Текст книги "Белокурый. Король холмов (СИ)"
Автор книги: Илона Якимова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 42 (всего у книги 44 страниц)
113
Шотландия, Ист-Лотиан, октябрь 1542
Когда рыбачья лодка подошла к отмели вблизи устья Тайна, Патрик прыгнул за борт, несмотря на предостерегающий вопль слуги, по колено в ледяной воде побрел по мелководью к берегу, и там, не чуя ни тела, ни души от великой усталости, лег на острую мелкую гальку. Вечерело. Над ним медленно гас сентябрьский закат, и кровь солнца стекала с небес, капала за горизонт. Продрогший, истерзанный долгим перегоном, безгранично счастливый, он лежал навзничь, смотрел в небо, искал Бога, будучи уверен, что и Всевышний в эту блаженную минуту наблюдает за ним. Не пытался обернуться и взглянуть на землю, к которой так страстно стремился, ибо знал – разорвется сердце, потому что вид холмов, и сиренево-серая дымка, и запах осени в палой листве… это была Шотландия. Не пытался обернуться, знал – в ближней лощине его наверняка ожидает старый МакГиллан с лошадьми, чтобы сопроводить своего господина в Хейлс, а сейчас среди сумерек он пройдет тропами, знакомыми с юности, и вереск будет путаться в ногах, точно ласкаясь… Он дома. И больше ни одному королю мира не позволит безнаказанно отнять у него Шотландию. Никому, никогда. Впрочем, когда бы не разлука, он не узнал бы к ней такой алчной любви…
– Ваша милость… – Том Тетива, по пояс мокрый, сиганувший в воду вслед за графом, с беспокойством заглядывал ему в лицо, наклонясь над лежащим лэрдом. – Вы благополучны?
Вокруг него уже собралась вся малая свора, проведшая с Белокурым два года изгнания, и родные эти рожи, которые куда привычней были ему уже в жаркой влаге Венеции или в пивных склоках Берна, вдруг показались настолько неуместными на отмели Тайна, на фоне угасающего неба над Шотландией… что Патрик Хепберн расхохотался в голос, протянул обе руки своим, и те поставили лэрда на ноги.
– Более чем, старина, – сказал он, опершись Тому на плечи, – пошли, ребятки.
Он был дома, вне закона на своей земле, под угрозой казни за измену, без прав и денег, без людей и власти, в чужом тартане и в костюме с чужого плеча, но какое это имело значение… он ощущал себя так, словно время, остановившееся два года назад и замершее в бессмысленности, влилось в жилы свежей кровью, горячим теплом, хмелем жизни и мелкими льдинками близкой гибели. Это пьянило крепче виски, слаще женщины. Едва Джеймс узнает, что он вернулся – и начнется потеха…
Ватага оборванцев пересекла отмель, вскарабкалась на берег, пропала в холмах.
Привал сделали до Трапрейна.
Босуэлл сидел на сухой кочке, завернувшись в подмокший плед, Бернс был выслан к Хейлсу, оповестить, навести мосты.
– Ваша милость, лэрд, дозвольте мне, а? – долговязый, светловолосый Том Тетива, переминаясь с ноги на ногу, стоял перед графом с просительным выражением лица. – А то, кто его знает, что там на уме у гарнизона.
– Да ни к чему, Том, еще успеешь, – Молот и Щеколда подскочили с земли на мягкий стук копыт лошадей, ведомых шагом, граф не обернулся. – Вот МакГиллан и знает.
В глазах у Йана МакГиллана стояли слезы. Босуэлл ничего не сказал, только похлопал того по плечу. Горец пришел с двумя галлоуэями, суточным запасом провизии, парой пистолей и клинком. Великолепный арсенал, чтоб завоевать замок своих отцов одним махом. Разожгли огонь, грелись, разговаривали, пили до темноты… виски! Господи ты Боже мой, никогда б не подумал, что так соскучился по этому вкусу, словно по молоку кормилицы. Глаза Босуэлла в сумерках тоже подозрительно разъедало не только от дыма. Дела обстояли проще, чем он полагал, а, впрочем, Джон Хепберн писал о том же самом: гарнизон в Хейлсе был прежний, родной, а вот коменданта король поставил своего, и своих людей присылал для сбора налогов. Люди Стюарта побывали на Михайлов день, вымели все, что можно, из кладовых, однако до весны уже не появятся.
– Дыра в спорране – не дыра в голове, – пожал плечами Белокурый. – Справимся. Главное, чтоб языки за зубами держали.
К Хейлсу подошел ночью, с воды, на лодке, спрыгнул на берег у Восточной башни, едва не оступившись на мокрых камнях, нашарил задвижку на двери… постучал, перекинулся парой слов, когда открылась черная щель, проскользнул внутрь. В течение часа все было кончено в спящем замке – немногие люди короля Джеймса обезоружены, связаны, обошлись без единой капли крови.
– Что с ними, ваша милость? – осведомился управляющий Роберт Бэлфур.
Толстяк лучился счастьем при мысли, что Хейлс вернулся в руки подлинного господина.
– А в башню их, там, под голубятню, кормите изредка, пусть покукуют пока… и чтобы никаких разговоров, Роберт, никаких слухов, понятно? Жить как жили, ничего не произошло.
Бэлфур, усмехаясь, послал девушек прибраться в покоях его милости, пока парни тащили вниз, в холодную, из тех же покоев коменданта короля, взятого с постели в одном исподнем.
Ничего не случилось, как же!
Шотландия, Ист-Лотиан, Хейлс, ноябрь 1542
Те планы, что строил он в Венеции, на постоялом дворе наискосок от Санта-Мария-Матер-Домини, а после – приходя в себя после отравы в доме Аретино – где они? Вернувшийся на родину, расчетливый и уравновешенный, полный огня под покровом сдержанности, что он был принужден делать? Снова ждать, снова залечь в своем логове. Всякий день вносил новую смуту в людей и обстоятельства вокруг. Войну нельзя оттянуть, а потому придется в нее вступить – и добить вместе с победителем того, кто проиграет. Штандарт восстания, если Джеймс не простит его, легче поднять на поле боя, над телами павших.
И две недели спустя возвращения граф Босуэлл в Хейлсе созывал своих на войну. Мрачной строгости всеобщего ополчения не наблюдалось, скорей, происходила привычная для этих камней и стен горячая и злая кутерьма предстоящего набега. Два года пустовавший Хейлс ожил и дышал полной грудью – еще до заката, когда все эти парни уйдут за своей судьбой, ему предстоит снова погрузиться во мрак безлюдия и молчанья.А покамест котел кипел, паром срывало крышку.
Патрик бродил среди своих, обнимался с ребятками, часть из которых были его детской свитой сорванцов в Сент-Эндрюсе, протягивал руку для лобзания мальчишкам, явившимся вместе с отцами, целовал девиц, провожающих женихов, принимал от стариков побасенки и благословения. Затем по двору от края до края шевельнулся, вздохнул и возрос крик, перекипевший под конец вовсе в свирепый боевой клич:
– Босуэлл, хей-хо, Босуэлл! Хепберн и святой Андрей! Идем навстречу! Босуэлл идет!
Патрик, сидящий на ступенях лестницы, ведущей в часовню замка, поднял руку, и тотчас все смолкло.
– Я провожаю вас туда, откуда вернутся не все, парни. Наш король снова повздорил с сассенахами, а кровь проливать нам. По мне, сгинули бы они все разом, чертовы южане, но святой Андрей покамест никак не договорится об этом со святым Георгием…
Рейдеров прошибло хохотком.
– По закону я не могу приказывать вам, ребята – вы знаете, почему. Потому что Джеймс Стюарт возлюбил гордыню превыше чести, и больше не считает меня ни графом, ни бароном… И этим землям я уже не хозяин, и вам больше не господин.
Последние слова покрыл гул толпы, из дальних рядов нестройно закричали «иду навстречу!».
– Стюартам я тоже более не слуга, – продолжал граф, – но я шотландец. Король играет в войну, а наше дело – пожива. Каждый, кто не хочет сложить свою голову в драке, пусть остается – вас не осудят, все знают, что изменник Босуэлл не выйдет за короля. Но те, кто пойдет на битву, пусть идут до конца. Резали в рейдах – станем резать и в поле. Я зову вас драться и умирать, Хепберны, но впервые я не веду вас в бой…
– Лэрд, стал-быть, кровь твоя пожиже, чем была у графа Адама? – тотчас перебил Патрика стариковский непочтительный голос.
Патрик поднялся со ступеней во весь свой немалый рост. Солнце опаляло золотом его гриву, кипящее солнце, последнее в ноябре, на груди поверх сорочки посверкивала дедовская плоскозвенная цепь, дублет был распахнут. Взор его безошибочно нашел в толпе говорившего:
– Это сказал ты, Однорукий Том? Твоя левая загнивала, раздробленная английской стрелой, пока ты вез с флодденских полей тело моего отца, и ты же учил меня держаться в седле, когда мне было четыре… Ты назовешь меня трусом? Твой внук десять лет ходил со мной против Невиллов – хоть раз я показал в драке спину? Твоего сына я вытащил из заварухи в Рэби, когда сассенахи взяли нас за горло – вот, я заработал этот вот шрам на гладкой графской шкуре… – Патрик одним молниеносным движением разорвал на себе сорочку до пояса – левое плечо было обезображено старым рубцом – и стоял сейчас с обнаженным торсом перед своим народом, уязвим, неумолимо прекрасен. – Ну, кто назовет меня трусом и ответит за свои слова?
Гул одобрения вспух в толпе и заворочался, словно сонный медведь.
– Я бы вышел на бой, да гори огнем Джеймс Стюарт, если бы сам король вел нас против англичан. С мечом в руке я доказал бы свою верность Шотландии. Но он поставил командовать нами этого малохольного, четвертого сынка Розлинского барона, и для него не будет большего счастья, чем в колодках отправить бывшего лэрда Лиддесдейла в Эдинбург, а там, ребята, меня снова станут судить и отрубят голову – за то, что я самовольно вернулся охранить Шотландию в ее черный час. Хотите вы этого? Наследник у меня есть, так не лучше ль умереть третьему графу Босуэллу, еслирод сомневается в его доблести? Ну, скажите, пойти мне в тюрьму и на плаху?
Толпа взорвалась воплями, сыпля проклятиями в адрес короля, выкрикивая здравицы своему любимцу и господину.
– Мож, Синклеру-то не с руки будет казнить тебя, лэрд, – предположил кто-то из молодых, – он же вроде в свойстве с тобою через госпожу графиню.
– Ну, ты тоже – вроде как свояк Джоку из Монкригга, однако ж, что ни ярмарка, рожу-то друг другу это вам разбить не мешает, – возразил граф.
Толпу вновь разорвало хохотом. Однорукий покряхтел и проворчал примирительно:
– Господь с тобою, лэрд, никто не скажет на тебя дурного… Однако не по-людски и не по-божески, чтобы Хепбернов вел в бой не Хепберн…
– Ну, это мы решим по-божески, старина. За главного с вами пойдет Джон Бинстон. Никто не скажет, что белая бешеная лошадь Хепбернов не вела в бой своих сыновей.
И тотчас над двором под вал взлетающих голосов и вой волынок пополз вверх штандарт с гербом бинстонских – помимо львов, серебряная пятиконечная звезда третьего сына.
На светлой коже обнаженного торса Босуэлла, разгораясь от осеннего холода, сиренево наливался кровью рубец.
Тем же вечером в покоях Западной башни хозяин Хейлса прохаживался от стены к стене, покуда Джон Бинстон, не чинясь, сидя на лавке у стола, попивал осенний эль из запасов, не вполне уничтоженных людьми Стюарта.
– Пойдешь не торной дорогой. Осмотрись, подумай, прежде чем настичь Максвеллов… под Синклера не вставай.
– Понял, лэрд.
– Лорду Джону скажешь, что тебя послал Болтон. Про меня станешь молчать, коли не спросят. А коли спросят – станешь молчать особо. Штандарты до боя не поднимать… в драку не лезть.
– Само собою, лэрд. Спасибо за доверие.
– Да какое, к черту, доверие… – отвечал кузену хмуро. – Ты меня понял, Джон? Разведать да и уйти, под английские мечи не соваться.
Джону Бинстону уже хорошо на четвертый десяток, а бешенства в бою возраст не поубавил. Горяч, как черт, безумен, как лучший из Хепбернов. Болтон просил командования в этом рейде, который легко мог перейти в войну с сассенахами, но Босуэлл не позволил, Ролландстону прямо велел остаться дома, но Джон… сидит на лавке с этой своей улыбочкой на добродушном лице, выпивает, закусывает овечьим сыром, наслаждаясь каждой минутой мирного времени, весь в предвкушении доброй драки. У Джона одна жена – рейдерская воля, у Джона один Бог – удача рейдера. Не лучший командующий, но с тем, чтоб разведать и уйти, должен управиться.
– Не извольте беспокоиться, лэрд, все будет в лучшем виде.
– А то я тебя не знаю, – хмыкнул граф.
И обнялись на прощанье.
114
Шотландия, Лиддесдейл, ноябрь–декабрь 1542
Отпустил на бой и сам пошел следом, вернулся в Шотландию, но покамест об этом не знал никто, кроме дядьев, даже Хаулетт – и покуда Рон не объявится сам, искать его в Совиной лощине бессмысленно. Оповещение соседей Босуэлл оставил на волю случая и событий, жене в Крайтон не написал ни слова, Крайтон слишком близко к столице. Он не хотел дать Джеймсу и малого преимущества во внезапности, особенно теперь. Огромные силы ползли изнутри страны к границе, по направлению на Артурет-Чёрч, проходили вблизи Долины, вываливались уже и на Спорные земли.
Босуэлл и Болтон достигли Хермитейджа к середине ноября.
Караульня стояла над белыми берегами реки тихая, настороженная. От этого вида защемило сердце, так истосковался граф по хмурой мощи своего логова. Но комендант здесь особенный, кого не сдернешь с теплой постельки одним-двумя засланцами. Смотрителем Долины после изгнания Босуэлла поставлен Уот Вне-Закона.
Болтон и Босуэлл во главе двух десятков рейдеров – горстка против необходимого, тень былого могущества – от холмов, от опушки леса у подножия холма Найнстен Риг, глядели туда, вдаль, где курились трубы каминов, где по стрелковой галерее бродила стража, где у ворот скапливались… свои?
– Что ты предложишь ему?
– Жизнь.
– Разрешите, я, ваша милость? – заново встрял Том Тетива.
– Ступай… да лишнего не болтай, только разнюхай. И к самому Уоту не суйся.
Том потрусил к Караульне, прочие встали на ночлег под покровом леса. И одного только Белокурого не беспокоило близкое соседство с Девятью камнями, напротив, он ушел туда той же ночью, несмотря на завывания дядюшки. Если и были сомнения, их надлежало оставить в прошлом, наутро все будет решено.
Наутро Уолтер Скотт Бранксхольм-Бокле выехал из Караульни с тремя десятками ребят, проветриться, осмотреться, наведаться к себе – времена стояли неспокойные. В пяти милях от замка его встретили, но прежде, чем Вне-Закона успел опознать, изумиться, поверить в свою удачу, прежде всякого приветствия старому знакомцу, прежде вообще первого слова с любой из сторон – один из ближних за его спиной, парень из своры Хермитейджа, приложил к затылку прославленного рейдера дуло пистоля.
– Ты, Лиддесдейл…
– Я, Уолтер.
Караульня, вожделеннейшая мечта всей его жизни, ускользала из рук снова, Уолтер Скотт даже не вполне успел насладиться ею, а король холмов возник словно из-под земли, от тех про́клятых камней… В лице Вне-Закона не мелькнуло ни единого чувства:
– С отчимом ты сам договаривайся, а мне с кумом Максвеллом отношения портить никак не с руки.
Джон Максвелл, вместе с Синклером Питкерном возглавляющий сейчас рейд на Артурет-Чёрч, был и Лейтенантом Границы королевства. Только ус подергивался на лице Уота, когда Уолтер Скотт заговорил снова:
– Вели послать за скарбом да ребят, тех, что мои, вышли без ущемления.
– Донесет, – молвил Болтон вполголоса, наклонясь к племяннику.
– Знаю, – отвечал тот. – Потому и останется с нами. Уолтер, заедем, выпьем за мое возвращение.
– Приглашение, от которого не отказываются, – проскрежетал Уолтер Скотт, наклонением головы пробуя увернуться из-под дула, холодящего шею.
Вернулись в Караульню вместе, как добрые друзья, не считая того, что Вне-Закона и в седле был притерт между Босуэллом и Болтоном, так и не снят с прицела.
Только случай помешал тому, чтобы Белокурый был осажден, а затем и взят в Хермитейдже – позорнейшее поражение шотландцев при Солуэй-Мосс стало тому причиной, поражение, которого никто и никак не мог бы предсказать. С отчимом объясняться Патрику не пришлось, лорд Максвелл оказался в плену, так же как цвет шотландского нобилитета, как прочие попроще, до полутора тысяч числом. Потерь в смертях было мало, но именно для Босуэлла то были потери самые близкие. Предупрежденный вестовым, Белокурый выехал в поле навстречу своим, но не увидел их сперва, а услышал.
Сначала из-за холмов раздался как бы звук умирающего сердца – так душа изъясняется с землей напоследок, уже отлетая. Вот повторился он снова и снова, тревожа и умоляя живых, затем, после краткого молчания, откуда-то, будто бы из-под почвы в клочьях седого вереска, раздался басовый ропот, ощутимый вначале через тело, как судорога, от дрожания самой земли. Нарастая, он походил на волну, неумолимо стремящуюся к корабельному борту, только дерево и железо, о которые в мелкую взвесь разбилась эта невидимая вода, теперь были – человеческий слух. Рокотание выросло, перешло зенит, лопнуло паузой и вовсе погасло. Вновь ни звука не раздавалось над холмами в сизой промозглой дымке. И только когда ожидание и беспокойное нетерпение сердца перешло крайнюю точку, когда тишина, кольцом вставшая вокруг, уже звенела своей пустотой так, что ломило слух – и пустошь, серебряно-рыжая от пожухлой травы в инее, и сгущенная лазурь холодного неба, все сферы горние и земные вдруг разом обрели голос и вскричали иерихонской трубой.
Волны звука накатывали издалека, врезались в тело, цепляли когтями слух – все вокруг выло, кричало в одуряющем, повторяющемся ритме, хрипело, замирало в последнем стоне, отступая только для того, чтобы через мгновенье накинуться с большей силой.
В холмах вблизи границы ноябрь скапливался, как молоко, сворачивался туманом. В холмах возле Хермитейджа граф Босуэлл встречал то, что осталось от его людей. Впервые они дрались без него, впервые без него умирали – и те, кого он знал в лицо, и те, на чьих руках он вырос мужчиной, лэрдом, приграничным бароном, и те, кого послал на верную смерть под знаменами кузена. В числе павших на Солуэй-Мосс в схватке с кавалерией Уильяма Масгроува сложил свою бедовую голову и Джон Хепберн Бинстон, не желавший сдаваться в плен живым. Джон Бинстон, когда-то прикрывший Белокурого в его первой настоящей драке, и с тех пор бывший ему не только родичем по крови, но неизменным капитаном и верным другом… По лицу графа прошла короткая судорога, пока он всматривался в цепочку людей на горизонте, возглавляемую волынщиком.
– Черти, они идут с нашим пиброхом, – пробормотал Босуэлл, всматриваясь, – хотя впору бы играть «Цветы леса»…
От рева чантеров, казалось, стонала сама земля.
В замке их встретил Болтон, и по лицу его Белокурый понял, что дядя вне себя от горя. Болтон любил Джона Бинстона как сына, да и кто его не любил.
– Если бы ты отпустил меня с ними…
– Я бы хоронил сейчас тебя, а не Бинстона! – загремел в отвел Босуэлл. – Я велел не лезть вперед, а разведать, чья взяла, и уйти! Кто знал, что эти сукины дети станут затыкать нами пушечные жерла? Кто знал, что Джон, как одержимый, кинется на Масгроува почти в одиночку? Кто…
– Ты! – заорал племяннику старый медведь, задыхаясь от гнева и боли, – ты должен был знать, черти б тебя взяли, потому что именно ты – наш лэрд! Потому что, кроме тебя, это и знать некому, и ты не затем Босуэлл, чтоб наши цвета носить, а затем, чтоб ни один из твоих зря в землю не лег! Ни из своих, ни из пришлых, понимаешь ты это, кобель придворный⁈ – и корявый обвиняющий палец Болтона уткнулся чуть не в лицо Белокурому. – Вот за кровь Бинстона, Патрик, гореть тебе в аду!
– Дядя, – произнес Босуэлл угрожающе, – все, что ты сейчас мне хочешь сказать, я стерплю. За дело. Но лучше не открывай рта! И побожусь – больше ни один из Хепбернов не выйдет биться за Стюартов, покуда я жив!
Через десять дней после похорон Джона Бинстона Патрик Хепберн, лэрд Болтонский, собрал свой немудрящий скарб и навсегда возвратился в Болтон.
115
Следующие дни Босуэлл хоронил мертвецов, объезжал их дома, дарил деньги, одежду, еду вдовам. С утра до ночи на стене Хермитейджа не смолкал плач волынок, чтобы окрест знали – граф скорбит о своих. Караульня засыпала и просыпалась под эти вопли. Овечий хвост, чьи легкие, казалось, должны были кровоточить от постоянной непосильной работы, чередовал несколько основных тем – «Хепберны идут», «Бег белой лошади», «Цвет чертополоха», плач «Пробито сердце твое, Адам», который тридцать лет назад игрался на похоронах отца нынешнего графа и теперь с особой силой и отчаяньем звучал снова. За руинами старой церкви кладбище Сулисов и Дугласов расцвело свежими могилами. К вечеру того дня, как был опущен в землю последний из павших, Джон Бинстон, граф был безобразно пьян. Он молчал, уставясь в огонь да в дно бокала, со слугами общался все кивком или жестом, и кинсмены, предугадывая приступ знаменитогонрава, благоразумно оставили его за столом в одиночестве. Когда же постепенно догорели свечи в кованом подсвечнике на столе, вокруг Патрика сгустилась и застыла ночь, глубокая, молчаливая, полная неслышимых голосов…
Последний его капитан – тот, из приграничной юности – убит его руками. Потеря горяча, но сам повод потери жег не хуже раскаленного железа. Не в рейде, не в правом бою за лэрда, не в защите своих земель. Какого дьявола он отправил своих под знамена короля? Джеймс Стюарт не приносит ему удачи, это давно понятно. Бессмысленность жгла его и нелепость. И да, Болтон прав, он же знал, что так будет. Не нужно быть провидцем, чтобы прочесть по лицу Бинстона, как Джон способен быть устроить все в лучшем виде. Так почему допустил? Первая же воля Босуэлла по возвращении на родину принесла его людям гибель. Король ослаблен поражением, самое время поднимать штандарты мятежа, это верно, но заплатил он за свою удачу ближайшей кровью. В холле Хермитейджа в полутьме, освещаемые камином, бродили рейдеры, тени прежнего могущества короля холмов. Он не помнил, как понемногу они снова собрались вокруг него, когда зазвучал пиброх, когда пустили по рукам поминальную чашу. А наутро, когда от похмельной головы и ломоты во всем теле Босуэллу особенно сильно хотелось умереть, уснуть и видеть сны, действительность в лице Пэдди МакГиллана разбудила его ожидаемой вестью из Линлитгоу: Шотландия потеряла и надежду на принца – Мария де Гиз родила дочь.
Шотландия, Лиддесдейл, Хермитейдж, декабрь 1542 года
Беда одна не ходит, известно всем.
За десять миль от границы стояли войска сассенахов под командой Джона Дадли, а король бездействовал – вместо того, чтобы собрать вторую армию и выйти навстречу англичанам, Джеймс Стюарт бежал в Фолкленд… мучительная, болезненная апатия овладела королем, и рождение принцессы только усилило его терзания. Темная ночь души накрыла его с головой, Джеймс больше не верил в рассвет. Патрик МакГиллан ввалился в спальню к хозяину ранним утром дней десять спустя – запыхавшийся, голодный, с запавшими глазами – уж точно, загнал не одну лошадь по зимним дорогам до Хермитейджа.
– Пошел к черту, Пэдди… – граф набросил одеяло на задницу маленькой Дженни, которая не только стелила хозяину постель, но и была влюблена в него трепетно и серьезно, как и подобает простолюдинке. – Проваливай, я кому сказал⁈
Но гонец, еще отцом своим предупрежденный, что граф пребывает не в духе и никого к себе пускать не велит, и не подумал ретироваться. И вместо того безо всякого предуведомления выдохнул свою черную весть:
– Король умер, ваша милость!
Из вороха белья раздался сдавленный вскрик и затем отзвук рыданий. Патрик запустил руку под одеяло и прижал голову девушки к своему бедру. Всхлипывания прекратились.
– Когда?
– Третьего дня.
– Где?
– В Фолкленде.
– Кто был при этом? Весть верная?
– Верная, ваша милость. Граф Арран, кардинал Битон…
Повисла пауза, ни шороха не доносилось даже из-под одеяла.
– Мир праху его, – произнес наконец Хепберн.
Пэдди МакГиллан едва переводил дух, не успев отдышаться, ни даже глотка эля не пропустив по дороге в хозяйские покои.
– Отчего умер?
– Говорят, лихорадкою, ваша милость.
– Отходил долго?
– С неделю промучился.
– Говорил ли что перед кончиной?
Пэдди помялся:
– Достоверно, ваша милость, не ведаю, а в людях сказывали, будто говорил про корону
шотландскую…
– Что именно?
– Что, мол, с девушкой она в семью их пришла, а теперь с девушкой и уйдет, это он про Ее величество, что она ему – дочку-то…
– А! – отмахнулся Белокурый. – Я думал, важное что-нибудь.
– Важного ничего, – подтвердил МакГиллан и прибавил, как будто стыдясь. – Лекарские подмастерья болтали, что всего более сожалел о том, что Синклера Питкерна в плен взяли да знамена с ним все побрали королевские…
Лицо Хепберна залила темная волна ярости, «сeade millia diaoul… мillia molligheart!» – выцедил он сквозь зубы. Из-под одеяла вновь понеслись всхлипывания, но Босуэлл, не церемонясь, с размаху опустил тяжелую длань на выпуклость под тканью, и звуки смолкли, потихоньку перейдя в слабый скулеж.
– Вот сучий потрох! – тяжело произнес Хепберн. И повторил. – Знамена побрали… А что свобода наша там полегла, это душу его подлую не жрало в последний час, нет⁈
Пэдди взирал на него с одобрением – известно же, что лэрд ни Бога, ни черта не боится, а то не стал бы так говорить о сюзерене-покойнике… Впрочем, все Хепберны и все хозяева Хермитейджа испокон веку ни смирением, ни благочестием не отличались.
– Питкерна в плен взяли? – проговорил Босуэлл, и в самой медленности его слов неумолимо подходил следующий вал гнева. – Да хоть бы его разорвали на пиках в клочья, этого тщеславного молокососа! Во сколько душ обошелся нам его щенячий гонор⁈ Синклер? К дьяволу! А Беллы, Максвеллы, Литтлы, Принглы, Янги? Ирвины, Хендерсоны, Берны, Тёрнбуллы? – передохнул и продолжил. – Хепберны, черт возьми? Бинстонские полегли почти целиком…
– Ваша правда, лэрд, – угрюмо согласился вестник, – о нас там никто и не подумал.
Босуэлл помолчал, снова спросил его:
– И что ж было, когда ты уезжал?
– Гонец помчался в Линлитгоу и Эдинбург, Ее величеству и Парламенту донести…
– Говорили о регентстве?
– Того, ваша милость, не ведаю, но называли, слыхал, как прежде, Аррана.
– Ладно, ступай… Да скажи Джибберту, что тебе причитается вдвойне, за спешку.
Когда Пэдди вышел, граф откинул край одеяла, поинтересовался вглубь его:
– Ну, и отчего ревем?
Показалась встрепанная рыжая головка Дженни, заплаканное лицо, дрожащие губы.
– Господи, король-то…наше величество, помилуй Господь его светлую душеньку… горе-то какое!
– Заткнись, дуреха, – сказал Патрик ласково. – И ступай, ступай… помолись за него. А мне надо подумать.
Обнаженный, Хепберн лежал на постели, с немалым для себя изумлением ощущая даже некоторую пустоту в душе от этих двух простых слов. Король умер. Он не мог признаться себе, что до сих пор до конца не поверил услышанному… Без Джейми, без их вековечного мужского соперничества, без сюзерена, которого необходимо предавать, образовалась в жизни дыра, какая возникает, когда ты убиваешь кровного врага после долгих лет взаимной ненависти и подлости.
Умереть от меланхолии и лихорадки. Какая смерть может быть и жалче, и нелепей? Не в бою, как отец, не от руки врага, а в липких от пота простынях, в жару и бреду, повторяя гэльское заклятие о короне, печалясь о смазливом миньоне… Хотя Патрик не слишком верил в смерть от горя – скорей уж, не обошлось без яда… особенно, если вспомнить, как быстро, в один и тот же день, сгорели принцы, его младенцы-сыновья. Быть может, и Джейми отправился в преисподнюю не своей волей. Но, видит Бог, не самую удачную минуту для кончины он выбрал. Правда, с его смертью для Патрика формально кончалось изгнание, которое он самовольно оборвал еще при жизни кузена. Теперь Белокурому не было особой нужды скрываться, хотя и поводов широко обнаруживать свое присутствие не было тоже – ведь опалы никто не отменял, и неизвестно, как отнесется к Хепберну регентский совет, вернет ли всю полноту власти, денег, титулов, должностей… И одновременно из глубины души поднималась злость – король умер, ему больше никогда не сквитаться с королем. Умер этот наполовину Тюдор, стоивший ему двух с половиной лет тюрьмы, унижений, скитаний, разлуки с родиной и семьей. Но, также против воли, Мнемосина разворачивала его лицом в давнее, в то, что могло бы быть, окажись Джеймс другим человеком, отнесись к нему по-иному…
– Глупо, как глупо, – бормотал Патрик. Осколки юности осыпались в памяти, как битое зеркало. Двадцать восьмой год, мятеж малолеток, изгнание графа Ангуса, присяга в Стерлинге, семнадцатилетний лейтенант всего Юго-востока. С орлиных высот древней скалы видно было далеко, до самых границ мира, который Джеймсу следовало завоевать. Вот и завоевал – около шести футов каменного ящика в Холирудском аббатстве.
В приоткрытое окно со двора донесся резкий крик – весть разнеслась по замку.
