось совершить кувырком, прижимая к груди маленький цветастый мяч и пропахав собой четыре фута мокрой грязи – а затем «гооооооол!» волной вскипело над полем.

И лютое веселье хендба началось. Не прошло и получаса, как двоих оттащили к кромке луга с разбитыми головами, третьего – с вывихнутой ногой. Огромный ком из человеческих тел – по две дюжины каждой фамилии – катался перед помостом короля, ком, в который то заныривали люди, силясь добраться до мяча в середине, то их выбрасывало оттуда покалеченными, словно некоей потусторонней силой.

Лицо королевы превратилось в маску, она не отрывала от поля глаз:

– Да прекратите же это безобразие, супруг мой, молю вас!

– Сейчас, – отвечал Джеймс хладнокровно, – надо же узнать, чем дело кончится…

Дело кончилось не раньше, как он убедился, что Босуэлла успели несколько раз достать в лицо, особенное удовлетворение он испытал, когда кузен, сбитый наземь, получил ногой в живот, но, к разочарованию короля, вывернулся, повалил противника, попутно с хрустом выдернув тому колено из сустава… Вопли, брань, боевые кличи, мелкая небесная влага витали над полем, накрывали собой игроков. Молот отвлекал сварой пять-шесть нападающих, перекидывал ба своему графу, тот мчался к краю поля до тех пор, пока на нем, как гончие на сохатом, не повисали гроздью Хоумы, и передавал мяч юркому, быстрому МакГиллану, из них самому легкому в теле. Подобным образом за час эта тройка уже заработала семь голов для своей команды. Понятно, что делает граф, было с первого взгляда – и лорд Хоум, совершенно забывшись, орал над ухом у короля, пытаясь помочь своим людям ценными указаниями – но остановить его было невозможно.

– Вот же дьявол! – произнес помимо воли восхищенный король.

Но к исходу часа даже бешеный Босуэлл начал уставать, ибо, казалось, Хоумы перестали бороться за мяч, а, следуя приказам своего лорда, старались сбить с ног его лично, покрепче приложить – и тут уж в дело пошла честная злоба blood feud, нацеленная на то, чтоб многократно покалечить. Выйти из гладиаторского боя он не мог, а король, видно, решил продолжать развлечение вплоть до бойни… и это тянулось бесконечно: отмахиваться от встречных рук, замечать подножки, подныривать под летящий в тебя кулак… несмотря на кожаную обертку, он ощутимо сбил кисти, а последний удар в щиколотку пришелся так жестко, что ему повезет, если дело обойдется вывихом. Игра уже переставала быть игрой, даже жестокой, и неотвратимо перерастала в смертоубийство, на дне которого утопал именно он сам, Белокурый граф Босуэлл. Дыхание со свистом вырывалось сквозь зубы, пот заливал лицо, сердце билось в грудную клетку, словно кузнечный молот…

Стоящая на помосте неподалеку от Их величеств графиня Босуэлл не отрывала глаз от мужа в игре. Она была бледна, как полотно, губы крепко сжаты, руки сложены под грудью, на животе, словно, оберегая во чреве его дитя, она могла оградить мужа от сыплющихся на него ударов.Агнесс плакала, вернее, слезы сами собой катились по замершему лицу. Королева в этот миг позавидовала леди Хепберн – впервые не ее беременности, а тому, что ей-то, по крайней мере, можно прилюдно плакать, выказывать сочувствие… В сердце оскорбленной принцессы Лотарингского дома начинала разгораться ярость Гизов. Ей без намеков был понятен бесчестный ход мужа. Мария не видела за собой вины: ее не привязывало к Патрику Хепберну ровным счетом ничто, кроме безгрешной симпатии, но за эту ее симпатию он сейчас расплачивался, по воле короля участвующий в унизительной для благородного человека кулачной драке и грубо избиваемый на ее глазах. Впервые королева была так зла на своего супруга, что дала волю подлинной натуре, пылкой и гордой.