Текст книги "Белокурый. Король холмов (СИ)"

Автор книги: Илона Якимова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 44 страниц)

85

Он поместил мальчишку в Северной башне, велев кормить и избавить от издевательств, вышутил всю историю перед Болтоном и Бинстоном за ужином в холле, а после они с Хаулеттом провели тягучий осенний вечер за элем и разговором – уже наверху, в покоях лэрда.

Умолкнув на какой-то пустячной фразе, Патрик почти что в дреме глядел в огонь камина, что являлось вторым после чтения его любимым способом думать, и не заметил, что Хей смотрит тем временем на него самого.

Лорд Рональд Хаулетт Хей был довольно-таки странное существо. Полусвященник, полуубийца, человек редкого ума и глубокой, несмотря на все его причуды, души, он не имел ни одной известной Хепберну человеческой привязанности – если не брать в расчет самого Белокурого. Но и ту привязанность он выказывал ровно, как и пятнадцать лет назад – без малейшего подобострастия, без поблажек и без пощады. Невысокого роста, изящного сложения, Хей был, тем не менее, полон такой лютой и злобной силы, что выстоять против него в схватке могли немногие более тяжелые бойцы. От него шарахались мелкие птицы, его обожали хищные. За спиной у Хаулетта шептались, что он – человек-сова, чего Рональд не отрицал. Он носил самый простой – один и тот же вот уже несколько лет – коричневый джек и потертый плащ так, что его урожденное, хотя и нищее лордство неоспоримо проступало в каждом движении, в каждом жесте. Он до сей поры был все тот же Хей из Совиной лощины, и по-прежнему в любом яблочном саду ему было естественней взять свое, чем задуматься, как объяснить это право. Голова его была складом латинской схоластики, превосходного греческого, недурного французского, сардонического чувства юмора и весьма мрачной житейской мудрости. Каждой весной он возвращался в Хаулетт-холлоу к могиле матери, но часовня там по-прежнему лежала в руинах. И ни жены, ни законного ребенка, ни даже слуха о бастарде… Едва ли не кровный побратим Белокурого, любимый собеседник и заветный клинок – вот что такое был Рональд Хаулетт Хей, когда в тишине внезапно прозвучал его, обращенный к графу, вопрос:

– Давно ли Тюдор платит тебе? Должно быть, не первый год?

– Рональд… – только и сказал Белокурый.

Хаулетт, лениво вытянувший ноги к огню, в молчании смотрел на него своим излюбленным взором – золотое стекло глаз, в котором мелькали искорки смеха. Но Босуэллу было не до веселья. Внезапно он без приятности ощутил, что готов заколоть Рональда Хея на месте, если необходимо. Какая-то нить внутри, из главных, оборвалась стремительно и почти безболезненно – и быстрота, с какой пришло это решение, удивила его самого.

– С чего ты взял? – медленно спросил граф.

– Патрик, если я не прав…

– Если ты не прав, то такие шутки стоят не менее пинты крови.

– А если прав?

– Жизни, друг мой. Ну, и что ты предпочтешь?

Превосходный диалог, если учесть, что говоришь с человеком, который неоднократно спасал тебе эту самую жизнь в драке. Они не мерились с Рональдом подвигами и не считались ранениями, но оба уже несколько раз оказывали друг другу подобную услугу. Хей совершенно спокойно выдержал ответный непроницаемый взгляд своего графа. И равнодушно промолчал – угрозы Хаулетта не трогали никогда.

– Что ты знаешь? – задал Босуэлл вопрос, ибо терпение первым лопнуло у него, пренебрегая, что тем самым уже выдал себя.

Рональд заново плеснул эля себе в кружку и отвечал, как о не самом важном:

– Я знаю только то, что и остальные – ты был в длительной отлучке до того, как уехал с королем во Францию. Врали разное, но, думаю, именно в тот момент ты прибился к Тюдору. Я первый раз засомневался, когда ты отдал Дакру Роджера Грэма и его ребят – вместо того, чтоб повесить…и ведь это ты остановил Злобного Уота от того, чтобы вчистую разорить окрестности Алнуика, не так ли?

Патрик помолчал, потом подтвердил задумчиво:

– Ты умен, а и я забыл об этом, считая тебя частью себя самого…

– Об этом никогда не следует забывать, – спокойно отвечал Рональд. – Ты носишь нож под одеждой на теле, потому что ожидаешь другого ножа, но тебя не заботит, что могут подумать люди… это дурная привычка.

Белокурый смотрел долгим взглядом на своего капитана и друга и молчал. Одно из самых скверных мгновений в жизни, ей-богу. По сути, у Рональда есть его признание, но хватит и одних только подозрений. Когда Хей донесет королю, признание и подозрения окупятся сторицей. Рон имел шестую часть добычи с каждого рейда и стал на службе у него зажиточным человеком, но что значит зажиточность! Он мог бы сделаться лордом Хаулеттом не только на словах, получить позволение короля и восстановить древний род своей матери, приняв ее имя и титул…

Хаулетты из Совиной лощины могли бы вернуться к жизни через него! И вот все, это все в ближайшей, неоспоримой, соблазнительной возможности лежало на весах против одной только жизни – Патрика Хепберна, графа Босуэлла.

Белокурый молчал и чувствовал с каждым мгновеньем, как тишина между ними начинает звенеть все больше. Мараться кровью Рональда он не хотел, выпустить из Караульни и убить чужими руками ему тоже претило, оставить в живых Хея не мог, а при одной мысли о годах или даже днях в тюрьме в ожидании казни тошнотворный клубок подступал к горлу, и графа, неустрашимого графа Босуэлла начинало потряхивать от липкого нутряного страха. Рональд прав, в голенище сапога у него и сейчас был заправлен хантлейский скин-ду, а Хей не вооружен и поясным кинжалом – он снял его внизу, в зале, за ужином… Бог свидетель, Белокурый не хотел делать этого, но Хей не оставил ему выбора.

Рональд Хей тем временем, не шевелясь и не меняя позы, с глубоким сарказмом следил за цепочкой эмоций, проходящих в глазах старинного друга.

– От Эллиота уже прилетело бы, – сказал он наконец.

– Что? – граф был сбит с толку и с мысли.

– Я говорю, не нужно быть Эллиотом, чтобы не промахнуться – с такого-то расстояния. Видишь ли, я знаю, где ты носишь нож, а жжение в кончиках пальцев твоей правой ощущается прямо отсюда…

Убить человека, который спокойно этого ждет, намного трудней, чем врага в бою. И почти невозможно, если он твой близкий друг и наперсник. Внезапно Патрик уловил в лице Хаулетта слишком знакомое выражение, какое у того появлялось в драке в моменты самые безысходные – этот твиддейлский бес просто играл со смертью, наслаждаясь представлением от души, только смертью его в данную минуту был он, Патрик Хепберн.

Это образумило. Частые удары крови в висках замедляли свой ход.

– Тварь глумливая, – сказал он Рональду, – не выучил еще, что так шутить с Хепбернами не к месту? Еще минута, и МакГиллан отмывал бы твою кровь с моих сапог…

Хей только осклабился.

Босуэлл выдохнул, помотал головой, вытянул скин-ду из голенища и бросил на стол, подальше от искушения. Рональд протянул ему кружку с элем. Отпив несколько глотков, утерев рот, граф посмотрел на своего капитана уже с обычной иронией:

– Считаешь, я неправ?

Не вполне понятно было, к чему относился этот вопрос: к факту его собственной измены или к тому, что он пощадил Хея. Судя по тону, Босуэлл не искал одобрения, ему было всего лишь любопытно.

– Само собой, я считаю, что ты неправ, – кивнул Рон, но продолжил свою мысль в несколько неожиданном направлении. – Ты ждешь слишком долго. Я бы уже убил Стюарта и ушел через границу к Генриху.

Патрик пожал плечами:

– Мало убить, вопрос – для кого. Арран на троне мне понравится еще меньше, чем кузен Джейми. На кой-черт мне король в вечных нервических припадках и неспособный даже прямо взглянуть в глаза? Вот если б у Джеймса был наследник… тогда имело бы смысл убрать короля, чтоб за малолетством принца быть в силе.

– Подобно Ангусу.

– Подобно кому угодно.

– Подлинного изменника, Босуэлл, из тебя не получится. Вот ты наговорил сейчас на повешение, оскопление, потрошение и четвертование последовательно. Удивительно, как это Брихин взрастил тебя таким доверчивым.

– Во-первых, ты никуда не понесешь это, Рон, – теперь Патрик говорил уже с полной уверенностью. – Дальше порога этой комнаты, во всяком случае, унести не удастся. Во-вторых, чтобы обвинить и казнить меня, меня нужно взять, а я не намерен покидать Долину. Ну, а здесь-то я сам себе король и слуга.

– Придется – и покинешь. Слишком много колокольчиков у тебя на шее, как у призового бычка – и шериф, и лорд-адмирал, и констебль. Потянут за какой-нибудь язычок, и пиши пропало.

– Забавно, но Брихин мне то же сказал еще пять лет назад – либо плаха в столице, либо убьют в Лиддесдейле…

– Я – не Брихин, лишен его изворотливости и предвидения, и скажу тебе просто – в Лиддесдейле тебя не убьют. А что, – глаза Хаулетта блеснули, – ты и впрямь не выпустил бы меня из Караульни, а, Патрик?

– Ну, – на лице Белокурого мелькнуло выражение не самое приятное, глаза его потемнели до грозового оттенка, – прости, Рон, но если бы дело дошло до этого… третий раз в тюрьму я не пойду, чего бы мне это не стоило. Выпустил бы, – сознался он неохотно, – но сразу стало б понятно, откуда донос. Далеко не ушел бы…

Рональд расхохотался:

– То есть, ты все-таки веришь мне! Ты поверил мне, как мальчишка, Босуэлл, а это вторая опасная привычка – верить людям.

– Знаю, – отвечал тот. – Но если ты не вполне забыл курс античной истории – предают всех, кого позже, кого раньше… я подумал было, что и тебя можно купить. На остаток земель Совиной лощины, к примеру, за верный донос король бы не поскупился.

– Ну, наверное. Хотя… стал бы король огорчать отъемом владений своего любимчика Гордона Хантли, чтоб возвеличить какого-то Хаулетта Хея?

– Чтоб уничтожить какого-то Босуэлла? Стал бы. Смолоду-то был не подарок, а теперь он очень крепко берет за горло тех, кто набирает вес больше положенного, и до кости потом обжирает. Аргайл, Скипнесс, Атолл, Гленкэрн… да хоть бы и те же Дугласы! И в каждом, в каждом ищет приспешника Ангуса, чтоб верней уничтожить.

– И поднимает себе в ближние из низкородных. Да, я слыхал. Что до Совиной лощины, так она стояла тридцать лет без меня, простоит и еще, сколько я пожелаю. Возможно, то, что король не сделает для меня сейчас, когда-нибудь сможешь сделать ты.

– Милорд Хаулетт!

– Милорд Босуэлл, – стук бокалов поставил точку в том разговоре.

86

Камберленд внес деньги, конечно же.

А Босуэлл в ответ предложил тому повысить что-то одно – либо плату за ему услуги, либо ущерб на границе.

– Да это вообще никуда не годится! – рявкнул Генрих Тюдор, когда хранитель Западной марки хмуро изложил ему условия, ходатайствуя в пользу Босуэлла, хотя и испытывая крайнее отвращение к последнему. – Кто-нибудь вообще может одернуть этого паршивца? Не думал, что ты окажешься таким слюнтяем, Генри!

В глазах Клиффорда горела ненависть столь жаркая, что ею можно было бы воспламенить все сигнальные огни шотландского Приграничья.

– Одернуть Босуэлла можно только одним способом, Ваше величество – убить, – молвил Джордж Дуглас.

– Вот и занялись бы этим, Питтендрейк, вместо того, чтоб протирать штаны за моим столом! – прямо отвечал король. – Но не много-то у вас прыти, как я погляжу… одно только предложение проваливать домой подобру-поздорову приводит к тому, что вы уже полгода хвораете неизвестными болезнями!

– Не могу поверить, что вы желаете мне столь же скорой и немедленной смерти, Ваше величество, как та, что постигла мою сестру. А ничего иного и не ждет нас на родине, пока Джеймс Стюарт не соблаговолит прислушаться к вашим мудрым советам.

Вначале из пятерых сильных осталось трое: Килспинди Серая сталь отошел в мир иной, оставив по себе не слишком безутешную вдову, но вскоре в Лондон прибыли младший сын Дженет Лайон, Джон, и его кузен, сын Серой стали.

– Мой брат был Босуэллу приятелем в Лондоне, Ваше величество, – без уверенности молвил Эдуард Сеймур, граф Хартфорд. – Хотя я бы не стал доверять такое важное дело, как связь с шотландским наемником, моему брату.

По приказу короля он написал Босуэллу, но, помня привычки последнего, и не ожидал ответа, в глубине души согласный с Питтендрейком. Однако ответ пришел быстрей, чем того не ожидал Хартфорд. Ни адресата на пакете, ни имени под текстом. Красивый, тонкий, каллиграфический почерк. А, судя по содержанию, послание вообще могло быть адресовано кому угодно…

'Дорогой Нед! Душевно рад, что вы сохранили воспоминания о нашем давнем знакомстве, и готов дать вам любые сведения по поводу указанного досадного недоразумения.

Милорд Клиффорд – человек новый в наших краях и, несмотря на личную доблесть и военный опыт, лишен понимания отдельных тонкостей дела, которые, в свою очередь, я вменил себе в обязанность ему прояснить, как добрый слуга нашего короля. Думаю, мы с графом Камберлендом поняли друг друга в достаточной степени. Не имея намерения вызвать неудовольствие Его величества, должен сообщить также, что барон Дакр куда лучше был пригоден для исполнения этой службы.

Передайте мой сердечный привет брату.

Искренне ваш сосед и друг'.

Шотландия, Эдинбург и Лиддесдейл, ноябрь 1537

– Они все пишут ему. Или берут деньги. Они все улыбаются мне в лицо, а за спиной держат руку моего проклятого дядюшки.

Хей был прав: Босуэлл вынужденно вернулся в Эдинбург по должности констебля столицы и лорда-адмирала королевства и пожалел о том на другой же день. Потому что мнительность и меланхолия Его величества по осени и весне принимали полный вид мании. Гамильтон Финнарт прямо говорил ему, что король болен. Но до того вечера Босуэлл не подозревал, насколько.

Они беседовали вдвоем в личном кабинете Джеймса Стюарта, том самом, откуда дважды Белокурого выводили в заключение, и сейчас здесь было натоплено, почти душно, в камине потрескивала крошащаяся головня – кусок древесного комля, на столе, среди пятен вина и жира, располагались остатки позднего королевского ужина, и пил король значительно чаще, чем следовало для умиротворения духа. Новый виночерпий, юный красавчик Оливер Синклер Питкерн уже за поздним часом дремал, сидя на сундуке с бельем, привалясь кудрявой головой к дверной притолоке у входа в покои, и Хепберн подливал королю своей рукой, повинуясь каждому следующему кивку.

– Все они, – убежденно повторил Джеймс с упорством одержимого, а затем водянистые голубые глаза короля впились Хепберну в лицо. – Вот разве что ты, кузен, мне верен, если не передумал… не передумал?

– Нет, сир, – невозмутимо отвечал тот.

Своевременный вопрос, право слово. За те восемь лет, что правил единолично, Джеймс Стюарт сделал все, чтоб оттолкнуть от себя большинство шотландской знати: сперва он занялся ограничением их свобод, затем – приближением к себе низкородных, вот вроде того же Питкерна, наслаждаясь титулом «короля бедняков», а сейчас, с присущей ему сентиментальностью и памятью, короткой на собственные подлости, вздумал рыдать в плечо человеку, который имел не один повод желать королю неприятностей. Трезвым он вел бы себя по другому… и изучение лица приграничного кузена привело короля только к одному выводу:

– Тогда пей!

Босуэлл, поморщась, выпил и произнес:

– Я глубоко скорблю, сир, что Господь взял нашу королеву, но вам следует как можно скорее жениться вторично.

Бес в то мгновенье сидел у него на кончике языка, и он сам не мог бы поклясться, что сказал это из сострадания.

– Да? – огрызнулся Джеймс. – А то мне без тебя не известно! Но на ком? Я писал Франциску насчет его второй дочери, так он прямо отвечал, что не желает потерять и вторую… а более во Франции нет дамы, равной мне по положению, и вдобавок с достаточным количеством денег… и что с этим делать?

– Ждать, – отвечал Белокурый прежде, чем понял, что говорит с точной интонацией Джона Брихина. – Бог обычно устраивает человеческую судьбу наилучшим образом, даже если нам это поначалу невдомек.

Думал он сей момент о двух Хепбернах, в прошлом уже согревавших постель королев, а король – о том, что у него, в отличие от собеседника, законного наследника нет.

– Что-то мою судьбу он пока что устроил не лучшим образом, – брезгливо отвечал Джеймс Стюарт и качнул бокалом, требуя новой порции, – что за страшная участь быть королем в Шотландии… мало того, что я не могу верить никому из вас, так и с женщинами не везет!

Утверждение более чем сомнительное, если судить по количеству любовниц и бастардов Его величества.

– Пей!

И Хепберн выпил, и вновь налил королю. Его утомлял этот диалог – кузен Джейми надирался стремительнейшим образом, а во хмелю имел обыкновение впадать в нервическую тоску, что никак не веселило его собутыльников. Первым сбежал предусмотрительный Малкольм Флеминг, за ним удалились Огилви и Грей, Сомервилла и Хантли король, осердясь, отослал сам, но Хепберну уйти не позволил. Граф с огромным удовольствием покинул бы столь знаменательный для него кабинет, но Джеймс все говорил и говорил… В свои сильные, счастливые дни кузен Джейми был безжалостным властелином, в слабые – горьким меланхоликом, граф и сам не знал, какое именно лицо короля и раздражает его больше, и сулит больше опасности. Он очнулся от размышлений под пристальным взглядом умолкшего было Джеймса Стюарта, и затем король спросил его:

– Считаешь часы до возврата в свой проклятый Хермитейдж? Я долго теперь не увижу тебя?

– Сир, с вами неотлучно Кассилис, Гленкэрн, Флеминг и Сомервилл, и Хантли, и вот этот вот, Питкерн… зачем вам понадобился я? Мое место на границе.

– Знал бы ты, какая это сердечная мука – никому не верить, Патрик. Несмотря на все твое нутряное дрянцо, на лживость твою, кузен, – глаза короля вдруг блеснули почти трезвым умом, – я ведь люблю тебя, подлеца!

Джеймс поднялся из кресла, обогнул стол, зашел со спины к Босуэллу, который, не меняя позы, внутренне напрягся… но тому вздумалось только обниматься в пьяном братании. Его величество повис на плечах у сидящего Хепберна и, дыша ему в лицо кислым винным перегаром, молвил:

– И ты прав, конечно, уж ты-то в этом толк знаешь! Мне нужна новая женщина в постель, крепкая баба, которая родит мне принцев… взамен своей дочери, знаешь, кого предложил мне Франциск? – он захихикал. – Мою бывшую невесту, эту телочку де Гиз!

– Герцогиню Лонгвиль? – удивился Босуэлл. – Она же замужем!

– Овдовела, – пояснил король, все еще тяжело опирающийся на кузена. – И сына второго потеряла тоже… но это все ерунда. Главное, она рожает мальчишек! А только этого мне и надобно. Это – и приданое, как для дочери короля, так сказал Франциск… – и уточнил вдруг. – Она ведь тебе отказала, Патрик?

Босуэлл не сразу понял, что речь идет все о том же давнишнем споре между ним и королем, о пари на благосклонность Марии.

– Отказала, – подтвердил граф все еще висящему на нем королю, не уточняя, что он, собственно, ни на что и не спрашивал позволения герцогини Лонгвиль.

Эти липкие объятия претили ему до тошноты, но он не пошевелился.

– Видишь, как все отлично складывается, – подвел итог кузен Джейми, – а иначе, – прошептал он, прижимаясь щекой к щеке Белокурого, – мне бы пришлось казнить тебя прежде, чем жениться на ней… а что делать? Больше-то все равно не на ком. Конечно, если она согласится – потому что мой чертов дядя и тут пытается перейти мне дорожку! Налей!

87

– Питкерна разбудите! – сквозь зубы процедил граф, припоминая, как король сам подталкивал его соблазнить бывшую невесту.

– Налей, говорю, вот упрямец!

Удивительно, как к самому безобидному времяпрепровождению Джеймс умел примешивать сладковатый запах крови. Он вернулся на свое место, в кресло напротив Босуэлла, Патрик хмуро накренил кувшин над чеканной чашей, но в обоих кузенах было уже достаточно хмеля для того, чтобы любая нелепость переставала казаться случайной. Король резко отдернул руку, край кубка скользнул в сторону, вино пролилось на стол, густо выкрашивая багровым пятном льняную скатерть, едва не замарав Джеймса Стюарта. Несколько мгновений оба смотрели на зримый знак судьбы, разделивший их…

Король задал закономерный вопрос:

– Ты, Босуэлл, пьян?

– Питкерна разбудите, я не виночерпий, – повторил раздраженно граф.

– Ты вообще никто, – вежливо отвечал король. – Ты – создание моего привязчивого сердца и моей доброй воли к тебе. И странно, что ты возомнил о себе нечто иное, Хепберн.

Босуэлл побледнел, глаза его приобрели серый оттенок приближающегося шторма. И промолчал – два с половиной года в тюрьме только дурака не выучат выдержке. Король глядел сквозь него пустым взором пьяницы, но слова легко вываливались из кривящегося рта. Воистину, как говорят в Спорных землях, когда петух пьян, он забывает о ястребе…

– Ты и твой дед – что вы были такое, пока Стюарты не даровали вам милостей сверх возможного? Пока родство с королями не вскружило вам голову? Одна только ярость – вот чем вы славились от века, ярость и дерзость, и ничто иное. Львы в гербе? Да какое там, вы – псы, лютые псы короны, пока лупцуешь, только и здоровеете, только служите злей. Вот и теперь: все, что есть ты – это я. Все, что у тебя есть, и все, что ты собой представляешь…

Он был не настолько пьян, мог бы поклясться Патрик, чтоб не понимать, что несет. Нет, этот коронованный подонок прекрасно помнил, как согнул его однажды, и наслаждался его молчаньем теперь. «У меня нет хозяина! – звучало тем временем в голове графа. – У тебя есть хозяин…». Да, есть, дядя был прав тогда. Кровь кинулась в лицо Босуэллу, но он все молчал и смотрел в стол, на темно-красное пятно, расползшееся на лилейной белизны искусно вышитом льне…

– Чему ты противишься? – продолжал король, злорадно следя за тенью затаенного гнева в чертах собеседника. – Почему тебя так удручает быть моей собственностью? Что в этом дурного – стать моим целиком и полностью, до последнего вздоха? Ведь служат мне честно хотя бы Флеминг и Хантли. Но нет, ты дерзок, ты омерзительно дерзок, как все в вашей подлой породе! Собственно, вынуть тебе кишки следовало пусть даже в Париже… за твой поганый раздвоенный язык, Босуэлл, и за эту похотливую шлюху… сам не знаю, почему пощадил тебя тогда…

Они оба прекрасно знали, почему, но Стюарт, в отличие от Хепберна, никогда бы не произнес это вслух. Однако то обвинение, брошенное ему Патриком, бесстыдное и безжалостное, всплывая в памяти, стрекалом язвило сердце короля. Джеймс рассуждал точно и емко, и только чуть замедленная речь выдавала – король уже предельно глубоко во хмелю:

– Но что с того… даже если ты прав? Разве это помешает мне осуществить правосудие? Однажды настанет день, когда ты выдашь себя, когда окончательно запутаешься во лжи, и тогда берегись! Я не возьму с тебя третьего оммажа, мой милый, уж будь уверен…налей! И выпей со мной за это!

Осторожно и очень медленно, слишком медленно для внутреннего спокойствия, Босуэлл, накренив кувшин, наполнил чарку короля, затем свою, но король выпил первым, не дожидаясь сотрапезника. На горле дергался кадык, покуда вино с шумом вливалось в глотку, но с последним глотком глаза короля помутнели. Джеймс Стюарт попытался встать на ноги, рухнул обратно в кресло, голова его упала вперед на стол – и на руки, длинные пряди слипшихся волос, разметавшись, открыли шею – и затылок спящего короля бушующему пламени во взоре Патрика Хепберна.

Кубок графа остался стоять нетронутым.

В покоях повисла мертвая тишина.

Только слабые звуки едва нарушали ее – сонное, безмятежное посапывание мальчишки Питкерна, прерывистое, беспокойное дыхание короля, долгий свистящий выдох Белокурого… и так мало нужно было сделать, чтобы из троих в этой комнате по крайней мере один захлебнулся воздухом. Босуэлл бесшумно поднялся с лавки, крадучись обошел стол и теперь стоял над Джеймсом Стюартом, разглядывая его самым внимательным образом – словно бы видел впервые.

Вот она, эта чарующая точка, углубление в самом верху шеи, словно созданное для смертельной раны. Жажда крови – безумие, болезнь сродни пьянству, если уже отведал, то станешь стремиться снова и снова. Как там сказал Рон? Жжение в кончиках пальцев правой? Не жжение – сатанинский, лютый огонь. Никто не приходит во внутренние покои короля вооруженным, но никто и не знал, что у Босуэлла почти всегда при себе нож. Скин-ду в голенище сапога был слишком короток, чтобы обезглавить, но если вогнать клинок во впадину под затылком, ломая сочленение позвонков… да, одним ударом он может сейчас изменить престолонаследие Шотландии. Почти любовно лэрд Лиддесдейл рассматривал сейчас коронованного кузена.

Дьяволы рвали его душу в клочья и тысячи видений смущали внутренний взор. Рыжая, жирная харя Генриха Тюдора, нервический тик в лице молодого графа Аррана… кого из них ты предпочтешь нас собой властелином, а, Патрик Хепберн? Никого, никого, в том-то и разгадка. Кто следующий скажет тебе: «ты вообще никто» – кому ты, властелин нынешнего мгновения, даруешь ударом кинжала эту скользкую власть? И как прекрасно в зеркальной симметрии ляжет на белую скатерть рядом с винным пятном пятно настоящей человеческой крови, крови урожденного королевского Стюарта…

Он поставил ногу на лавку возле кресла кузена, оперся рукой о колено, нож в сапоге жег ему голень, словно живые уголья. И затаил дыхание, не шевелясь, когда Джеймс вдруг пьяно мотнул по столешнице головой, словно предлагая себя удобнее под клинок. Он был жалок, мерзок – и очень опасен – этот король и кузен, он был слаб, спящий и беззащитный, безоружный, но это ведь не остановит подлинного приграничного волка… не остановило бы ни Грешника Уота, ни Данда Керра, ни Джона Скупца Джонстона, ни, уж конечно, Полурылка Армстронга. Это не остановило его собственного деда.

Одна за другой перед глазами неслись картины, полные самой острой подлинности, ощутимой действительности. Нож, с хрустом вогнанный под затылок… кровь на белом полотне, или это вино?.. тишина, разлитая в воздухе, теперь уже смертная тишина… обмен шуточками с ничего не заподозрившими стражниками снаружи… его рука, с печаткой Босуэллов, но без следа крови, принимающая поводья коня от кинсмена… ночь в бешеной скачке по дороге к границе, за Чевиоты… если не возьмут, то да, но… к чему он живым Аррану? И долгие годы в изгнании, если удастся уйти к Тюдору, чтобы стать никем, вроде Ангуса, не приобретя от этого убийства никакой для себя выгоды при наследнике убитого. «Ты вообще никто»… а чем он лучше сейчас, если завтра кузен отправит его на плаху? И правая рука Патрика Хепберна уверенно и неторопливо скользнула с колена за голенище сапога…

Как бы то ни было, он упустил момент. В передних покоях, за дверью, послышался шум шагов, лязг металла, сменялся караул, и голос дежурного, Роберта Максвелла, отдающего команды, звучал глухо, как бы сквозь плотное сукно… Король внезапно пробудился, поднял голову, открыл пьяные глаза, затем глубокий ужас отразился на лице его при виде возвышающегося над ним кузена – и Джеймс вжался в высокую спинку кресла:

– Ты… что ты, Босуэлл⁈

Жаркая ненависть уже догорала в синих глазах, на одно мгновение король Шотландии увидал вблизи свою смерть.

– Прикажете позвать грумов, Ваше величество, чтобы они проводили вас ко сну? – церемонно и холодно осведомился лорд-адмирал.

Джеймс ослабело кивнул, не в силах молвить ни слова.

Проходя к дверям, прочь из кабинета, Хепберн, вымещая собственную досаду, пнул сапогом дремлющего Питкерна так, что тот слетел с сундука ему под ноги.

– Живо, – сказал он осоловевшему юноше, – грумов и джентльменов спальни! Его величество желает опочивать.

– Но, милорд! – возмутился грубостью Питкерн, привыкший к нежному обращению со стороны короля.

– Ваша милость, – резко поправил его Патрик, – и лорд-адмирал, штанов не подаю.

И вышел вон, не обращая внимания на возмущение виночерпия, и тем же вечером спешно покинул Эдинбург. Он направился в Долину и бежал от собственных дьяволов, и от того, что так и не стал убийцей. Судьба его не минует, ибо Хепберны и Стюарты – эта связь не первый век на крови, но он останется в Долине до тех пор, пока фортуна сама не вытащит его за волосы, словно Ахилла, туда, на север, туда, в столицу, туда, где он обретет свой рок.

– Ну? – спросил его лорд Рональд, с дозорным отрядом из Хермитейджа встретивший своего графа неподалеку от Джедбурга.

– Далеко мне до деда, – процедил тот сквозь зубы в ответ, пришпоривая коня.

Вскоре родные очертания трясин и топей заполонили взор Белокурого. Лиддел был уже студеным до дрожи, и в темной воде, словно осколки льдинок, касались коленей всадника быстрые ладони русалок. Когда-то, в давно минувшем детстве, он хотел жениться на одной из них, чтоб она пела песни, сидя на прибрежном камне… но мальчик, любивший старые легенды, вырос и отдал себя разбою и распутству полней, чем любой, небесной или земной, любви.

– Рон, – окликнул граф Хея, – флягу!

– А ты прикончил свою? – отозвался тот, перебросив требуемое. – Ночь сегодня промозглая, а до очага далеко – не торопился б ты так…

Не ответив, Белокурый вытащил зубами пробку, в два глотка нутро обожгло лучшее хантлейское виски, подарок Джорджа на прощанье… он пьянел, желая забыть свою позорную мягкотелость, как король пил для того, чтобы забыть одиночество. Фыркнул и всхрапнул осаженный жеребец, которому загубник впился в нежный рот – всадник спешился, кинул поводья Хэмишу МакГиллану, рванул у горла плащ и, скользя по липкой грязи берега, пошел к самой воде…