Текст книги "Белокурый. Король холмов (СИ)"
Автор книги: Илона Якимова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 44 страниц)
45
Шотландия, Мидлотиан, Эдинбург, май 1529
Босуэлл не сделал ничего, кроме того, что мог бы любой глава семьи для своего кинсмена, и большее в Приграничье сходило с рук незамеченным, однако эта малость была сделана в крайне неудачное время.Когда гонец принес в Хейлс приказ короля срочно явиться в Эдинбург, Патрик никак не связал его с тюрьмой Джедбурга и своим самоуправством в деле Эллиота. Джеймс ведь покуда не проявлял внимания к его трудам и дням… но обещал призвать к себе Босуэлла за честью и милостью, и именно об этом были все мысли Белокурого, пока копыта Раннего Снега цокали по Королевской миле, пока он миновал те места, где год назад они с Брихином бились за Стюарта… как будто в другой жизни это случилось, таким далеким все прошедшее казалось из вереска и репья долины Лиддесдейл. Вот уж болото, и впрямь засасывает любого, чистеньким не выберешься.
Он не видел Джеймса Стюарта около года и не мог не рисовать себе в воображении, как пройдет их встреча.
Паж провел Белокурого графа в личный кабинет короля, Джеймс стоял у окна, глядя не на вошедшего, поклонившегося Хепберна, а на что-то вне себя самого, вне комнаты, вне Эдинбургского замка. И первая же фраза Его королевского величества едва не сбила Белокурого с ног, ибо он никак не ожидал такой точности. Только не от Джеймса.
– Какого дьявола ты влез в то, что тебе не следовало знать? А этот убийца, которому ты покровительствуешь – это, что ли, твой обещанный «закон и порядок», а, Хепберн?
Король произнес это, по-прежнему стоя к Патрику спиной. Тот же голос, что год назад, но до чего же иная интонация. Когда он обернулся, стало видно, что глаза Джеймса Стюарта сужены от злости.
– Я тебя спрашиваю, Хепберн… кем ты стал за последний год? Во что ты обратил дарованную тебе власть? На что ты тратишь дни, в которые должен был служить мне? На службу своей гордыне и алчности?
Расставались восхищенные друг другом мальчишки – встретились мужчины. За спиной у Патрика Хепберна – полтора десятка рейдов к сассенахам, суды Хранителя, три-четыре кровных вражды, три тысячи рейдеров Лиддесдейла, садящихся в седло по первому призыву. Имя его уже повторяют вдоль Чевиотов – кто с восхищением, кто и с ненавистью. Белокурый, в темном дорожном плаще, как был, в пыли долгой скачки, ибо король затребовал его прибытия по срочному делу, показался Джеймсу еще выше, чем прежде, возмужавшим, суровым, но по-прежнему смущающим всякого своей породистой красотою полукровного Стюарта.
За спиной у Джеймса, пятого короля Шотландии этого имени – год тяжелой работы, советов, ополчений, судов. Осада Танталлона, изгнание Ангуса и разгром Дугласов, переписка с папой Климентом и судорожные, сводящие с ума попытки наполнить пустующую казну за счет налогов, взысканий, конфискаций владений мятежных баронов. Договоренность о браке с Екатериной Медичи и отданное за то королю папой право собирать церковную десятину… и долгие, изнуряющие, терзающие мысли, как можно усмирить хотя бы юг, пока нет возможности добраться до гэльских кланов севера.
И вот этот вечно строптивый юг стоит перед королем в обличии белокурого кузена, Дивного графа, некогда – соратника и наперсника. Опасность холодом исходила сейчас от всей высокой, узкой фигуры короля, меряющего шагами полутемный кабинет… На сквозняке плясали в канделябре узкие язычки свечей, разделяя родственников неверным, трепетным светом.
– Сир… – начал было опомнившийся от удивления граф.
– Как было дело в Джедбурге? – оборвал его король. – Ты взял из тюрьмы убийцу, но ты не подверг его суду!
Патрик, не отводя взора, выдержал острый, светлый взгляд короля:
– Это верно, сир… он, к моему прискорбию, бежал. Его ищут.
– Ты лжешь мне, Хепберн, – на диво спокойно произнес король, – это плохая примета. Ты брал бонд с жителей Средней марки, я слышал – ты ведь помнишь, какая кара по бонду полагается тем, кто укрывает злоумышленников? А? Отвечай!
– Та же, что и злоумышленникам, – неохотно молвил граф, – но, Ваше величество…
Он изрядно отвык за год от всех придворных ужимок и, когда первая оторопь прошла, ощутил в себе легкое дыхание подбирающегося гнева. Кроме приличного поведения, Патрик Хепберн отвык также и от необходимости давать отчет в своих действиях кому бы то ни было.
– Та же, – согласился король. – Так что бы ты присудил за жестокое убийство семерых мужчин и двух женщин, как лорд-хранитель Марки?
– Смертная казнь через повешение, – произнес Босуэлл, по-прежнему глядя прямо в глаза королю. – Если смогут взять…
– Ну, я уже взял тебя – ты же явился сам, – заметил король все тем же бесцветным голосом. – Ох, Патрик, Патрик, какого дьявола понесло тебя на границу – не говорил ли я, что лучше будет остаться здесь? А ты отверг честь и любовь государя, чтобы стать своим для воровского отребья!
– Я явился, потому что вы обещали мне честь и милость, государь, – сказал Белокурый, опустив яркие очи долу, чтобы скрыть поднимающийся со дна души гнев. Сперва упрек, потом угроза, затем увещевания… не слишком ли много для столь короткого разговора, где даже не было места приветствию. – И дело. Так ради какого дела явился я в Эдинбург, мой король?
Джеймс, не глядя на Дивного графа, принялся вновь расхаживать по кабинету взад-вперед.
– Ты думаешь, я забыл о тебе? – сказал он, и голос его вновь неприятно изменился. – Напрасно. Я следил за тобою издалека, у меня свои… способы узнавать новости на юге. Дело, ты говоришь? Ответь мне, Хепберн, кто дал тебе право вмешаться в переговоры по Вечному миру с Англией? Во имя Пяти ран Христовых, кто дал тебе это право, я спрашиваю⁈
– Но, государь мой…
– Молчать! Я писал тебе? Я приказывал? Я выслал к тебе гонца? Кто дал тебе право сорвать мои переговоры⁈
– Переговоры не были сорваны, сир, лорд Дакр получил печать и подпись под договором…
– Твои печать и подпись, тупица ты безмозглый! – окончательно взорвался Джеймс. – Твои, черти б тебя взяли совсем!
– А вы предпочли бы, – тем спокойнее отвечал граф, чем больше разъярялся король, – чтоб там стояла подпись Тарна Керра, если этот старый падальщик вообще умеет писать? И кто, как не хранитель Марки, обязан гарантировать своим словом и своим имением королевский мир?
– Королевский мир гарантирует тот, кому я приказываю это делать, или тот… – король долго посмотрел на Патрика Хепберна и продолжил, – или тот, кто стоит у меня на пути.
Вот тут Босуэллу в первый раз стало не по себе.
– И я был бы в восторге, если бы под той клятой бумагой стоял безграмотный крест Тарна Керра. Потому что мир, заключенный им самовольно, был бы разорван мной еще до того, как гонцы Дакра достигнут Лондона… а Кессфорд был бы обвинен в государственной измене. И мне так или иначе придется разорвать этот мир, раньше или позже, ибо дядюшка не слишком-то церемонится со мной, – король Джеймс внезапно метнулся к Дивному графу, сгреб того за грудки и прошипел в самое лицо. – Догадываешься, кого мне придется обвинить в государственной измене теперь? Теперь, когда я не могу отменить пакт сразу, потому что его подписал ты, у кого имелись для этого все полномочия, ты, назначенный мной лейтенант Юго-востока, Хранитель Марки, мое доверенное лицо⁈
За год Джеймс Стюарт еще вытянулся вверх, их лица были почти вровень – и цветом, и теплотою глаза короля сейчас были как речной колотый лед. Государственная измена – это слово пахло застенком, дыбой, кровью, испражнениями, раскаленной жаровней, наконец – топором палача. От спасителя короля до государственного изменника – отрешенно подумал Патрик – как это быстро со мной случилось… и только потом, вместе со злостью на двуличие короля, всплыло в его памяти имя – Фёрнихерст! Да гори душа его в аду… ведь он намеренно дал Босуэллу узнать про переговоры, он же наверняка и посоветовал кузену Кессфорду отступить при встрече с Хранителем, и два вожака Керров, сговорясь, ввергли его в немилость у короля, не ударив пальцем о палец – он все сделал сам.
– Благородный и пылкий Патрик Хепберн, граф Босуэлл, – с горькой иронией произнес король, следя за бурей чувств в синих глазах родственника, – эти старые черти провели тебя, как младенца! Тебе нечего делать на границе, кузен, с таким чистым сердцем… Хотя чистота твоя тоже, положим, уже сомнительна – говорят, ты собирался вызвать дух демона де Сулиса, чтоб он научил тебя темным искусствам для достижения большей власти над душами человеческими… это правда?
Джеймс суеверен, Джеймс всегда был чертовски суеверен. Это очень опасный вопрос.
Кто-то донес королю, что он бывает у Найнстен Риг… кто? Об этом могли знать только в своре и только самые ближние.
– Это ложь, – отвечал граф, бледнея от гнева, – клянусь спасением души…
– Самое время об этом подумать, – согласился король. – Пренебрежение волей сюзерена, нарушение оммажа и клятвы лорда-хранителя, укрывательство убийц, заключение подложного мира, грабительские рейды на юг… да-да!.. и вдобавок еще – темные искусства. Не хочешь ли выбрать себе исповедника, Патрик Хепберн? Можешь назвать имя.
– Джон Хепберн, епископ Брихин.
– Неисправим! – с неприятной усмешкой произнес король. – Но зато я могу кое-что исправить – хотя бы твой дерзкий нрав. И твою склонность ко лжи. Отсюда, из моего кабинета, Патрик Хепберн, ты отправишься за решетку, во-первых, чтобы я мог впоследствии разорвать навязанный мне мирный договор, во-вторых, за попустительство преступникам. Но ты мог бы облегчить свою участь и, возможно, даже сберечь голову: выдай джедбургским судьям своего капитана и вместе с ним тех, кто помогал ему бежать… если по-прежнему готов служить мне.
Все происходящее до сих пор не укладывалось в уме, и в первую очередь, то, что Джеймс так легко смог подставить его – человека, когда-то помогшего королю обрести подлинную власть. Белокурый был в бледен от бешенства, но держался изо всех сил. Король стал опасен – и надо быть осмотрительным.
– Мне жаль, Ваше величество, – сказал он медленно, – но тут я не могу услужить вам. Роберт Эллиот бежал в Спорные земли, его ищут. И я не знаю в своем доме людей, помогших ему бежать. Возможно, ему помогали братья… Однако, если вы желаете взыскать с меня за служебную оплошность – ибо я намеревался судить Роберта Эллиота по всей строгости закона и повесить его – сир, я ваш покорный слуга.
У покорного слуги бушевало такое пламя в глазах, что он опять постарался опустить взор.
– Ты снова лжешь мне, Хепберн, – кивнул король. – И раз ты не хочешь добровольно отдать королевскому правосудию капитана-убийцу, за него под суд вместе с тобой пойдет любой другой из твоих подручных, благо, там с каждого есть за что взыскать. Скажем, твой беспокойный тезка, дядюшка, лорд Болтон… убийство приора Колдингема подойдет.Погоди, припомню, – молвил Джеймс, не без иронии глядя на Босуэлла, – когда ж это было-то? В двадцать втором?
Расходные книги Ноблса… они ведь были сожжены на его глазах! Но кто-то успел заглянуть и в них. Кто-то, очень близкий к Болтону, знавший его долгие годы.
– Убийство приора Колдингема было совершено по приказу регента, графа Ангуса, – выдохнул Белокурый, уже понимая, что дело совсем плохо. – Лорд Болтон дал виру за кровь его семье, и они отказались от вражды. Ваше величество, это происшествие весьма прискорбное, но для Приграничья, увы, обычное, и виновен он не больше многих людей того же Бранксхольма-Бокле…
– Говоришь, не больше людей Бокле? – переспросил Джеймс, усмехнувшись. – Но Бокле уже взят, кузен, за день до тебя. И он уже сидит.
Хепберна бросило сперва в жар, затем в холод, и вовсе не от того, что перед ним сейчас, он понимал, гостеприимно распахнулись двери Старого Толбута. А потому, что единственная его вера – вера в честь и милость короля, которому он когда-то подставил плечо – была безвозвратно растоптана. Тут было что-то большее, чем нелепые слова о государственной измене, произнесенные Стюартом, и это большее относилось явно не только к нему одному, Патрику Хепберну, третьему графу Босуэллу. И Джеймс вложил отгадку в его руки сам, словно камень для пращи, произнеся с чувством глубокого удовлетворения, глядя, как занимается в окне бледный рассвет Мидлотиана:
– Давно пора было раздавить это приграничное ворье… мне нет пути на север, не укротив убийц и мародеров юга.
Робкий свет нежного майского утра заливал кабинет Его величества. Джеймс выглядел усталым после бессонной ночи, половину стола занимал ворох бумаг – король корпел над ними, как последний стряпчий, вникая в расстроенные дела государства. Король был утомлен, но и очень доволен хорошо выполненной работой. Король взрослел, король желал согнуть своих баронов, без различия – друзей или врагов. И что ему, при такой-то благой цели, считаться с троюродным кузеном, на которого когда-то, воистину в прошлой жизни, он надышаться не мог. А потом он скинет второе сословие, опершись на первое – отчетливо прозвучал в голове голос Брихина, словно из прошлой жизни. Год назад младший дядя предсказал сегодняшний день до мелочи.
Патрик сглотнул комок в сухом горле, прикрыл глаза, смаргивая белую волну, затмевающую зрение…
– Это приграничное ворье, которое вы жаждете растоптать, возвело вас на трон, Ваше величество. Эти мародеры и убийцы оберегали вас, рискуя жизнью, когда вы, поджав хвост, удирали из Фолкленда от Дугласов…
– А ну, заткнись! – прошипел король. – Ты не понял еще, что сам на волос от плахи? Что-то много воли взял, вообразив, что сделал для меня что-то особенное! Я – король, я могу пользоваться любым потребным мне средством на благо короны…
– Стало быть, – очень спокойно спросил Патрик, и спокойствие это было тишиной приближающегося шторма, – я и был для вас тем самым любым средством?
– Конечно.
– Как и лорд Бранксхольм, который положил за вас сотню своих под копыта конницы Ангуса в двадцать шестом? Это и тогда были всего лишь воры и убийцы?
– Вор сцепился с предателем, – уточнил Джеймс, – так мне-то что с того? К слову, лорд Болтон прибудет сюда уже через пару дней, – продолжил король, и глаза его блеснули, – по твоему, как можно догадаться, призыву.
Отдай он Роберта или нет – король все равно бы взял Болтона… в этот момент Патрик впервые и понял, что такое настоящая ненависть Хепбернов. Та самая, которая вела несколько поколений предков от предательства до убийства государя, попутно украшаясь иными, не королевскими, кровопролитиями, и последующими постельными утехами с королевскими вдовами… Это было как добрый глоток виски – горячий глубок по горлу, яд в каждую тонкую вену. Словно в его тело вдруг влили запас нечеловеческой силы, ярости, бессмертия.
Король, видно, тоже заметил, как изменилось его лицо, и отступил от родственника на шаг-другой, несмотря на то, что Хепберн был безоружен.
– Надо же, мать оказалась права, вы в самом деле можете быть опасны, – пробормотал Джеймс.
Босуэлл рассмеялся, и от этого сердце короля дрогнуло сильней, чем от лютой ненависти, глядевшей на него сейчас из глаз кузена:
– Не так, как Ваше величество. Ибо я не предаю своих. Я пришел к вам, король и родич, потому что вы позвали меня… если помните, вы сказали год назад, что призовете меня для дела, для чести, для милости. И вот я здесь – чтобы оказаться под судом за то, что сдержал слово?
– За то, – оборвал его король, – что не сдержал клятвы, и – полегче, Хепберн, ты, кажется, забыл, что разговариваешь с королем!
– О нет, – отвечал тот с беспримерной дерзостью, – это Ваше величество запамятовали, что беседуете с Хепберном! И что у нас в крови когда подсаживать королей в седло, а когда и помогать им сойти с коня…
Это была вполне безобидная фраза. И то была прямая угроза. Два поколения назад Хепберн уже приложил руку к гибели королевского Стюарта. Или не приложил… никто этого не знал достоверно, но за ту гибель было щедро заплачено, что равносильно признанию обоюдной вины. И вот отпрыски обоих родов опять оказались друг против друга в единоборстве, когда на кону стоит жизнь одного из них.
Джеймс захлебнулся воздухом. Лицо молодого короля постепенно заливала яркая кровь ярости – и страха. Патрик следил за ним, улыбаясь с глубоким злорадством, почти равнодушный к своей судьбе, но плахи ему не досталось.
– Ты сгниешь за решеткой! Твой род будет рассеян! Ты никогда не вернешься в Долину!
Эти слова короля эхом отдавались в голове, когда его волокли вниз, в тюрьму Эдинбургской скалы.
46
Дядя и племянник сели рядом.
Обоих Патриков Хепбернов, Босуэлла и Болтона, поместили в одну камеру, размером, как показалось Белокурому, недостаточную даже для того, чтобы тут мыши пускались в пляс. Болтон, правда, уверял, что жилье им выдали просторное. Он вообще в камере расположился, как дома, что наводило на известные подозрения, хотя, на памяти Патрика, никто из его дядей под судом не состоял.
Сквозь маленькое окошечко почти под потолком каморки скупо лился дневной свет. В углу ждала своего часа вонючая бадья. На широкой деревянной кровати валялся плетеный из тростника матрас и какое-то тряпье.
– Сыро, – сказал Болтон, присаживаясь, – грязно и воняет крысиным говном. Только не раскисать. И главное – не думать о бабах.
Несмотря на скверное настроение, Патрика тогда насмешило неугасимое дядино жизнелюбие, но довольно скоро он понял, что тот имел в виду. Ибо потянулись дни, которым не было ни числа, ни названия, и все они отделялись один от другого столь мало, что вскоре он потерял им счет. Неизвестно, чем больше был удручен Патрик – вероломством ли короля, которое переживал остро, но тайно, в глубине души, или тем, что утянул с собой за решетку ни в чем не повинного Болтона. Правда, в применении к кастеляну Хермитейдж-Касла «ни в чем не повинный» было определением весьма сомнительным.
– Да брось, ваша милость, – отмахнулся Болтон в ответ на его сожаления, заворачиваясь в плащ и позевывая. – Не боись, Брихин что-нибудь придумает… Говорил я ему, что нечего тебе делать при дворе, с твоим-то характером… да кто меня слушал! И на что они ушли, все те денежки, которые ты проел в Эдинбурге – на оплату этого вот теплого местечка? И на кой мы вдребезги разнесли Дугласов в двадцать восьмом? Насколько хватило его благодарности? На год? О, да здравствует Стюарт, многие лета королю! – и он захохотал.
Присутствие дяди изрядно скрашивало Патрику заключение.
Надо было спросить хоть что-нибудь, чтобы отвлечься от назойливых мыслей, и Патрик спросил:
– А Колдингема-то зачем убили, дядя?
– Это когда, в двадцать втором-то? Да не нравился он мне… и решил я вдобавок почему-то, что это будет по душе Ангусу, а он, вишь, не оценил, скотина. Там нас несколько было, дураков, в этом деле, да уж теперь не сыщешь концы. Все в воду.
– Значит, не все… скажи-ка мне, кто знал об этом, кроме Джибберта Ноблса, читавшего твои записи?
– Об этом, друг мой, каждая собака знала в нашем краю – не особо-то мы таились по дурости.
– Но ведь семь лет прошло, дядя. За это время в наших краях, – Патрик сам не заметил, как отозвался о Приграничье, словно бы там вырос, – было столько убийств и смертей, что один злосчастный приор – пустяк, капля в море. Но кто-то же поднял покойничка со дна так вовремя, и кто-то донес королю про то, что я отпустил Эллиота… кто был в Караульне после того, как Роб ушел в Спорные земли? Припоминай, дорогой дядя, ибо он – наш следующий кровник!
Патрик Болтон, привалясь к сырой стене камеры, поскучнел и нахмурился, деловито и скоро перебирая в памяти обрывки воспоминаний, событий, лица и речи, врагов, друзей, соседей, случайных прохожих и… Белокурый следил за ним с лютым вниманием, как волк в засаде, ждущий своей добычи. Вдруг лицо Болтона посветлело пониманием, недоумением, а затем подернулось и такой знакомой уже графу пеленой белой ярости Хепбернов.
А произнес дядя три только слова:
– Уот Вне-Закона!
– Дорогой граф, у вас удивительная способность создавать себе неприятности, едва лишь выпустишь вас из поля зрения… на колени, ваша милость! Благословляю тебя, сын мой. Что до тебя, любезный сердцу старший брат…
– То провались-ка ты в преисподнюю со своими нравоучениями, умник!
– То ты определенно не годишься в наставники молодому поколению. Но, так и быть, Патрик Болтон, благословляю и тебя тоже. Я купил полчаса вместо четверти, так что будьте кратки – вы оба.
Каждое движение его преподобия отточено, лаконично, полно сдержанной силы. Фиолетовый атлас сутаны, перерезанный алым поясом на узких чреслах, круглая красная шапочка на выбритой тонзуре, аскетичное, породистое лицо, светлые глаза без капли чувства – окружающий мир не вызывает в нем ни страха, ни отторжения, ни приятия, ни любви…а потом он улыбнулся. Джон Хепберн Брихин стоял посреди узилища, оглядываясь вокруг с легкой брезгливостью, но без удивления, и, поднимаясь с колен, Белокурый внезапно ощутил, как отпускает тоска и паника, в которых он нипочем не сознался бы даже боевому товарищу Болтону – Брихин одним своим присутствием уже делал ситуацию разрешимой.
– Коротко, – повторил Брихин с иронией и с нажимом, скрещивая руки на груди, распятие из черненого старинного серебра мерно качнулось из стороны в сторону, – коротко, грешники…
Он отмел возмущение Патрика вероломством Уолтера Скотта, он только посмеялся на рассказ о преподобном Тарне Керре, он потемнел лицом, услыхав фразу, брошенную Босуэллом двуличному королю…
– А ты, старый дурак, – нежно сказал он брату, – ты-то куда смотрел, пока наш граф так вдохновенно набрасывал петлю себе на шею? Ты-то ведь знаешь, мастер Хейлс, что такое Граница, и кто такой Злобный Уот? Где были твои глаза и твой рассудок, если ты еще не весь утопил его в виски⁈..
Ответом ему было только раздраженное ворчание с кровати. Повторно осознавая при рассказе о произошедшем свои оплошности, лорд Болтон даже утратил желание огрызаться на колкости младшего.
Через полчаса Брихин был куда более мрачен, чем по приходу, но знал все, что желал узнать, и масляно блестящая фиолетовая сутана выскользнула на волю с таким проворством, словно ее носил воистину сам дьявол.
