Текст книги "Белокурый. Король холмов (СИ)"

Автор книги: Илона Якимова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 44 страниц)

39

Шотландия, Западная марка, Карлаверок, зима 1529

Настала зима в холмах, на болотах вокруг Хермитейджа, впервые ставших проходимыми из-за холодов, выли голодные волки, и однажды утащили неосторожного пастуха – поутру, морщась, Патрик увидал в отворенное окно обглоданное тело на свежем снегу, пятна растекшейся крови. Эта картина долго вставала у него перед глазами первой в те дни, когда он был вдали от Караульни, уже на следующий год. На Святки Белокурый отправился в Карлаверок, проведать мать и сестру. По новому снегу дорога была свежа и приятна. Когда, достигнув твердыни Максвеллов, окруженной темной, льдистой водой, граф миновал подвесной мост, стремительно влетев на жеребце вглубь двора, он огляделся, насторожился – из окон второго этажа слуха его достиг девичий голос, напевавший старинную песню про короля холмов… задрав голову, он некоторое время вслушивался, спешившись среди кинсменов.

Шла по лесной долине,

Шла, не искала тропки,

Когда изорвал мне юбки,

Когда истерзал мне бедра зеленый чертополох.

Чертополох стал красным.

Ты вышел на голос крови, на зов мой из-под холма,

Сияющий и прекрасный,

Серебряный дух долины, губами поймал мой вздох.

Чертополох стал белым,

Сиреневой сердцевины

Не стало, не стало сердца, голоса, жил, души,

Когда я упала в бездну, там, на краю холма.

Когда надо мной струились все счастья мои и вины,

Когда надо мной склонялись столетия, будто дни,

Когда надо мной молились: бродяжка сошла с ума.

Чертополох стал белым,

Белым и ледяным.

А мы с тобой пировали, летнею королевой

Братья твои прозвали меня, и превознесли

Выше земных владычиц,

Выше хрустальной сферы творенья – до самых звезд.

От наших губ росли

Два молодых побега, серебряный и небесный, зеленый, как лес, земной,

Свиваясь в одно растенье…

А после пришли за мной,

Горячим железом плуга вскрыв глубину холма

Горячим клинком врезаясь в криком кричавший дерн.

И не нашли чертогов,

Ни златых одеяний,

Ни чаш,

И ничьих следов —

Только мою улыбку на челе королевы,

Только босые ноги в крови,

Только на руках —

Серебряное от света,

Завернутое в накидку, король мой, твое дитя —

В чертополох зеленый…

Угадав наконец окно, Патрик прошел на голос, через холл, в женскую половину, провожаемый не самыми дружелюбными взглядами кинсменов отчима, сопровождаемый еле слышными разговорами за спиной, бегло преодолел ступени винтовой лестницы, плечом навалился на грубую дверь, встал у притолоки, улыбаясь… раздалось кудахтанье служанок, упало шитье с колен – и песня оборвалась.

– Ну, ты ждала меня? Ты пела это для меня?

Дженет Хоум, хохоча, повисла на шее любимого брата:

– Конечно, король мой, для кого же еще!

Но когда он обнял ее крепко, как обнял бы ребенка, под руками его расцвело от ласки тело женщины… немного смутившись, Патрик выпустил сестру из объятий, поцеловал в лоб. Сестрица выросла, и совсем материнские, хотя и серые глаза глядели на него с прелестного полудетского личика.

– Кто ж виноват, если ты и вправду – король дуун-ши… – хихикнула Джен. – Ветреный, лживый, коварный… и такой красивый, мой Бог!

– Ветреный – еще куда ни шло, но коварный? – переспросил Патрик, приподнимая бровь. – Лживый? Разве я лгал тебе, Дженет, хоть когда-нибудь?

– Мне – нет, – снова хихикнула дерзкая девчонка, – но моему дяде Хоуму ты пообещал известия о моей свадьбе? Или нет?

– Было, – согласился Патрик, припоминая.

– Что ж, теперь он присылает справиться о том, не выхожу ли я замуж, по два раза в месяц.

– Когда-нибудь ему это надоест, – предположил граф.

– Насколько я знаю Хоумов, вряд ли, – прошуршало платье по каменному полу, прозвучал знакомый голос, так похожий на голос Джен, но ниже, с глубокими грудными нотками. – Дорогой мой, дурные манеры не к лицу графу Босуэллу. Прежде сестры мог бы поприветствовать хозяина дома…

– Да, мама, – обреченно согласился Патрик, оборачиваясь к леди Агнесс с усмешкой. – А в Хермитейдже мои манеры тебя устраивали? Там ты не делала мне замечаний.

– Там хозяин дома – ты, и твое дело, какое впечатление ты произведешь на гостей, – глаза лучезарной Агнесс загорелись ехидным огоньком. – И там твои гости, как правило, обладают столь дурными манерами, что ты на их фоне кажешься совершенством…

Граф Босуэлл рассмеялся, поцеловал леди Максвелл руку, спросил лукаво:

– А не на их фоне? Вовсе и не такое сокровище, хочешь ты сказать?

– Не сокровище, определенно! – подтвердила строгая мать. – Спускайся в зал, и живо, пока твои сводные братья не напели лорду Джону, что ты пренебрегаешь ближайшим союзником!

За трапезой разговор велся о местных новостях, когда, выслав виночерпия обновить содержимое кубков, хозяин Карлаверока обратился вдруг к пасынку:

– Что-то Его величество позабыл о тебе, Патрик…

Роберт Максвелл выслушал эту фразу отца с глубоким злорадством, но промолчал. Белокурый и сам, признаться, подумывал об этом, но был так занят, обустраиваясь в Хермитейдже, что просчитывать степень увлеченности короля его персоной графу было попросту некогда. Однако уже с полгода прошло, а Джеймс Стюарт ничем не выказал своего интереса к делам Дивного графа, которого так долго не хотел отпускать от себя.

– Не пора ли тебе отправиться ко двору?

Босуэлл посмотрел на отчима с легким недоумением:

– И вы туда же, лорд Джон?

– А что? – усмехнулся тот. – Стало быть, я не первый?

– Не первый, – согласился Патрик. – Доблестный кум ваш, Вне-Закона, еще летом на словах отправлял меня восвояси. Ему – понятно, но вам-то это зачем?

– Мне ни к чему, – отвечал лорд Джон. – Мне выгодней иметь тебя здесь соседом и другом, чем ждать, кто – Керры или Скотты – вырвут из глотки друг у друга власть над Средней маркой. Но придворная фортуна – такая тонкая жердочка, на которую взлететь получится не у каждого, а вот сверзиться…

– Понимаю вас, милорд. Однако я дал обещание Его величеству, что вернусь, когда он позовет. Возвратиться прежде его зова значило бы…

– Что ты чрезмерно жаждешь его милости? – Джон Максвелл откинулся на спинку кресла, отдуваясь после плотного обеда. – Милый мой, это смешно, и никчемная щепетильность, к тому же. Все мы жаждем его милости, – продолжил задумчиво хранитель Западной марки, – тогда как король жаждет быть милостивым. Это все равно чтоblood feud, Патрик, только наоборот. Ты становишься опасен для Его величества именно тогда, как перестаешь желать от него благ.

Лорд Джон Максвелл, хозяин Карлаверока, был одним из самых умных людей, которые когда-либо встречались Белокурому на пути, однако понял он слова отчима много позже… хотя, казалось бы, могла ли судьба дать предупреждение отчетливей?

Патрик ушел в гостевую спальню рано и выспался в тот день, впервые полагаясь на бдительность не своих караульных. Он провел с неделю в Карлавероке, лениво, расслабленно, в тишине и безделье. Охотился с лордом Джоном и сводными братьями, терпел придирки любящей матери, слонялся по комнатам сестры, изводя ее насмешками, как встарь…

Дженет Хоум, усевшись возле окна, задумчиво разбирала шелка, наклонясь над пяльцами, Патрик Хепберн примостился возле. В углу комнаты возилась служанка, выгребавшая из камина кучи золы, закладывающая свежие поленья – в господских покоях Максвеллов топили не торфом. Граф разглядывал склоненную голову сестры, мягкие каштановые завитки волос, перехваченные лентой, выпущенные на плечи, и то, как хмурились пушистые брови, когда она не могла найти подходящий цвет, сморщивался маленький, чуть вздернутый носик, и еще сестренка забавно прикусывала нижнюю губу. Джен хорошела день ото дня, отметил он, не видавший ее с лета. С его точки обзора – сидя на подоконнике – была превосходно видна ее юная грудь, гордо красующаяся в вырезе корсажа, и в этом тоже Дженет изрядно прибавила за последние полгода. Когда Патрик пошевелился, переменяя позу, сестра возмутилась:

– Слезай уже оттуда! Ты мне весь свет закрыл, ваша милость! Или думаешь, что твоя прославленная краса станет сиять мне вместо солнца?

Ого, за последние полгода Дженет Хоум отрастила не только бюст, но и змеиный язычок.

– Именно так, моя мартышка! – ухмыльнулся граф, соскальзывая с подоконника.

Джен подняла голову, долго посмотрела на него.

– Когда-нибудь, – поклялась она, – ты перестанешь меня так называть!

– Не раньше, чем ты станешь похожа на девицу воспитанием и поведением, моя дорогая…

В голову хохочущему графу тут же полетел моток пряжи.

Мирное время, такое редкое в жизни Патрика Хепберна по ощущению покоя и родственного тепла, связавшего их обоих. Он не говорил – семейного, ибо семьи у него не было, он не знал, что это такое. Был род, котрому он – глава, но ответственность перед кинсменами и женщина, которая тебе улыбается, покуда разбирает шелка для вышивки, даже если она только сестра – о, это совсем разные вещи. Он был мужчина, владетельный барон, и жизнь его с малолетства текла среди таких же, как он, мужчин. Когда Патрик Хепберн женится, благородная супруга возьмет его имя и ключи от его дома, но, по сути, он будет по-прежнему ровно в той же мере одинок, потому что сердце его, глубоко запрятанное, облаченное в кольчужный доспех, останется нетронутым, неуязвимым. С женой не во всем можно быть откровенным, тут нужна дама, связанная с тобой по крови. Конечно, Патрик научился утолять свою тоску по теплу, проникая в женское тело, заставляя любовниц плакать от восторга в его объятиях, но, Иисусе, до чего же то был краткий миг. И чем слаще случалась разделенность, тем острее после он чувствовал свою обездоленность.

– Ты не сговорена? – спросил он сестру.

– Нет, – отвечала Джен, – пора бы, знаю, но я выпросила у матери позволение выбрать самой.

– Что Максвелл?

– Лорд Джон не настаивает, нет…

– Больше ничего не хочешь сказать? – спокойно предложил Белокурый, глядя, как сестра опустила взор, замешкавшись с ответом.

– Нет, Патрик, нет.

Или у нее уже есть кто-то, или я ничего не понимаю в женщинах, подумал граф, и от этой мысли о Джен у него отчего-то резко испортилось настроение.

И уехал он тем же вечером.

40

Шотландия, Лиддесдейл, Хермитейдж, зима 1529

На Святки лорд Болтон сделал племяннику подарок – приволок в Караульню отца Бернарда, которого отловил по дороге из Карлайла в Джедбург, а в качестве выкупа взял обещание год оставаться священником в Долине, хоть тот и заклинал отпустить его с миром, все равно же Долина под отлучением, и таинства не будут иметь силы в глазах Матери-Церкви.

– Но в первую-то очередь вы служите Господу нашему Иисусу, не так ли, отец Бернард? Не церкви? – осведомился лэрд Лиддесдейл самым своим обаятельным голосом из всех возможных. – Да и церковь, святая Мать наша, тоже учит нас снисходительности к заблудшим. Так неужели вы предпочтете дать моим людям погубить их бессмертные души – всем, включая невинных дев и младенцев во чреве матери? Вы можете еще соблюдать отлучение в том, что касается убийц и грабителей, это, пожалуй, и справедливо, но подумайте о сирых, о малых… а, отец Бернард? Или вам настолько жить надоело, что вы все-таки покинете Долину?

Граф, когда хотел, бывал чертовски убедителен. И священник, в глубине души леденея от ужаса перед молодым, но грозным хозяином, понимая, что это может стоить ему потери сана, и однако, предпочитая потерю сана потере жизни, согласился с его доводами.

Зимовать в Хермитейдже – редко что может быть однообразней и унылее. Особенно для приграничного барона семнадцати с половиной лет. Зима выдалась бурной, лютой, по неделям в феврале было не выйти со двора – люди и кони погибали, не пройдя и пяти миль в мелкой снежной пыли. Лэрд Лиддесдейл оказался заперт в своей Долине, без возможности даже отправиться в Хейлс или Крайтон: Патрик едва не отупел от виски, взбесился в четырех стенах спальни, возненавидел интерьеры обоих холлов Караульни, равно как и вид с обзорной галереи на замерзшие болота, выучил наизусть десяток прадедовых книг… сперва невероятным усилием воли, а потом – войдя во вкус, он выгонял ворчащего, как медведь, дядюшку из личных покоев в холл, и там два Хепберна вставали в позицию – бастард и дага – друг против друга, грея примерзающие к эфесам руки дыханием. Неосознанно повторял Белокурый темп жизни, заданный еще Брихином: всякий день должен быть деятелен, хотя бы для тела, если не для головы. Когда же старший дядя решительно отказывался от единоборства, предпочитая всем иным удовольствиям прачку Эмили и бутылку, компанию графу составлял кто-либо из его капитанов. Из капитанов, правда, остался в замке только один Джон Бинстон – Хаулетт еще до снега отправился в Совиную лощину, по домам ушли Эллиоты, и Робби вернулся к братьям в Парк-тауэр, недели две о нем уже не было известий. Зато поползли неприятные слухи о том, что беглый и до сих пор не объявлявшийся в поле зрения Босуэлла Клем Полуухий Крозиер собрал свою шайку на Спорных землях.

– Зимааааааа! – стонал Патрик Болтон, слоняясь от стены к столу, от постели к камину. – Ну, хоть бы пяток дней затишья, хоть бы коротенький выезд куда-нибудь! А, Господи?

Волки становились все наглей, подбирались к овчарням, люто выли возле самых караульных костров.

И в ту зиму был только один соседский дом, в который Белокурый мог пробраться через метель – хотя и в полной мере разбойничий, но тот, где его всегда ждал теплый прием. Крепость Бранскхольм.

Шотландия, Средняя Марка, Бранксхольм, зима 1529

С Уолтером Скоттом отношения у Белокурого установились превосходные. Злобный Уот как будто питал к своему молодому соседу и преемнику на посту Хранителя что-то наподобие теплых чувств. Сперва граф бывал у него по службе, затем – от скуки, потом привык к обществу злоязыкого сэра Уолтера, который добавлял в пресные будни Белокурого немного уксуса, напоминающего о епископе Брихине. Элизабет Скотт, леди Бранксхольм, уже при встрече целовала графа в щеку, а на прощанье крестила в дорогу, как обоих своих сыновей. И Босуэлл проводил бесконечные вечера с грозным хозяином у камина в холле – долгие часы, во время которых он грезил наяву под россказни сэра Уолтера, ибо Грешник Уот был превосходный, хотя и просторечный рассказчик. Пел сэр Уолтер, как можно догадаться, об одном и том же: о злодеяниях сассенахов в Долине, и о том, как доблестные рейдеры, и он, ваш покорный слуга, господин граф, возмещали нанесенный ущерб, просто возвращая свое с той стороны границы. Он пел так заманчиво и сладко, словно не перечисление набегов срывалось с его ехидных тонких уст, но летопись доблестных деяний. К февралю он даже перестал всякий раз в разговоре стыдить Босуэлла за то, что тот ни разу не прибег к его, Уолтера Скотта, участию, отправляясь за Картер Бар с одними Хепбернами и Эллиотами. К февралю Белокурый, уже не стыдясь, сознавался, что выходит на границу не только для отправления правосудия.

– Но мне повезло с капитанами, – отвечал он Уолтеру Скотту на очередной упрек, прихлебывая пряное горячее вино, протягивая ноги к огню, – и с родней… так что покамест обхожусь одной своей семьей. А потом, мои рейды против твоих, сэр Уолтер… так, прогулка, ты же знаешь. Я не собираю тысяч под свой штандарт, я обычно иду по следу, коли не успеваю перехватить южан на нашей земле.

Резня Армстронгов, Маршаллов и побег из Рэби-Касла негласно дали право графу говорить со Злобным Уотом на ты не только по праву титула и рождения, но, что важней всего в Долине – по праву доблести рейдера.

– Тебе и впрямь повезло с капитанами, – согласился Вне-Закона. – Особенно с младшим Эллиотом…

Сказал он это с такой слабо скрытой завистью в голосе, что Босуэлл не мог не улыбнуться:

– Желаешь вернуть его? – вопрос о краже овец, на котором состоялось знакомство Патрика с Малышом Джоком и его братьями, между Босуэллом и Бранксхольмом до сей поры оставался открытым, ибо Уот так и не признал своего участия в каверзе. – Или жалеешь о пропаже столь ловкого овечьего вора?

Но Злобный Уот думал вовсе не об овцах.

– Я ведь предлагал Робу приличную сумму, чтоб он зарезал тебя как-нибудь в рейде… – ничтоже сумняшеся признался Бранксхольм. – Да только он послал меня… меня! Лэрда! Эллиот – мой наследственный копьеносец! Чем ты соблазнил его?

– Да уж не тем, чем ты думаешь, – хмыкнул Патрик. – Он сам предложил мне свои услуги, Уолтер.

– Я знаю. И кабы не бабы, непрестанно вешающиеся тебе на шею, я б решил… а не врешь ли ты мне, Белокурый? Уж больно смазливая у тебя морда, совсем во вкусе Леди Эллиот…

– О, скажи это Робу! – рассмеялся в ответ граф. – Его это повеселит! Ну, что ж мне сделать с моим лицом, Бранксхольм, чтоб ты уверился? Ты знаешь, в бою я не берегусь, а то, что мне покамест никто не расписал физиономию дагой – значит только, что и драться меня научили неплохо… куда лучше любой красоты привязанность любого капитана поддерживает одна шестая доля от общей добычи. Скажи мне лучше вот что, Уот Вне-Закона, – он мягко перевел тему, – а зачем ты собирался меня убить?

– Ну, допустим, мне бы пригодились лишние сто фунтов жалованья за охранительство Средней Марки.

– За сто фунтов, Уот? За такую малость⁈ Не верю!

Собственно, малостью эта сумма была только для Босуэлла, но, в любом случае, Патрик Хепберн ценил свою жизнь значительно дороже.

– Да и кроме жалованья там конфискацией набегает! Приличные, между прочим, деньги! Если по совести, у меня к тебе нет вражды, Лиддесдейл. Однако попытаться стоило – ну, это вроде как поприветствовать кого-нибудь в наших краях…

Злобный Уот потянулся и похлопал молодого человека по плечу:

– Ничего, Лиддесдейл, ты еще к этому привыкнешь… дай срок!

41

Шотландия, Лиддесдейл, весна 1529

Весна пришла в холмы внезапно – запахом талой воды, черными промоинами по насту, ручьями, вернувшимися из-подо льда. Самый сок земли, ее черная кровь, выступал на поверхность, питая корни согревающимся деревьям. Март обрадовал молодого графа, словно избавление из чистилища, однако дороги и бездорожье стали равно непролазны теперь уже из-за паводка.

– Как же ты живешь здесь всю зиму? – вопросил он у Болтона в полном отчаянии.

– Тяжеловато… – вздохнул тот, знаком велев слуге обновить бочонок виски в холле Караульни.

По весне Болтону надоело ждать решения своего племянника, лэрда и господина, и в один прекрасный день он начал паковать вещи. Патрик застал его за разбором богатств, кучей вываленных на пол из ящиков, из сидений лавок, из резных сундуков. Скарб лорда Болтона был весьма немудрящ, если дядя и нажил что за время своего рейдерства в Долине, то хранил свои сокровища в другом укромном месте, а не здесь, где пол усеивали даги, джеки, овечьи шкуры, связки стрел для «щеколды», кисеты с черным порохом и пистоли, седла для галлоуэев…

– Куда это ты собрался, лорд Болтон? – с минуту понаблюдав дядино копание в куче хлама, дружелюбно поинтересовался граф. – Никак к старьевщику в Джедбург?

Старший родственник поднял косматую голову и задержал взор на господине Хермитейджа. Объяснил тому:

– Я человек шершавый и твердый, как кремень… мне лучше убраться восвояси и жить себе тихонько, никому не мешая. Тут двух хозяев быть не может.

Несмотря на зловредный дядюшкин нрав, Белокурому вовсе не хотелось расставаться Болтоном. Дядя прикрыл ему спину на первых порах, и все, что он знал теперь о Приграничье, он узнал от Болтона. Более того, Патрик прекрасно сознавал – захоти дядюшка попервоначалу бунтовать против его графской милости, никогда бы законному наследнику не утвердиться в Лиддесдейле и Хермитейдже.

Босуэлл помолчал, наблюдая несуетные дядины сборы, потом сказал ему:

– Чтоб я еще поверил, что Патрик Болтон умеет «тихонько жить». Брось ты этот мусор, право слово… тебе примерно так же хочется уезжать, как мне – оставаться здесь навсегда. Я не смогу жить в Караульне постоянно, а бросить замок без присмотра – ты куда лучше меня знаешь нрав наших соседей. Ни Хея, ни Эллиота на хозяйстве тут не оставишь. Бинстон хорош, но горяч и слишком молод. В Хермитейдже должен быть Хепберн старшей ветви, и дело с концом. Кроме того, это уже в большей степени твой дом, чем мой…

Патрик Хепберн Болтонский уже не имел ничего общего с тем парнишкой, что стоял, сжигаемый бессильной черной яростью, над телом покойного брата после Флодденской бойни. Белокурый рассматривал его – тридцатисемилетний, крепкий, глыба сплошь из литых мускулов, припорошенный сединой, с лицом обветренным и красным не только от ветра, но и от доброго виски, обнесенным сетью мелких морщинок, он давным-давно жил на Лидделе, охраняя его земли, наслаждаясь этой разбойной и хищной жизнью… интересно, был бы похож на него отец, коли бы остался в живых?

Эта мысль – как выглядел бы его отец в старшем возрасте – по молодости посещала Босуэлла неотступно. После Адама не осталось ничего – ни даже плохонького портрета – кроме воспоминаний его супруги и его самого, сына и наследника. Совсем непохожего на отца.

Болтон сквозь прищур наблюдал за племянником.

– Ты – лэрд, твоя и воля, – сказал он, усмехаясь, – однако ты ж учти, угодничать я не мастак, коли что не по мне. И тебе, графу, то будет кость поперек горла…

– С этим я как-нибудь проживу, – заверил его Белокурый.

Патрик Болтон остался в Хермитейдже и стал капитаном замковой стражи и кастеляном Караульни Приграничья.

Март в таянии снегов, апрель в первой траве, цветущий шест Майского древа – никогда еще у Патрика Хепберна, третьего графа Босуэлла, не бывало столько свободы, силы и безопасности, и этого сладкого чувства неуязвимости, как в ту весну. Казалось, нет преград ни желаниям, ни возможностям – его боялись, его любили, им гордились, и молва превозносила его приграничные подвиги, его прозорливость лендлорда, его справедливое возмездие Хранителя, его почти неизменную, дьявольскую фортуну. Воистину настоящий король холмов. Прошел без малого год от возвращения Босуэлла в Хермитейдж-Касл, и совсем немного оставалось до его восемнадцатилетия. О нем слагали героические баллады на пастбищах – про разгром Армстронгов и побег из Рэби, и одновременно распевали непристойные куплеты, о том, что граф не пропустит ни одной ладно скроенной юбки… дочка фермера Каслтона ходила с пузом до носа, он дал ей денег и давно оставил в покое, потеряв интерес, и все поголовно девицы Долины мечтали обратить на себя его уже не столь разборчивое внимание. Похвалы мужской силе Белокурый принимал молча, с хищной, чуть ироничной ухмылочкой, не отрицая, но и не подтверждая ни количества, ни имен женщин, отчего казалось, что этот красивый парень просто-напросто скромничает. И слухи умножали число его любовниц вдвое. Он же молчал – среди остальных, охотно хвастающихся – только от какой-то интуитивно понимаемой уязвимости, которую не желал разглашать, уязвимости мужчины, даже находящегося сверху, ибо известно ведь, чем кончилось непредусмотрительное женолюбие Олоферна. Пусть лучше трезвонят, чем точно знают, с кем он, где и когда можно застать его безоружным.

– Роб…

– Да, мой лэрд.

Хепберн вместе с Эллиотом, сменившись из караула в дежурном рейде за Кершоп Берн, валялись на южной стороне холма, ловя вечернее солнце. В вереске жужжали голодные пчелы. Роб жевал травинку, и угнездившийся в уголке его девического рта колосок выписывал причудливые фигуры, пока Эллиот не сплюнул на сторону. До выхода в дорогу, до сумерек, у них было еще часа два на безделье.

– Роб, а научи меня… – Патрик умолк.

– Лэрд? – глаза Роберта заискрились весельем.

– Нет, – хохотнул лэрд Лиддесдейл. – Не этому, черт бесстыжий… научи меня драться на ножах, и метать их, как это делаешь ты.

Повисла короткая пауза, Эллиот смотрел в небо, потом произнес:

– Лэрд…

Вот у него было за сотню интонаций этого коротенького «лэрд», которыми он передавал что угодно, любой оттенок чувства.

– Роб, – Патрик хмыкнул, – у меня хватает ума понять, что я не научусь это делать, как ты. Но кое-что, наверное, сумею перенять-то… я знаю дагу, мизерикорд, скин ду, дирк… но короткий охотничий нож, который ты носишь за голенищем – другое. И я никогда не метал их. Научи меня, Роб.

Роберт, повернувшись к графу, опираясь на локоть, смотрел на того, помимо интереса, еще и с уважением. На его памяти, мало кто из господ просил своих кинсменов об услуге, вместо того, чтобы приказать. Но это продолжалось одно мгновение. А в следующее Роб Эллиот уже всем весом лежал на груди задыхающегося Белокурого, в кадык которому упирался тот самый короткий охотничий нож. Их лица были в дюйме друг от друга, а тела распластаны одно на другом, но в этом соединении не было и намека на физическое влечение… только близкая смерть, дышащая в глаза, только холодная сталь на горле.

– Урок первый, – улыбаясь, произнес Робби, – и самый важный. Никогда не доверяй свою жизнь ближнему без необходимости…

И освободил шею лэрда от клинка с той же молниеносностью. Воистину гадючий бросок. Патрик сел, потирая горло, закашлялся, протянул руку – и в ладонь ему лег нож Эллиота: тяжелое лезвие, костяная легкая рукоять.

– И при необходимости – тоже не доверяй, мой лэрд, – без улыбки завершил фразу Эллиот.

Он действительно учил Патрика тому, что знал сам – знал чутьем, самоучка, дикий зверь, обреченный на преследование, охоту, выживание – до срока. До тех пор, пока вечный бег не прекратится, и на быстрый нож Леди Эллиот не найдется другой клинок, побыстрее. Роберт не давал поблажек высокородному ученику, не спуская ни одной ошибки, едко высмеивая за промахи – руки Белокурого от кистей до предплечий были покрыты мелкими царапинами и порезами, пока Эллиот учил его драться, «до свадьбы заживет, коли доживешь, Белокурый!» – дразнил наставник. Они бились обнаженными до пояса, чтобы сразу была видна всякая оплошность, и в первый же раз, прежде, чем Босуэлл догадался, что Роберт таким образом ставит на нем свое тавро, над правым соском уже зацвела рана – клочок срезанной кожи. Эллиот, улыбаясь, следил, как тонкая струйка крови прокладывает себе путь по груди его несостоявшегося любовника.

– На память, лэрд, – сказал он, – когда меня не станет…

– Ах, ты, дрянь! – процедил лэрд сквозь зубы и кинулся на своего капитана, пытаясь пройти клинком в печень. Роберт только рассмеялся, парировал удар, подножкой повалил графа наземь, но был схвачен под колени и тоже упал – чуть-чуть не на выставленный нож. Это были вчистую игры со смертью – для обоих, но к такому в Приграничье привыкаешь быстро и даже находишь своеобразную, острую прелесть. Болтон был против этих схваток – на его глазах Эллиот дважды едва не зарезал лэрда Лиддесдейла – но Патрик всегда мало обращал на слова Болтона, касающиеся безопасности. Однако со времени, когда учеба у Эллиота завершилась, и до последних дней жизни граф Босуэлл, кроме женщин, как правило, проводил ночи еще и с обнаженным клинком в изголовье постели – независимо от того, где ночевал, пусть и в собственной спальне в Хермитейдже. Олоферн был предупрежден и даже вооружен.