Текст книги "Белокурый. Король холмов (СИ)"

Автор книги: Илона Якимова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 36 (всего у книги 44 страниц)

Зашуршали тафта и атлас ее юбок, Мария де Гиз гневно поднялась с места:

– Жестокая, недостойная шутка, Ваше величество!

– Разве? – уточнил Джеймс самым невинным голосом.

– Господь свидетель, знаю ли я, чем заслужила подобное отношение, супруг мой, и подобное оскорбительное для всех чувств зрелище! Но впервые со дня приезда мне довелось вспомнить все рассказы о грубости шотландцев, которые я слыхала на родине, и совсем уж было решила, что это выдумки!

Под ее пылающим взглядом Джеймс слегка стушевался:

– Право, душа моя, я и сам не ожидал, что увижу подобное… можешь благодарить нашего прекрасного хозяина, который согласился развлечь нас этой народной забавой.

Сметливый Хантли, которого за хмурое лицо король поставил судьей на игру, с готовностью принял гнев Марии за то, что Их величества удаляются, и махнул платком, останавливая матч. Над полем пронесся сигнальный свист, вой разочарования зрителей и игроков, стоны последних покалеченных. Унесли с перепаханного луга тех, кто сам уйти был не в силах, а граф Босуэлл, прихрамывая, подошел к королевскому помосту, поклонился, запрокинул вверх лицо:

– Если вы в полной мере насладились зрелищем, государь, я бы просил позволения привести себя в тот вид, что больше подобает вашему приближенному.

Джек на нем был разорван и запятнан кровью, один рукав рубахи отсутствовал. Хепберну разбили бровь и губу, но оба глаза он как-то умудрился сохранить в неприкосновенности. Поклонился вновь и, не дожидаясь разрешения, пошел прочь.

Едва он покинул Их величеств, Агнес Хепберн кинулась к мужу, припав к его груди, ладонями отирая грязь с любимого лица. Когда Патрик поцеловал ей руку, на нежной коже остался алый след крови из рассеченной губы.

Вернувшись из Хейлса в Фолкленд, королева объявила мужу, что понесла.

– Чертова баба, – узнав о том, безо всякой куртуазности процедил Босуэлл сквозь зубы, – почему бы ей не сделать этого раньше?

99

Шотландия, Эдинбург, лето 1539

– Признаться, Клидсдейл обмолвился мне о чем-то таком… давно, как раз после того, как вас оправдали второй раз, – медленно говорил Финнарт, глядя поверх головы собеседника, – да я ему не слишком поверил. Такая милость короля, хотя и повторный оммаж, но возврат всего достояния, титул лорда-адмирала… С тех пор у вас не было никакой причины для измены.

Вот, это слово произнесено между ними, и ни в одном не вызвало ни возмущения, ни душевного колебания.

– Я слишком опасен для него, и он это знает, – отвечал человек, укрывшийся от жаркого пламени камина в глубине высокого кресла, уютно выложенного вышитыми подушками. – И слишком богат – этих двух причин нашему общему кузену будет достаточно, чтобы уничтожить меня в любой момент. А я совершенно не намерен дожидаться, когда именно это случится. Хотя какой-то срок выждать все-таки придется.

– А что вы хотите для себя? Чтобы понимать, чем потом придется расплачиваться…

– Расплачиваться, сэр Джеймс, нам придется головой или бессмертной душой – на том или на этом свете, как выйдет, – улыбнулся Патрик Хепберн, граф Босуэлл. – Это личная месть, поэтому я почти бескорыстен. Я даже согласен отдать вам в полную волю регентство, но отдайте и вы мне моё – я хочу всю границу целиком. Все три Марки и лейтенантство короны на всем протяжении от Бервика до Галлоуэя.

– И это вы называете бескорыстием, дорогой мой? – коротко улыбнулся Джеймс Гамильтон. – Хоумы и Максвеллы сожрут вас живьем.

Они говорили так, словно вопрос был решен.

– Пусть попытаются, – кивнул Белокурый. – Вы согласны?

– А что будет, если младенец умрет?

Босуэлл пожал плечами:

– Ровно то же, как если бы он вообще не рождался. Наследник престола – ваш брат, граф Арран…

Финнарт кивнул.

– Хотя… – немного помедлив, произнес Белокурый, и пленительная, ядовитая усмешка показалась на миг на его губах, – видит Бог, из вас, Финнарт, получился бы король куда лучший!

Горячий ток крови ударил в виски Джеймсу Гамильтону при этих словах и бледное, с признаками тайного недуга лицо его слегка порозовело. Прошло томительно долгое мгновение в молчании, но затем он выдохнул, покачал головой:

– Нет-нет, – засмеялся Арранский бастард, – с кем угодно, Босуэлл, эти ваши шуточки, но не со мной! Я не верю им, потому что знаю вас уже десять лет… но предложение любопытное, что и говорить. А что будет, если родится девчонка?

– Подождем мальчишку, – отвечал граф, – или нет… там видно будет. Пока что мне нужно ваше согласие.

– Что ж… если я ввяжусь в это дело, то только ради семьи, ради Гамильтонов. И горе вам, Босуэлл, если в итоге вы попытаетесь обойти меня, как это уже сделал однажды Арчибальд Дуглас.

Угроза Финнарта, произнесенная тихим голосом за бокалом пряного вина, была пострашней иных боевых кличей – потому хотя бы, что и звучала не угрозой, но предупреждением.

– Я и не смог бы, – честно отвечал граф. – Для меня это также будет семейным делом, моя сестра замужем за Гамильтоном, милорд. Кроме того…

– Кроме того, – так же негромко перебил Финнарт, не глядя ему в глаза, – вы, друг мой, в отличие от моего брата Аррана, не можете претендовать на престол – и только в этом причина вашего бескорыстия и соглашения со мной, не так ли?

– Конечно, – произнес через паузу Босуэлл. – Я, смею надеяться, здраво сужу о вещах и не беру то, чего не могу присвоить… оставьте трон тому, кто для него рожден – по прихоти случая или по вашей доброй воле, Финнарт. Но отдайте мне моё!

– Как же вы намереваетесь осуществить все это?

Однако от прямого ответа Босуэлл уклонился:

– Мне нужно было ваше согласие – считать ли, что я его получил? Мы дождемся родов королевы, я соберу свои силы, и вы оцените ваше желаемое участие…

– А что, – Финнарт поднял голову, и в долгом темном взоре его читалась насмешка и то самое, внутренне тлеющее пламя, которое позволяло ему разить без промаха, в бою и в жизни, – если теперь, после нашей беседы, вы отправитесь прямиком к моему кузену-королю, который, мы оба знаем, так и не простил мне смерти чванливого болвана Леннокса?

– Или вы, – без улыбки кивнул Босуэлл. – Вы же поняли, милорд, что именно было в том письме в Фолкленде, не так ли? Как если бы прочли его сами…

Финнарт промолчал, но не отвел взгляда.

– Я – Хепберн, – произнес Белокурый, – я умею долго помнить и долго копить. И никакой титул не оплатит унижения, которым Джеймс Стюарт в итоге почтил мою безупречную верность. Когда я убью его – вот тогда мы разочтемся сполна… А вам, милорд, или вашему брату, я предлагаю корону, что может служить большим доказательством моей искренности?

– Или двуличия, – прибавил Финнарт.

– Или двуличия, – улыбнулся, повторив за ним, любимый кузен короля. – Но это уж вам решать! Мое почтение…

Длинный плащ с кровавым подбоем, с парой вышитых львов на синем шелке, с алой розой на плече, подобранный с кресла уходящим Босуэллом, выволокся следом за ним с угрожающим шуршанием, словно драконий хвост. И дверь затворилась бесшумно.

Гадина, подумал Финнарт, закрывая глаза, поморщась от накатившего приступа пульсирующей боли за грудиной, красивая, опасная тварь. Надо же, а какой искренний, милый был мальчишка!

Шотландия, Файф, Сент-Эндрюс, лето 1539

После показательной игры в хендба колебаниям Босуэлла пришел конец. Он ждал родов королевы с нетерпением едва ли не большим, чем супруг, потому что тогда определится судьба короля и его собственная, наконец-то обретшая точный замысел. Джеймс Стюарт и Патрик Хепберн – они оба лгали теперь друг другу, и знали это, и как один выказывал прежнюю любовь, так другой приносил к его ногам прежнюю верность, но нутро обоим, как орел – Прометееву печень, терзала та неодолимая ненависть, которая три поколения назад уже завершилась убийством. Оба знали, что теперь пощады не будет. Босуэлл прибыл в Сент-Эндрюс к родам королевы, еще успев застать Ее величество до удаления в родильные покои, и то выражение, с которым остановись суженные, змеиные глаза Патрика Хепберна на округлившемся чреве государыни, заметно не понравилось королю. Они подумали разное – король прочел здесь несомненное признание вины, королева отчего-то ощутила волнение, хотя красавец Босуэлл не был причастен к ее положению никоим образом… но вскоре труды и тягости родов заставили ее забыть это мимолетное ощущение. И Босуэлл, любимый кузен короля, был из первых, выехавших навстречу Джеймсу Стюарту, возвращающемуся в Сент-Эндрюс с севера, принесших поздравления по случаю рождения герцога Ротсей…

Он не имел возможности и приблизиться к ложу королевы, чтобы в самом деле сделать ей ребенка, он сознавал, что даже легкое сомнение короля в отцовстве уже ставит его на полшага к плахе ближе, но не мог не испытывать изысканного наслаждения, наблюдая тревогу и подозрения Джеймса Стюарта, и те взгляды, которые король бросал на него, Белокурого, на принца в крестильной купели, на жену.

Говорят, Джеймс едва выждал срок церковного очищения, чтобы вновь наполнить ей чрево.

Гамильтон Финнарт был умен и опытен, и он не поверил. Да и трудно было поверить в столь грубую ненависть в столь изящном обличье, в столь малую причину для заговора, как только ненависть к королю – тогда причины для личной ненависти имелись слишком у многих. Рождение принца ненадолго связало короля и королеву самыми теплыми чувствами, однако во всем прочем Джеймс Стюарт оставался тем, кем прежде и был: мрачным, мстительным меланхоликом. Припадки его страхов не уменьшились, и королева нервно запрашивала у своей матери французских лекарей, сведущих в исцелении темной ночи души. Короляокружали теперь люди все более низкой крови, и даже Хантли жаловался на перемены настроения монарха, при которых он делался опасен для своих ближних. Даже Хантли покорно испросил позволения и убыл проверять свои вискикурни и конюшни, чтобы не попасть под горячую руку. Последние, кто оставался еще при Джеймсе, были кузены Гамильтоны – отчасти и потому, полагал Финнарт, что короля никогда не стоит выпускать из виду. Брат его, граф Арран, крестный отец принца, в тоске умчался в Блекнесс-Касл, пытаясь осмыслить и принять то, что от престола его теперь отделяет еще одна жизнь – жизнь младенца, а невозмутимый Финнарт проводил дни с королем – безупречный, ироничный, но уже обреченный недугу. Если Арранский бастард лелеял какие-то планы по смене династии, Белокурому о том известно не было.

Босуэлл имел с Джеймсом несколько бесед, полных сердечности, из тех разговоров, где собеседники тщатся перещеголять друг друга в искренности. Кузены были знакомы не первый год, и им это отлично удавалось. Над головой Белокурого медленно сгущались тучи, хотя бы потому, что королю вздумалось провести ревизию по Адмиралтейству, затем выслать своего представителя на суды шерифа в Бервикшире… дядя Ролландстон был этим немало и неприятно озадачен. Босуэлл чувствовал себя так, словно ощутил руку воришки у себя за пазухой – не убийцы, но того, кто покамест шарит, выискивая, куда нанести смертельный удар. Но и Джеймс был уже не тот пылкий юноша, который в порыве гнева мог вздернуть Черного Джона Гилноки просто за неудачно подобранное налетчиком слово или бросить любимого кузена в тюрьму по несуществующему поводу – Джеймс бил теперь куда верней, нарезая вокруг Босуэлла сужающиеся кольца, перекрывая тому доступ к деньгам и власти, внешне пребывая в полном благодушии к Патрику Хепберну.

Герцог Ротсей был оставлен со своим маленьким двором в Сент-Эндрюсе, большой двор короля двинулся в Стерлинг, и при этом переезде Его величество тепло попрощался с кузеном Патриком.

– Тебе лучше на некоторое время покинуть двор, Хепберн, – король глядел в окно спальни, барабанил пальцами по стеклу, затем кликнул Оливера Питкерна и велел нести платье, продолжая, между тем, объяснять Босуэллу. – Придется попенять тебе, дорогой мой… за дерзость и грубость. Сомервилл, а он тебе родня, и тот точит на тебя зубы… за что? Кой-черт вы не можете поделить мое расположение? А ведь я должен делать вид, что покровительствую всем… И, поверь, мне вовсе не улыбается расставаться с тобой, но Флеминг тебя терпеть не может.

– Так это не первый год, и наша общая сестра, сир – тому причина, – улыбнулся граф.

– Соглашусь, – король с усмешкой кивнул в ответ, – но я не могу отправить восвояси леди Дженет, королева отчего-то к ней привязалась, для меня это загадка… поэтому отправляю домой тебя – пока поутихнут сплетники и клеветники.

Он отчего-то не желал объявить высылку и изгнание сразу, отделываясь от Босуэлла милыми речами и временным отдалением. В памяти короля крепко сохранялось лицо Белокурого, когда тот вышел на поле в хендба… лицо, полное такой непреклонной воли, такой открытой ярости, что Джеймсу никак не хотелось увидеть его еще раз, воочию и прямо теперь – или во главе вооруженного отряда рейдеров на улицах Эдинбурга. Король впервые не желал дразнить Босуэлла, и для Джеймса это был самый верный признак того, что от кузена пора избавиться. Нет, пусть уж удар настигнет Белокурого в спину и в отдалении.

– Но я скоро призову тебя, будь уверен…

Для настоящего дела, для чести, для милости – давнишним эхом отдалось в голове Белокурого, но король удержался от повторения пройденного, хотя во взгляде его и мелькнуло нечто, отдаленно напоминающее иронию:

– Придешь?

– Приду, – спокойно подтвердил граф. – Я всегда прихожу на встречу.

Он так и произнес это, как в древнем девизе рода, на приграничном арго – keep tryst.

– Ну, конечно, – усмехнулся король, – кто еще так соответствует эмблеме своей семьи, как ты, Хепберн – всегда в седле, всегда приходишь на встречу…

Конечно же, он придет, но придет во главе английских войск, если понадобится, пообещав Тюдору установить в Шотландии любую угодную тому власть, использовав сассенахов по своему усмотрению – чтобы смять швейцарских наемников короля и тех недоумков в Лоуленде, кому вздумается поддержать Джеймса Стюарта… не зря же в этот год он вел постоянную переписку с Эдвардом Сеймуром через Греев.

– И твоя помощь мне будет очень кстати не позже осени, – Джеймс вдруг глянул на него пронзительно и остро. – Ты же знаешь, как мало вокруг меня людей, кому я могу доверять… и даже близких людей. А теперь, когда у меня есть сын, когда королева, даст Бог, подарит мне и следующего, опасность только возросла… многократно. И они, – голос короля теперь звучал подсевшим и надтреснутым, – они готовы к самому черному злодеянию, поверь мне.

Он рассказывал Белокурому, в невозмутимом лице которого сейчас читалось только безграничное внимание, его собственные речи.

– Кое-кто из твоих старых знакомых, мой Дивный граф, кто недоволен рождением моего сына, так как теперь уже две жизни отделяет его от самого желанного, от престола… – и Джеймс усмехнулся, и темная ночь души отчетливо глянула на Босуэлла из блеклых глаз короля. – Он сам возвел себе обличение в Стерлинге… и в Фолкленде. Он имел дерзость вырезать свой портрет на капители колонны вровень с моим! Понимаешь, куда он метит, этот ублюдок⁈

Он пришел через задние дворы, зная Сент-Эндрюс, как свои пять пальцев – память детства не подвела и в малом; спешился в палисаднике, за домом, оставив на страже Хэма МакГиллана и Тома Тетиву, по мере возможности бесшумно пробираясь через сад, так осторожно, как не всегда шел, подкрадываясь, в налете, затем приналег на дверь черного хода – к удивлению, она подалась, стал подниматься на видимый с улицы огонек в верхних покоях… где долгая черная тень металась по потолку комнаты – Джеймс Гамильтон Финнарт, нахмурясь, сгребая со стола бумаги, самолично растапливал камин и, не удивясь, поднял взгляд на ночного гостя:

– Чему обязан?

В доме стояла тишина, слуг – и тех было не слышно, городской дом Финнарта словно вымер. Или замер в ожидании штурма.

– Бросайте все, вам еще хватит времени добраться в Крейгнитен, если поторопитесь…

– А вас, Босуэлл, король послал известить меня об этом? – огрызнулся Финнарт, помешивая кочергой обрывки горящих чертежей.

– Он при мне высказался вполне однозначно. И дал мне отставку от двора. Я уезжаю сейчас же, составлю вам компанию, если пожелаете, сэр Джеймс.

Финнарт на коленях стоял возле огня, наблюдая, как в пасти камина исчезают его великолепные видения – дворцов и крепостей, которые уже не воплотятся никогда – и лицо его кривилось от застарелой боли, затем раздраженно потянул узкий ворот дублета от горла:

– Режет… скотина портной!.. Допустим, я проиграл, сделав ставку на родство… я опять поверил ему и потому только задержался в городе. Но вы-то? Какого дьявола вы сюда явились, Босуэлл?

– Стародавний должок, – пояснил Патрик Хепберн, – за охоту на кабана.

На миг в глазах Джеймса Гамильтона полыхнуло такое пламя, что Белокурый во всей красе увидал перед собой грозного Финнарта своей юности:

– Уносите ноги! – рявкнул тот. – Неужели не ясно, что этот стервец, наш общий кузен, полоумен ровно настолько, насколько желает казаться – и проболтался вам только затем, чтобы поймать на слове! Чтоб вы явились сюда предупредить меня, и у него нашлась бы прямая улика вашего предательства… жалею, что не принял вашего предложения, был бы хоть нескучный повод умирать!

Теперь, когда у короля есть законный наследник, сын, ценность кузенов Гамильтонов, которых Джеймс всегда недолюбливал, и графа Аррана, в частности, резко упала – король, только пожелай он того, мог бы разделаться с обоими одним махом. Именно об этом Белокурый думал, глядя, как Финнарт разбивает угли в камине, торопя бумаги прогореть быстрей. И еще – о том, что именно, кроме чертежей, сейчас пропадало в огне… С фасада дома, обращенного на улицу, раздавался конский топот и крики.

– Где ваш брат?

– Мой брат – запомните это на будущее, Босуэлл – имеет врожденный талант удирать с поля боя первым… за него можете не беспокоиться. Я отправил его в Блекнесс, там Джеймсу до него не добраться.

Когда они сговаривались переменить династию, то оба не предположили самого простого – что король нанесет удар первым. В нижнем этаже что-то грохотало, раздавались голоса кинсменов и слуг Гамильтона, лязг стали… завизжали служанки, и врезалась в резную створку входной двери первая алебарда швейцарца. Залп аркебузиров оглушительным треском внезапно разорвал ночную тишину Южной улицы и в щепы разнес многострадальную дверь, а следом внизу пошла потеха на мечах – так, значит, они все-таки ждали штурма. Сейчас, в суматохе, никому и дела нет до прочих гостей Финнарта. Босуэлл выглянул в окно, оценивая высоту, с которой предстояло отступать, потом обернулся к хозяину дома:

– А вы? Со мною два десятка ребят.

– Уходите. Отобьюсь от этих – даст Бог, успею в Крейгнитен, – хладнокровно отвечал Джеймс Гамильтон Финнарт, протягивая руку к клинку. Его бумаги, его гений уже распались в пепел в камине, и остался только воин, только палач.

Но взгляд его, которым он смотрел на дверь – и сквозь дверь – в свои покои, бесстрастно ожидая врага, не понравился Патрику совершенно… и кого-то неуловимо напомнил. И только миль через десять к югу, проветрившись в седле, он вспомнил эти глаза – точно такой взгляд он повстречал когда-то от Чокнутого Джонни Армстронга, за полчаса до смерти.

100

Шотландия, Мидлотиан и Лиддесдейл, август 1539

Патрик Хепберн покидал Сент-Эндрюс в полуночи, как вор, и уходил к себе в Долину, минуя торные дороги, окольными путями, лощинами, через полупроходимые болота, днем залегая на привалы, делая перегоны ночью, так, словно он был на своей земле – в рейде. Он обогнал медленный поезд королевского двора и прибыл в Стерлинг первым. Холмы и поля мелькали в усталом взоре, таверны и постоялые дворы он обходил стороной. Неподалеку от Стерлинга его перехватил десяток конных от Ролландстона – с вестью, что путь на Эдинбург закрыт, в Босуэлл-Корте его поджидают люди короля, поджидают достаточно дружелюбно, чтобы был повод с ними не встречаться. Он повернул на запад, минуя Крайтон, и в дороге его наивно настигли два королевских гонца и один серо-белый голубь, первоначально прилетевший в Хейлс, откуда письмо ему переправил Йан МакГиллан. Оба королевских вестника были связаны и приторочены к седлам галлоуэев за спиной двух бинстонских бойцов и взяты с собой – что было само по себе признаком горчайшего неповиновению королю. Те два гонца принесли требования короля к графу Босуэллу, лорду-адмиралу королевства, во-первых, явиться в Парламент в Стерлинг в сентябре сего года, а во-вторых, представить в королевскую казну, согласно прошедшей ревизии, незаконно удержанные графом доходы с Бервикшира, начиная с тысяча пятьсот двенадцатого года… Босуэлл, прочтя это, только присвистнул – по всему понятно, что у короля в казне снова гуляет ветер. А третье, голубиное письмо было от Джона Брихина. Меткий удар, – писал он. – Уходи. Несмотря на мирную жизнь и на то, что был мало посвящен в игры племянника, чутья епископ ни в коей мере не утратил. Изнывая от тоски в своем приходе, железный Джон имел огромную сеть переписки, которую тщательнейшим образом поддерживал, и знал о происходящем при дворе отнюдь не только по рассказам Патрика. Джон Брихин никогда не советовал лишнего.

Когда конные Босуэлла прогрохотали под своды Караульни Лиддела, во внутренний двор, залитый неверным и пугающим светом факелов, когда гонцы короля были – для их же благополучия, вестимо – помещены в самую глухую темницу замка, когда молчавший последние пол суток Белокурый обнялся с Хеем и велел затворить ворота – хоть бы для самого дьявола! – тогда, в полной безопасности своего логова, отоспавшись ночь, отлежавшись день, затребовав к себе Мэг МакГиллан, выпив с Болтоном, Белокурый наконец-то ощутил светлую голову на плечах и в ней – возможность здраво соображать.

Приходилось признать, как это ни горько, что Джеймс Стюарт выиграл первую сшибку, а копье графа, образно говоря, преломилось. Интриги с целью возвести на трон младенца герцога Ротсей более не существовало. Но второй ход был за ним… Джеймс поторопился сквитаться: приди гонцы не один за другим, а порознь, держи себя король с ним помягче – и явившийся по вызову к ответу в Парламент Босуэлл был бы сразу и взят, и лишен имущества одновременно с обвинением в измене. Сейчас у него оставалось две равных возможности – уходить, как советовал Брихин, или оставаться и ждать осады и суда. Но долго ждать не пришлось, еще через два дня в Караульню прилетел полумертвый от усталости гонец Ролландстона – с известием, что Патрик Хепберн, третий граф Босуэлл, волею Его величества Джеймса Стюарта объявлен вне закона, приговорен к лишению имущества и бессрочному изгнанию…

Это был второй столь яркий приступ бешенства Хепберна, в котором опять потребовалась помощь Молота и обливание колодезной водой. Не от того, что было ему назначено в удел этим подонком Джейми – пожизненные нищета и безвестность – но оттого, что он не успел, не успел, не успел…

– Поздравляю, – хмыкнул Болтон, – ты блестяще распорядился фамильной собственностью. Меньше десяти лет тебе понадобилось, чтоб избавиться от земель и графства Босуэллов.

Кастелян Хермитейджа протянул держащемуся за виски племяннику чарку. Белокурый, морщась, отхлебнул немного и оттолкнул от себя остаток. Его еще трясло, голова болела, но он принял решение.

– Э, да будет тебе, дядя! Ты не хуже меня знаешь, что фортуна в нашем роду переменчива! Я не успел пока убить короля, как мой дед, поэтому мне нечем похвастаться в деле накоплений…

– Да уж, – подтвердил Болтон, – смещать королей – порой даже более выгодное занятие, чем возводить их на престол.

– Согласен, – Патрик криво улыбнулся. – Я рассмотрю такой вариант пополнить семейную казну. Он ведь потребовал с меня доходы за Бервик, за все двадцать восемь лет, что я – Босуэлл…

– Это уж свинство! – возмутился Болтон, которому каждый пенни, отсылаемый Стюарту с Лиддесдейла, ощущался, как кость в горле. – И что будешь делать?

– А ничего. Платить я не стану, земли мои он и так аннексирует… Но это значит, я больше не смогу содержать своих капитанов.

Босуэлл с Болтоном обменялись понимающим взглядом.

– Ребяткам придется перейти на подножный корм, – продолжил граф. – Хорошо или плохо лежит, пусть берут все, что им нужно.

– Даже слишком тяжелое и слишком горячее? – усмехнулся дядя.

Именно этими словами он когда-то объяснял юному графу, что для жадности настоящего рейдера нет пределов.

– Если смогут, – согласился Белокурый. – Даю своре полную волю. Джеймсу пора понять, кому он был обязан миром на юго-востоке и в Долине все эти десять лет. Но предупреди их, что и защитить я в случае крайности уже не смогу. И соседей-союзников поберегите, в такие времена верные люди – залог выживания.

Болтон кивнул.

– Джеймс назначил Хантли Лейтенантом всей границы, – продолжал граф. – Гордон – не дурак, и в Лиддесдейл глубоко не сунется, но все-таки передай моим – с его людьми пусть делают, что хотят, равно как и с Дугласами или Стюартами, но если хоть волос упадет с головы Джорджа Гордона или его близких, виновного лично разрежу на мелкие куски, когда вернусь.

Теперь решение озвучено, и нет смысла откладывать отъезд хоть на час.

Болтон кивнул вдругорядь и спросил, помедлив:

– Ну, и когда ты вернешься?

Патрик помолчал, а потом вспомнил обоих своих воспитателей:

– Это как Бог даст. Подождем подходящего случая.

– Любимая поговорочка Брихина! – хмыкнул Болтон.

– И помалкивай, дядя, – предупредил Босуэлл напоследок. – Меня здесь не было, и ты меня не видел.

Босуэлл с десятком кинсменов перешел границу в начале августа тысяча пятьсот сорокового года, углубившись в английский Вестморленд через земли Грэмов. Шестнадцатого числа того же месяца был обезглавлен Джеймс Гамильтон Финнарт – за государственную измену и злоумышление на жизнь государя, а имущество, земли и замки его отошли в казну. Но король не обрел покоя этим убийством, ибо осенью часто просыпался по ночам в холодном поту – кузен Финнарт теперь являлся ему во снах, отрубающий обе руки, угрожающий снять и голову.

Венеция, осень 1540 – осень 1542

Где оседают проклятые души, кому и в небе, и на земле нет покоя? Где находят приют все, кого исторгла родная земля – от самых северных берегов до земель сарацинских?

Венеция встретила Чародейского графа столбом удушающего дыма.

– Что это у них за народные гулянья, Хэмиш?

– Монаха-францисканца жгут, милорд, – доложил молодой МакГиллан, разузнав, – говорят, он обрюхатил пятнадцать сестер-кларетинок за год, и всех – когда исповедовал…

– Бойкий малый, – пробормотал граф. – Ну, хоть повеселился от души… не жаль умирать.

На пьяцетту его выбросило вовсе без сил, уж на что был вынослив. Здесь, ощутил, он готов свалиться и спать без просыпа, подобно евангелисту, и ни один ангел, за исключением ангелов в женском обличье, не сможет добудиться его по меньшей мере трое суток. В ноздри лез запах жженой человеческой плоти, на Часовой башне звонили полдень, купол громадного собора, похожего на хищного жука, сиял слепящим золотом, с галереи на Святом Марке рвались вперед, в небо, неистовые кони Константинополя, со строительных лесов на Лоджетте летела известка, тоненькая, ажурная колоннада несла ввысь кружевные стены Дворца дожей, и сводники цепляли за рукав, выхваляя десятилетних девственниц, а Молот бдительно перехватил руку воришки, прицелившегося на поясной кошель графа. Босуэлл стоял там, куда ни за что лишний раз не ступит урожденный венецианец – меж двух розового мрамора колонн: как истинный рейдер, он не боялся быть повешенным – и возле одной, той, с которой помавала хвостом химера, на сыром хворосте коптили монаха, а возле второй, с куцым рыльцем дракона и странным копьеносцем-святым на вершине, расставляли столики для игры в кости. Город был прекрасен и лжив, как дорогая продажная женщина, и первый раз за всю свою жизнь Белокурому не на что было утолить свою похоть – у первого лорда Приграничья графа Босуэлла не осталось ни кроны.

По исходу с родной земли он появился в Лондоне только затем, чтоб упасть в довольно жесткие к небогатым неудачникам объятия братьев Сеймуров, убедиться, что спесь старшего растет не по дням, а по часам, вместе с племянником-принцем, а амбиции младшего теперь направлены на то, чтоб воплотить библейскую историю о Каине, но наоборот – и покинул Англию. Король Генрих сейчас подумывал об исторической мирной встрече с Джеймсом Стюартом и запросто мог выдать тому Босуэлла в качестве приветственного дара. В последние полгода через посредство Брихина жалованье и штрафы Хранителя Марки Босуэлла предусмотрительно уходили в парижское отделение банкирского дома Гонди – туда-то направился и сам граф в изгнании. Но там, где он некогда царил в сердцах дам, Белокурого ожидало и некоторое количество недовольных мужей и отцов, которым был бы приятен шанс свести с шотландцем счеты теперь, когда он – вне королевской защиты, и даже напротив… Белокурый в Париже был очень осторожен и пробыл там очень недолго. Франциск, конечно, не отказал бы Джеймсу отправить его на родину, и родина эта была бы – тюрьма Эдинбургской скалы. Или сразу плаха… и потому Босуэлл из Парижа через Берн отправился туда, где во многолюдстве ничей след не читаем для преследователя, где принимают всех, где не выдают никого – в том случае, если ты не погрешил против Республики – и не всегда даже суду Святой инквизиции. Туда, где вблизи Падуи, Венето, Виченцы на изумрудном стекле Адриатики нежилась она, несравненная и отравленная, никакому описанию не поддающаяся. Город на сваях, прибежище морских птиц, пиратов, контрабандистов, купцов.