Текст книги "Белокурый. Король холмов (СИ)"
Автор книги: Илона Якимова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 27 (всего у книги 44 страниц)
И направился к дверям, больше не глядя на бывшую подругу. Хэмиш-Молот, головой разве не упиравшийся в стропила спаленки, ухмыльнулся и двинулся к женщине, та закричала, что было мочи, и поползла прочь от него на постели… граф, уже спускаясь по лестнице, обернулся и молвил:
– Хэмиш, не особо усердствуй, я хочу, чтобы она осталась жива. Остальные – только если дама сама попросит.
Вслед ему раздавались мольбы и вопли бедняжки Туанетты…
Говорят, когда хоронили судью Кроссе, дерьмом несло даже из гроба. Преследования по закону Босуэлл избежал, так как репутация его жертвы была изрядно подмочена, и обнаружилось еще несколько молодых людей, претерпевших, но согласивших свидетельствовать перед Франциском. Об этой истории мало кто знал достоверно, хотя ходило порядком противоречивых слухов – так или иначе, а ревнивые мужья и мужчины, жадные до иных удовольствий, более не пытались проверить границы благодушия шотландского лорда-адмирала. Сам же Хепберн теперь принимал дам у себя, не рискуя больше навещать на дому, и все равно вскоре ему пришлось пожалеть о том, что не каждого поклонника так легко засунешь в нужник.
75
Королевское сватовство отличительно тем, что никогда не знаешь заранее, на ком придется жениться. Сначала Джеймс вовсю договаривался с папой Климентом о свадьбе с маленькой сироткой Екатериной Медичи. Далее в претендентках были дочь короля Дании, вдова короля Венгрии. Пару лет назад Франциск сватал за Джеймса Мари де Гиз, старшую дочь лотарингского герцога, но свадьба разладилась; приехал жениться Джеймс уже на Мари де Вандом, при условии приданого, как для дочери короля, но, оказавшись во Франции, передумал, и теперь шотландскому гостю снова демонстрировали всех девиц, в коих текла наиблагороднейшая кровь, а он выбирал, прицениваясь, за кем сколько дадут, кто выглядит плодоносней, дородней и крепче. Два месяца Босуэлл проскучал в пирах, празднествах и дерзких каверзах, ночами согревая постели придворных дам, пока царственный кузен никак не мог определиться с невестой. Церемонии, одни церемонии… Патрик зевал по утрам, дремал на торжественных мессах, пристроившись в темном приделе дворцовой церкви Фонтенбло. А потом в ало-желто-лиственном, роскошном октябре Франциск поволок гостей своих на охоту в Лош – вместе с немногими избранными короля сопровождал и Босуэлл – где высочайшие персоны тешились компанией себе подобных: три государя – Франции, Шотландии и Наварры, один французский дофин и один кардинал, Ипполито д’Эсте, младший брат феррарского герцога, которого Патрик изучал с особенным любопытством – уж очень забавные слухи ходили о его матушке, не говоря про деда. Родриго Борджиа все-таки был редкостный сукин сын, даром что Святой отец… Там, в бархатной долине Луары, в замке Лош, Джеймс Стюарт неожиданно и обрел то, на что не особенно-то рассчитывал в династическом браке – свою любовь, впервые увидев старшую дочь короля Франциска, Мадлен. Девочке едва исполнилось шестнадцать, и Джеймса пробивал жар, и трепет сердца, и дыханье перерывалось, когда он видел это милое личико сердечком, высокие скулы, серые, немного удивленно взирающие на мир глаза, мягкие рыжеватые локоны, полудетскую грудь, утянутую корсажем парчового платья. Она была как былинка, которую хотелось укрыть в ладонях, защитить от лютого ветра жизни. Но король-отец отказал:
– Голубчик, я бы рад, – и Франциск Валуа развел руками, – пожелайте, сын мой, и я выдам за вас любую из приглянувшихся девиц, но только не ее… я люблю мою дочь, но – увы, она очень слаба здоровьем. Я не стану врать ради того, чтобы залучить вас в зятья – малышка не проживет и года в вашей дьявольски холодной стране с ее ужасным климатом. Да что Шотландия – я не пускаю Мадлен даже в Париж. Только здесь, на Луаре, этот цветок имеет надежду порадовать отца, расцветая…
В тот вечер Джеймс жестоко напился в компании Босуэлла, повествуя кузену, как мерзко родиться и жить королем, если даже жениться придется не по любви. После шотландские аристократы вернулись в столицу, и Джеймс снова принялся сортировать девиц, выгадывая, какая потолще в бедрах, однако судьба исхитрилась – к Рождеству Мад прибыла в Париж провести с отцом праздники, Стюарт увидел ее, танцующей с сестрой, в платье голубого бархата, оттенявшего каштановые кудри, разметавшиеся по плечам в паване… и снова, в любовной тоске и ярости от своего бессилия что-либо изменить, припал к стопам озадаченного Франциска. Король вдругорядь был тверд, но дело решила сама малышка Мадлен, зачем-то открывшая Джеймсу свое доверчивое юное сердце. Она пожелала замуж, даже если это будет стоить ей жизни. Королева Элеонора горячо возражала, побежденный Франциск согласился.
Граф Босуэлл переодевался к парадному ужину, первому в череде празднований помолвки хрупкой принцессы Мадлен, выбирая из шкатулки с украшениями те, что были побогаче, алмазы в перстнях и броши, или те, что наиболее верно оттеняли его яркую внешность, сапфиры в нагрудной цепи. На стук закрытой в спальню двери он не шевельнулся, только бросил, не глядя, через плечо:
– Хэмиш, другой дублет, черный с золотом…
Но отвечал ему – неожиданно – грудной женский голос:
– Не зовите слуг, ваша милость, я отпустила их выпить за мое здоровье.
Патрик обернулся – невысокая изящная дама, светлые волосы, отливающие в рыжину, темные глаза и такие формы, что любой мужчина отдал бы правую руку за ее благосклонность. К счастью для кавалеров, радушие графини Элеоноры де Трай не требовало столь высокой платы. Лучший бюст среди парижских дам и задний фасад, который вдохновит и мертвого. Король Франциск, признанной фавориткой которого она слыла, в свое время округлил ей не только чрево, но и поместье, а Джеймсу Стюарту она отдалась просто из любви к искусству. Не далее, как третьего дня кузен Джейми со вкусом повествовал Патрику о ее утонченных прелестях. Сам Белокурый усиленно не обращал внимания на авансы с этой стороны и разозленная неуступчивостью бесстрашная красотка решила взять упрямца штурмом. Босуэлл не стал делать вид, что ему невдомек цель ее прихода. Легкая усмешка поползла по его губам, Патрик чуть склонил растрепанную светловолосую голову к плечу, отчего сразу приобрел вид очаровательно мальчишеский:
– Однако, мадам, вы явились сюда с такой решимостью на челе, как если бы намеревались получить желаемое силой.
– А вы любите такие игры, граф? – с интересом спросила та.
– Только если я – сверху… я могу вам чем-нибудь помочь?
– Можете, – отвечала она с завидной прямотой, – перестаньте ломаться, лорд-адмирал, от вас не убудет. Вы же знаете, что я вас хочу.
Полуодетый, Патрик Хепберн являл собой зрелище и живописное, и не в меньшей степени соблазнительное. Темно-синий, в цвет глаз, дублет, расшитый серебром и шотландским жемчугом, был распахнут, приспущен с широких плеч, и ворот рубахи не зашнурован – взгляд дамы, подобно дротику, впился в открытую грудь, в тонкую, поблескивающую цепочку шейного крестика, в край рваного шрама, которого ей так хотелось коснуться губами… Хепберн, по-прежнему не шевелясь, позволял Элеоноре любоваться собой, забавляясь ее терзаниями. Графиня сглотнула комок в горле, потянула завязки плаща, и темное сукно поползло на пол – пришедшая на свидание знатная дама была одета дешевле иной служанки, сорочка, пара юбок, простой корсаж. Под тонким полотном исподнего упруго колыхалось ее лучшее украшение, Элеонора явно не собиралась тратить много времени на раздевание… Она решительно сделала несколько шагов к молодому человеку, взяла руки Босуэлла, привычно лежавшие на поясном ремне, в свои и возложила себе на грудь, а затем прижалась к нему, закрывая ведьминские глаза, вдыхая теплый и резкий запах мужского тела.
Босуэлл улыбнулся, руки его, нимало не отторгая соблазнительницу, прошлись по формам Элеоноры, затем, подхватив даму под бедра, он посадил ее на стол напротив себя – так их глаза, его, синие и насмешливые, и ее, теплые карие и одурманенные желанием, были вровень, а колени дамы сжимали бока лорда-адмирала. Белокурый коснулся ее губ поцелуем, неторопливо проник в рот языком, пробуя на вкус новую добычу, а мадам де Трай, в восторге, что строптивец пленен, принялась распутывать шнуровку его гульфика, подбираясь к самому желанному. Небрежно граф откинул юбки гостьи, и рука его заскользила по чулку, выше подвязки, выше и еще выше, безошибочно находя меж бедер гостеприимную гавань, дама вздрогнула, ахнула и выгнулась навстречу ласке… Но тут лорд-адмирал прервал поцелуй, отстранился, с усмешкой глядя на женщину, прильнувшую было к его полуобнаженному торсу, убрал из-под юбок дразнящую руку, слизнул прозрачную влагу с кончика пальца. И сказал:
– Обворожительное бесстыдство, прелесть моя. Вы и в самом деле должны быть хороши в постели… но, право же, не со мной. Двух королей вам более чем достаточно, я – только королевский кузен.
– Где прошли два монарха, там и вам найдется место, надменный вы гордец, – возразила мадам де Трай, обозленная внезапным окончанием любовной игры. – Какого дьявола вы остановились, Хепберн?
– Мне жаль, мадам, но не в моих привычках делить любовницу с кем бы то ни было.
Это уж было слишком, глаза графини де Трай сузились от гнева:
– Вы будете спать со мной, адмирал, или я опозорю вас, поклявшись перед королем, что вы меня изнасиловали. Любой – Валуа или Стюарт – повесит вас хотя бы за то, что вы посягнули на королевскую собственность.Так не лучше ли порешить дело миром?
– Мадам, – молвил Белокурый, окинув ее внимательным взглядом, – я польщен, что вы уравниваете в цене ваше желание и мою жизнь, однако не в такой нежной комплекции мне противостоять.
– Франциск Валуа и Джеймс Стюарт уж вряд ли отрастили себе меньше вашего, – ядовито отвечала та. – Я справлюсь! А вот чем можете похвастаться вы, кроме красоты и дерзости, хваленый Белокурый граф?
И раздраженно принялась распутывать завязки на юбке. Патрик потянулся, зевнул, окончательно сбросил с себя дублет, освободился от тонкой вышитой рубахи, спустил штаны, чулки и туфли полетели за изголовье кровати… поиметь саму Элеонору де Трай – каверза недурная, особенно, если она так упрашивает об этом, а что сказать кузену Джеймсу в ответ на неизбежные злость и ревность, он уж придумает завтра. И граф завалился на постель, предоставив даме самой справляться с ее тряпками.
Но Элеоноре было не до шуток, несмотря на браваду. Белокурый, обнажившись, выглядел столь впечатляюще, что при виде расчехленного копья глаза молодой женщины округлились.
– Иисусе! – выдохнула изумленная дама. – Да вы убьете меня своим снаряжением, граф…
Патрик распростерся на постели навзничь, разбойные очи насмешливо поблескивали, жезл вздымался почти вертикально.
– Если только наслаждением, мадам, – мягко уверил он. – Не беспокойтесь, я отыскивал дорожку и в места, куда менее проходимые. Вы же так жаждали узнать меня с этой стороны…
И Хепберн жестом пригласил даму присесть.
Мадам де Трай, закусив губку, с осторожностью водрузила себя на вершину, затем медленно принялась спускаться к подножию. Босуэллу первому надоела эта манерность, особенно у дамы, пропустившей через себя двух королей: ладони Белокурого легли на широкие бедра Элеоноры, в один миг нанизывая на предмет вожделений графини – остро, горячо, до упора. Та закричала, тело молодой женщины била дрожь, она извивалась в железных лапах любовника.
Хепберн наблюдал это с усмешкой и с огромным удовольствием.
– О, – сказал он, – какая пылкость, мадам, она делает мне честь… я еще даже не начал.
И резвая графиня получила все, за чем пришла. Позволив объездить себя сверху, лорд-адмирал затем поменялся с ней местами, и тут уж Элеоноре и вовсе сделалось жарко. В какой-то момент она вообще утеряла ощущение времени и пространства, тело жило само по себе, сжигаемое острым блаженством соития, она зажмурилась, чтобы не страшиться исхода – ибо полная власть, которую обрел Патрик Хепберн над нею, была сродни наваждению. А потом лорд-адмирал в своем плаванье погрузился на какую-то доселе неизвестную ей, но нежную глубину, отчего она закричала совсем бесстыдно, не в силах думать об осторожности, ни о чем не в силах думать, кроме неумолимого движения внутри нее, не столько разрывающего на части, сколько размягчающего кости и жилы в аду плотской любви.
Когда же он действительно закончил, умиротворенная Элеонора открыла глаза, туманные от пережитого наслаждения, и увидала склоненным над собой красивое, довольно-таки бесстрастное лицо.
– Все благополучно, мадам? Вы живы? – вежливо осведомился Белокурый.
– Какого черта вы делаете в вашей мрачной Шотландии, адмирал, – резко спросила она, – при таких-то дарованиях?
– Не поверите – то же самое, – отвечал Босуэлл не без иронии. – И приблизительно с тем же успехом, хотя вы, моя дорогая, несмотря на внешнюю хрупкость, конечно, противница из достойнейших.
– Возможно, мне стоит отправиться в Эдинбург в свите Мадлен, коли так, – пробормотала Элеонора. – Теперь я уже не очень-то завидую малышке-принцессе, король Джеймс – мужчина одаренный, но вы, граф, вы… вы были правы – убивать наслаждением вам вполне по силам.
– Не стоит беспокоиться о нашей будущей госпоже, – усмехнулся Белокурый, – как-нибудь устроится, поститься не придется. В конце концов, мои предки традиционно оказывали шотландским королевам не только формальные почести…
– Ах, вот о чем вы думаете, негодник! – рассмеялась графиня де Трай, забирая в горсть его успокоенного зверя. – Но это не про Мад, она невинна и добродетельна до скуки…
– Хм… – Хепберн лениво отдавался ее ласке, понимая, что она рассчитывает еще на два-три заезда. – Невинна, Элеонора?
– Господи, ей всего шестнадцать, и из всех мужчин она близко видала только своего отца-короля! Или вы вовсе не верите в женскую добродетель, граф?
– Отчего же, я сам, в свое время, женился на добродетельной и невинной.
– И что с ней стало? – спросила с любопытством мадам де Трай. – Она изменила вам?
Босуэлл расхохотался, затем, не церемонясь, подмял женщину под себя, развел ей ноги и грубым ударом оказался внутри – во весь свой более чем королевский размер, снова готовый к бою. Голова Элеоноры запрокинулась в подушки, с губ сорвался низкий стон, а пальчики, острые, как кошачьи коготки, вонзились в крепкие ягодицы любовника.
– Вы всерьез полагаете, дорогая, – спросил граф, неспешно скользя, почти выходя, поддразнивая, вспахивая до самого дна, – что, попробовав вот это, моя жена может захотеть чего-то еще? Лучше редко, да по алмазу, чем часто – по медяку… кому об этом знать, как не вам, красотка Элеонора, добровольная шлюха всего французского двора?
Не только поиметь, но и унизить.
– Ах ты, подонок! – с ненавистью прошептала графиня де Трай. Тело ее содрогалось, до последней капли впитывая семя излившегося любовника. – А ну, не ленись! Возьми меня еще!
76
Графиня де Трай потеряла голову. Об этом шушукались в коридорах, однако вслух говорить избегали – слишком много высоких персон было бы задето. Элеонора делила день между тремя мужчинами, не снисходя до мужа – Валуа принадлежал вечер, Стюарту – раннее утро, а к Хепберну она проскальзывала после полуденной мессы, а иногда и сразу из постели шотландского короля. И клялась, что он ублажает ее слаще всех. Лорд-адмирал находил это очень забавным, до тех пор, пока однажды, когда обнаженная мадам де Трай уже вкушала заслуженный отдых у него на груди, ласково обводя пальчиком старые шрамы и требуя страшных историй о каждом из них, не случилось самое простое и предсказумое. Хепберн скучно рассказывал Элеоноре свои рейды, когда дверь в спальню с треском отворилась, и в комнату без всякой деликатности влетел бледный Хэмиш МакГиллан, которого отшвырнул с дороги пинком Джеймс Стюарт собственной персоной.
Жизнь всегда на грани большой опасности имеет свои преимущества, и инстинкт рейдера не подвел – доли минуты хватило Патрику на то, чтоб одним взмахом руки накрыть одеялом и свою даму – с головой, и себя. Король же, тем временем, не обращая никакого внимания на его недовольство, улыбаясь, плюхнулся на меховое покрывало в ногах постели.
– Ах, вот оно что… – сказал он. – Мне пора было догадаться: если ты начинаешь пропадать среди бела дня, ссылаясь на дурное самочувствие и больную голову, ищи тебя с девкой… сколько женщин тебе требуется, чтоб насытиться, Босуэлл?
Патрик медленно выдохнул, приостанавливая жар гнева, плеснувший в голову.
– Я не считаю, сир, – отвечал он, – я беру.
Король был в превосходном расположении духа. Дни он проводил в нежнейшем ухаживании за невестой, а в иное время суток собирал нектар с более доступных цветов, и особенно был доволен тем, что сумел соблазнить любовницу самого Франциска… с такими-то счастливыми переменами в судьбе Стюарт вполне мог позволить себе быть с Хепберном и снисходительным, и щедрым на шутку.
Он шаловливо потянул за край одеяла:
– Ну, откуда эта неуместная стыдливость, Патрик? И – у тебя? Давай, похвались-ка, что за красотку ты сегодня опрокинул на спину?
Босуэлл промолчал, пропустив это лестное предложение мимо ушей, но удержал покров над собой и дамой. Джеймс удивился, но продолжал насмешничать:
– Неужели она настолько дурна, что ты страшишься ею похвастаться? Ни за что не поверю! Ну же, не ломайся, я ведь не прошу тебя поделиться ее благосклонностью, хотя и в этом не было бы ничего предосудительного… дорогая мадам, не бойтесь, замужем вы или нет, слово короля – мы с графом сохраним вашу тайну!
И, дурачась, внезапно отбив руку противящегося графа, Джеймс вдруг откинул одеяло, открыв даму снизу до талии и самого Белокурого целиком… Король не видал Хепберна обнаженным уже лет восемь, со времени регентства Ангуса, когда они бесились вдвоем в городских борделях, и теперь не мог отвести взгляда, чтобы заставить себя посмотреть на женщину. Он и не подозревал, насколько Босуэлл красив не только лицом, но и телом. Едва позволяющая себе вздохнуть Элеонора услышала вдруг, как возня прекратилась, и оба кузена замолчали. Белокурый глядел на короля, а король, совершенно завороженный открывшимся ему зрелищем – на то, что, как считалось, не могло бы представлять для него интереса. Глаза Хепберна потемнели, он ощущал взгляд короля почти как руки, бесцеремонно его ощупывающие, но не пошевелился, чтобы прикрыться. Millia molligheart! Даже покойный Роб Эллиот, повешенный этим самым Стюартом, не позволял себе смотреть на своего лэрда с таким бесстыдством! Брови Джеймса чуть сошлись к переносице, он прикусил краешек губы, сглотнул комок в сухом горле, это было сатанинское наваждение, морок какой-то…
Сцена возникла странная, и она затягивалась. Король, наконец, смутясь от пристального взгляда Белокурого, отвел глаза, взглянул на даму, которая, ни жива, ни мертва, притаилась подле Босуэлла – и тут уже полностью потерял самообладание, на сей раз, от гнева. Эта крохотная, словно детская, стопа с высоким сводом, узкая щиколотка, изящная голень, округлое бедро… и то, что было скрыто меж бедрами завитками волос – все было так ему знакомо, как собственное тело, ибо он обладал Элеонорой не меньше дюжины раз. Король был не дурак. Он излился в этот сосуд только сегодня утром, и мог бы поклясться, что похотливая сучка легла под кузена Патрика, еще влажная от его семени.
– Какая красавица твоя дама… такой вкус делает тебе честь, – произнес он голосом, ледяным от бешенства. – Там, за дверью, меня дожидаются свитские короля Франциска… и среди них граф де Трай, он, знаешь ли, большой знаток и ценитель хороших женских форм. Не позвать ли его полюбоваться на этакую прелесть?
Босуэлл под одеялом ободряюще сжал руку Элеоноры. Та готова была рыдать от ужаса: муж закрывал глаза только на ее приключения с королями, а все прочее, не столь прибыльное, оставлял на совести жены. Но как только Стюарт ткнет графа носом в распутство дорогой супруги, поймав ее с поличным, де Трай, спесивый и мрачный, будет вынужден принять меры тем более жестокие, чем менее он хочет казаться смешным. И тогда графиню де Трай в лучшем случае ждал бы монастырь, а в ином, менее благоприятном – яд, удавка или удар кинжала. Что же до осквернителя семейного гнезда, то Хепберну одному пришлось бы ответить за всех троих высокородных любовников графини… самым нашумевшим исходом подобной истории при дворе недавно стал кастрированный и убитый оскорбленным мужем на глазах у прелюбодейки красивый паж. Босуэлла такая развязка не устраивала ни в малой степени.
Джеймс Стюарт лениво повернул голову к дверям, собираясь позвать де Трая.
– Пощадите стыдливость дамы, сир, – в низком голосе Хепберна мелькнула и пропала столь ощутимая нота угрозы, что король ушам своим не поверил, быстро взглянув на кузена. – И разве позволите вы де Траю, этому мужлану, осквернить взглядом мою леди, ту, которую сами вы почтили… своей похвалой?
В те несколько мгновений молчания, что последовали за вопросом, Элеонора забыла дышать.
– Ну, – сказал король после долгой паузы, пока в нем боролись злость, досада, возмущение и здравый смысл, – возможно, и не позволю. Ты – страшный человек, Босуэлл, тебе уже говорили? Но неужели, – продолжил он не без яда, – ты и мне не покажешь ее лица? Такая красотка и личиком должна обладать обворожительным, а, Патрик?
– Пощадите стыдливость дамы, кузен, – снова повторил Босуэлл, уже совсем с иной интонацией, – и поверьте мне на слово…
– Уж чему-чему, а слову твоему я поверю в последнюю очередь! – прямо отвечал Джеймс Стюарт. – Одевайся, неисправимый распутник, и если тебя не будет через четверть часа… мое почтение, мадам! – адресовался он безмолвному одеялу.
С этими словами раздосадованный король, более не обращая внимания на любовников, покинул спальню лорда-адмирала.
Элеонора немедленно сбросила одеяло и перевела дух.
– Что бы вы сделали, – спросила она, глядя на Хепберна с каким-то болезненным, жгучим интересом, смакуя пережитый страх, – если бы король стал настаивать?
Босуэлл уже был на ногах, натягивая через голову сорочку, завязывая шнурки на рукавах возле запястий.
– Ну… – он окинул любовницу таким взглядом, словно видел ее впервые, – пришлось бы убить вашего мужа, дорогая. А меня бы отправили на плаху его оскорбленные родичи при полной поддержке моего кузена-короля… ибо он-то прекрасно понял, кто вы!
– Не знаю, на что Джеймс смотрел, адмирал, покуда вы оба так долго молчали, но точно не на меня. Что у вас с королем?
– Я бы на вашем месте радовался, что он смотрел не на вас, Элеонора, – огрызнулся Хепберн, уходя от вопроса. – Предоставляю вам самой заслужить прощение Джеймса Стюарта любым доступным способом, но сюда больше не приходите. Можем видеться у вас или в другом месте по вашему выбору, но в следующий раз, придя сюда, вы точно станете вдовой – с Джейми станется подстеречь… если уж не от ревности к вам, то ко мне.
– Что у вас с королем, Патрик? – повторила она, нимало не обратив внимания на его слова. – Он ведь вам не только кузен, не так ли?
Хепберн вновь долго посмотрел на любовницу, восхищаясь извивами ее фантазии, а потом воспользовался крайним приемом:
– Не только, – и прежде, чем та успела похвалить себя за догадливость, разочаровал. – Очень возможно, что он – мой брат… по отцу. Хотя бы поэтому ваши домыслы не имеют силы, прелесть моя. Кроме того, я вообще – не любитель ни мужчин, ни мальчиков, Элеонора…
– Жаль, – проговорила она мечтательно, – а как было бы сладко поделить вас с королем… в одной постели, мой милый!
– Ну и аппетиты у вас, женщина… – отвечал Босуэлл с уважением. – Хэмиш! Хэмиш, черт тебя дери, где ты, скотина⁈ Помоги даме одеться и скрытно проводи, куда скажет. Том, Йан, Джок, Молот – пойдете с ним, всех, кто встанет на пути – в шею, особенно людей Стюарта, я разрешаю. Но без трупов, смотрите мне…
И с этим вдохновляющим напутствием он покинул спальню, направляясь к сердитому сюзерену. Его, разумеется, ждала не только выволочка, при всей-то злопамятности кузена. Доро́гой он размышлял о произошедшем, уже посмеиваясь: Элеонора де Трай, конечно – редкая сучка, но чутье у нее что надо… Если все так и есть, это отличный козырь в игре, главное – вовремя вынуть из рукава. И, как сказал в свое время Болтон почти по такому же поводу, это – да! – почти все объясняет.
Короля Хепберн нашел в личных покоях, Его величество, мрачный, как шотландское Нагорье в ноябре, изволил слушать музыкантов и развлекать себя игрой в карты. В карты Джеймсу Стюарту никогда не везло, отчего играть с ним рисковали только самые смелые, умеющие проигрывать достоверно – и сегодня против него сел, как ни в чем не бывало, его приграничный кузен. Джеймс метнул на Босуэлла взор, обещающий мало доброго, однако принял ставку, и чем большее количество золота перекочевывало из кошеля графа к его сюзерену, тем легче становилась складка на лбу Джеймса, между бровей. Покамест он не сказал Патрику ни единого слова, и, тасуя колоду, Белокурый прикидывал, сколько времени у него есть до того, как разразится шторм, и случится ли это здесь и сейчас, или король оставит негодование до более интимного часа. Наконец, Патрик Хепберн напоказ перевернул пустой спорран над столом, шутливо и беззаботно, так, словно никакой размолвки меж них и не было. Но напоролся на новый злобный взгляд своего партнера по картам.
– А за графиню де Трай ты, сукин сын, заплатишь мне отдельно, – процедил кузен Джейми сквозь зубы.
– Как будет угодно моему государю, – легко согласился кузен Патрик, – но тогда уж и тестю вчините иск, ибо эта маленькая развратница развлекала всех нас троих. Или вас только со мной удручает делить любовницу, сир? – и поддел кузена Джейми. – Или происхождением я ниже Валуа?
– Ты надменностью выше любого из королей, Хепберн, – отвечал потрясенный его наглостью Джеймс. – Не знаю, что мне мешает тебя повесить…
– То, что вы хотите меня, сир.
И следом за этой убийственной фразой Босуэлл улыбнулся.
То была улыбка жесткая и одновременно очень притягательная. Тремя словами вывернул наизнанку сердце Стюарта – Джеймс хватанул воздух ртом, побелел, покраснел, закусил губу… флейтисты сбились с темпа, слуги подскочили на месте от лютого вопля:
– Пошел вон отсюда, разбойничье отродье! И не попадайся мне на глаза, если не хочешь лишиться головы!
Арран и Финнарт переглянулись, Аргайл улыбался, Битон стремительно шагнул к креслу короля. Патрик Хепберн поднялся из-за стола, поклонился и покинул королевские комнаты в превосходном расположении духа – срезать Джеймса Стюарта было ощущением что надо. Завтра же король пришлет за кузеном, истосковавшись, но знать о себе правду – нет, это не вредило еще никому.
