Текст книги "Белокурый. Король холмов (СИ)"
Автор книги: Илона Якимова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 44 страниц)
42
В день Майского древа на Кершоп Берн был объявлен День перемирия – и Босуэллу надлежало официально войти в должность Хранителя Марки и Долины, до сей поры он не встречался с приграничными сассенахами, разве что высылал к ним взятых с поличным английских воров – ни с лордом Уильямом Дакром, ни с его офицерами, хотя, по стечению обстоятельств, только большая удача позволила офицерам Дакра уйти от дежурного отряда Патрика Болтона. По иронии судьбы и законам времени, не только Патрик Хепберн Босуэлл, имея почетную должность, титул и власть, промышлял угоном скота на английской стороне – соседи делали ровно то же самое, и Дакр был разве что сильнейшим среди прочих в своей Марке.Английская сторона была весьма удивлена, обнаружив в качестве лэрда Лиддесдейла белокурого юнца, однако Дакр, хозяин приграничного Неворс-Касла, вояка не более, чем вор, а вор не более, чем придворный, был покорен изящными манерами молодого шотландца, а в особенности – его чистым английским выговором. Когда же Босуэлл невзначай обмолвился, что по женской линии происходит от Джоан Бофор и королевских Стюартов, Дакр и вовсе взглянул на него иначе, отметив про себя, что птица ему в компанию прилетела из редкостных.
Дела были разобраны довольно быстро, благо, Босуэлл, как и лорд Дакр, не церемонился со смутьянами, присяга была принесена – целуя крестовину дедова меча, Белокурый граф клялся быть прибежищем обиженных и слабых, а также опорой мира и спокойствия на границе, а после англичанин радушно пригласил его посетить Неворс…
– Не ходи, – вполголоса произнес дядя Болтон, – им убить Хранителя – раз плюнуть, просто чтобы позлить нашего короля… такое уже было, как раз перед Флодденом. И как раз на Дне перемирия.
– Ну, не будем столь подозрительными, – отвечал Белокурый. – Порывы гостеприимства следует уважать. Просто позовем их к себе.
Встреча происходила на шотландской территории, посему до Хермитейджа было сравнительно ближе, чем до Неворса. Но и Дакр слыхал рассказы о нравах и обычаях Караульни Лиддела, посему подумал и вежливо отказался, выразив надежду, что когда-нибудь труды и заботы Босуэлла все-таки позволят графу оказать Англии честь своим приездом.
– Вам в этой глухомани не место, – сказал он на прощанье, – право, вы пришлись бы Генриху Тюдору по вкусу – он любит таких: умных, дерзких, не особенно совестливых…
Дакру было за тридцать – опытен, но помладше Болтона, однако суть он выделил верно.
Белокурый рассмеялся в ответ, обещал подумать.
– Подумайте! – кивнул Дакр. – Тем паче, что снова ходят слухи о Вечном мире… наш король относится к своему племяннику, вашему государю, с большой сердечностью.
Ручаться за Вечный мир на своем участке границы следовало именно хранителям, и Дакр это знал, однако, когда дошло до дела, в начале мая он вышел на переговоры не с лэрдом Лиддесдейлом, а с аббатом Келсо, с тем самым неподвластным времени главой семьи Керров Кессфордов, Тарном Керром. Вероятно, англичанин опасался молодой непреклонности Босуэлла, а, может быть, удачно посеял семена вражды… если так, то расчет оказался правильным: Белокурый прибыл за стол переговоров, будучи осведомлен о них Фернихёрстом, бледный от бешенства.
Кинсмены графа потеснили от шатра ворчащих Керров, несогласных погнали в шею, в свалке быстро блеснули клинки, но холодные головы с обеих сторон растащили драчунов порознь. Кинув беглый взор на архиепископскую митру на грязных, седых волосах Тарна Керра, который сверлил Белокурого таким взглядом, что впору дыру прожечь, Патрик прошел к столу в шатре, но не сел, а встал напротив лорда Дакра, возвышаясь над англичанином во весь свой немалый рост.
– Мне странно было слышать, милорд, – заговорил он без приветствия, и холодный голос его лился, как воды Стикса, – что вы решили призвать для подтверждения мира… господина аббата Келсо, присутствующего здесь.
Назвать старого мародера Кессфорда его преосвященством у Белокурого определенно не поворачивался язык.
– Господин… хм… аббат, – продолжал он, – в силу своей святой жизни и праведных забот не обладает ни полномочиями, ни знаниями для подобных переговоров. Я полагал, милорд Дакр, что при нашей последней встрече вы получили исчерпывающее представление о возложенных на меня Его величеством обязанностях…
Чтоб не быть поливаемым поношениями по темечку, Дакр был вынужден подняться на ноги, на лице его мелькнула и пропала досада. Он не ждал появления мальчишки так быстро и с такими хлопотными претензиями. Шотландцы вечно не могут договориться даже между собой, но расхлебывать последствия их междоусобиц почему-то должны англичане.
– Дорогой мой, – отвечал он, и Белокурого покоробила эта фамильярность. – Я получил указания от моего государя иметь дело с тем, кто может мне дать гарантии реальной власти…
– И это не Керр Кессфорд определенно, – прервал его Белокурый.
– Ты, щенок! – прокаркал по-гэльски святой отец. – Не лезь в разговоры взрослых, или кости твои сгниют на дне ямы для воров!
– Не раньше, чем ваши, дряхлый убийца! – мило отозвался граф на том же наречии. И перешел на английский специально для Дакра. – Не суйтесь в мои дела, Кессфорд, ибо то дела короля.
Он сам еще тогда в это верил.
Кессфорд гневно грянул пастырским посохом о землю, архиепископская митра на его голове тряслась от ярости:
– Ты за это поплатишься, Босуэлл… быстрее, чем думаешь!
Снаружи опять начинался гвалт ссоры между Керрами и Хепбернами. Йан МакГиллан просунул голову внутрь шатра:
– Ваша милость, гнать их в шею, что ли, уже?
Его чуть не сбил с ног багрово-апоплексичный от злобы Тарн Керр, выламывающийся вон, навстречу своим бойцам.
– Итак, – обратился Белокурый к англичанину, присаживаясь к столу. – На чем мы с вами остановились, милорд?..
Вечный мир получил свои гарантии.
Под договором на пергаменте теперь красовалось H, перечеркнутое завитком E – Hepburn, Earl. И гербовая печать с оперенным боевым шлемом.
Когда дороги просохли, Белокурый вновь начал выезжать по окрестностям – по осени изучив ближние холмы, он мог бы теперь найти в них дорогу к дому откуда угодно, и только одно место, из детских страшных сказок, постоянно ускользало от его взора, словно зачарованное.
– А что, дядя, далеко ли до Найнстен?
– До чего? – не уверенный, что расслышал верно, переспросил Болтон.
Они завтракали в холле за господским столом, кастелян привычно похмелялся после вчерашнего ужина, а потому слух, зрение и настроение дяди оставляли желать лучшего.
– До Найнстен Риг? – повторил граф.
– А какого черта там тебе понадобилось? – уточнил Болтон недружелюбно.
– Я тебя спросил, далеко ли.
– И пяти миль не будет… но зачем тебе, Патрик?
Белокурый первый раз наблюдал на дядином лице этакую смесь эмоций. До сей поры он и не подозревал, что медведь Болтон может вообще чего-то бояться – здоровенный, почти сорокалетний, до самого донышка души закопченный налетчик… но это страх, самый настоящий, сейчас на миг показался в его глазах.
– Много слышал… хочу сам посмотреть.
– Там нечего смотреть. Девять камней по кругу вкопаны в землю. Всё.
– А, ты, значит, дядя, был там… и два из них стоят внаклонку, подпорки ведьмина котла?
– Ну да, – сознался Болтон неохотно, – но и всё. Говорю тебе, смотреть не на что. Все мы там были, Уилл, Джон и я, кроме Адама, и только младшенький, вроде тебя, ходил в одиночку. Но ему положено дразнить дьявола, он – священник. А остальным это вроде как – дернуть козлоногого за бороду да не обоссаться со страху. Но мы это делали до того, как стали хозяевами на земле – молодому дурачью простительно.
Патрик откровенно забавлялся дядиным смущением.
– Уильям де Сулис помер от голода в темнице Дамбартона, – сообщил он дяде.
– Уильяма де Сулиса сварили заживо среди тех камней, – не уступил лорд Болтон, – обернув в саван из свинцового листа.
– Ты что, в это в самом деле веришь?
– А зачем в это верить? – непонимающе переспросил дядя. – Если оно все так и было? Я же показывал тебе могилу убитого им Килдэра, которого держали на остриях пик под водой в Хермитейдж-уотер, пока тот не задохнулся? А Армстронг, лорд Мангертон? А каменный мешок, в котором заморили голодом Александра Рамсея? Это все было здесь, вот тут, в этом самом Хермитейдже, и это такая же правда, как ясный божий день, и почему я тогда должен сомневаться в Найнстен Риг? А вот тебя-то что за черти туда несут? Или ты не знаешь, что на том месте ни трава, ни вереск уже двести лет не растут, и душа дьявола Сулиса в сумерках разговаривает с путниками из-под земли? А кого он ухватит за горло, заговорив, тот вместо него пойдет к сатане, а Сулис возродится в его теле?
– Бабьи сказки.
– Бабьи не бабьи, а мертвецов в каменном кольце до сей поры находят.
– Странно было бы, если бы нет – отличнейший способ замести следы, дядя. И никто не виноват, это же покойный поганец Сулис… в общем, у тебя есть выбор – или поехать со мной, или я поеду один.
– Ты спятил, – убежденно произнес Болтон. – Никуда я с тобой не поеду, конечно же. И никто не поедет. Даже лучше не спрашивай у ребят.
– Я и не стану спрашивать, – удивился Патрик. – Я прикажу, я, вообще-то, лэрд…
– Сулис, – веско сказал дядя, – вообще-то тоже был лэрдом, а заживо сварили, как миленького. Как бы тебе не огрести от своры, если поведешь их к тем клятым камням. А если еще и встретишь там призрак этого дьявола…
– Ты полагаешь, – Босуэлл потащил из-за ворота сорочки шнур нательного креста, – что это вот не справится с какой-то там заблудшей душой Сулиса?
– Я так не сказал, – сдался Болтон. – Это, конечно, да… но не ходи ты туда, прошу тебя! Недоброе место, и слава недобрая, много чего там странного было, и народ начнет болтать невесть что, коли ты там задержишься…
– Ну, можешь встретить меня оттуда еще до заката, с двумя дюжинами ребят, если не струсишь окончательно, – ехидно предложил граф.
– Делай, как хочешь… ты – лэрд, тебе видней. Мое дело предупредить. А котел Сулиса, в котором его сварили, между прочим, до сей поры у Бранксхольмов в хламовнике запрятан, как величайшая драгоценность! Я его сам видел!
Но Патрик уже крикнул, чтоб седлали Раннего Снега.
43
Вслух честя дядины суеверия, Босуэлл опять полтора часа проблуждал в холмах, никак не выходя на искомое место. Тут и впрямь поверишь в зачарованность… время близилось к полудню, когда Патрик добрался до Найнстен Риг. И сильно удивился, как близко находились от замка проклятые камни – Караульня в самом деле виднелась на горизонте, в тени западных гор, хотя и совсем крохотная вдали. Граф отправился из замка один, но единственный человек, тем не менее, все равно пошел по его следам – тот самый, из-за которого и началась вся эта история с Найнстен, Йан МакГиллан. Горец, в отличие от господина, живо верил в чертей, в духов, в ведьм, в проклятие рода Сулисов, однако еще живей всего этого он верил, скажем, в Армстронгов или Маршаллов, тех, что ушли из-под милосердного клинка Босуэлла. Графу не следовало выезжать одному, но граф до сих пор не желал понять этого. И МакГиллан залег на вереск футах в двустах от Босуэлла, который спешился и теперь вел в поводу Раннего Снега к девяти камням.
Камни как камни, серые, плотные, примерно в половину его роста, а большая часть – и вовсе по колено. Он коснулся ладонью одного из них, неуверенно погладил шершавый бок… подождал, погладил еще. Валун был холоден на ощупь, и ничего не произошло. Ранний Снег всхрапнул и дернул поводья в его руке – коню не нравилось это место. Когда он отпустил поводья, жеребец тут же потрусил в сторону, встал футах в пятнадцати, внизу, в отдалении. А Белокурый выбрал камень повыше, сел возле, прислонился к нему спиной.
Здесь рос вереск, мелкий, темный, будто подпаленный адским пламенем. Патрик и сам не знал, чего ждет в этом странном месте, посещавшем его сны в далеком детстве, в Сент-Эндрюсском замке, воистину в другой жизни. Последний раз о волшбе, о дуун-ши, о проклятых душах он задумывался примерно тогда же, когда еще жив был прадед, кому он поверял свои страхи. Прадед в ответ приводил его молиться в часовню, кропил святой водой, благословлял на добрые думы, и темный ил детской души, еще наполовину дикой, звериной, колдовской, оседал, мальчик успокаивался. Джон Брихин, с его вольномыслием, лишен был поэтического восприятия окружающей действительности и куда меньше пригоден для разговоров о волшебных тварях, сдается, он и не верил в них вовсе, да и некогда было обсуждать… а вот теперь хриплый хайленд-гэльский говор МакГиллана заново звучал в памяти графа, уже не мальчишки, воина, но в глубине души, под иронией и насмешкой – по-прежнему необоримо суеверного.
Что, собственно, могло ждать его здесь? Даже ветер пел по-иному, протекая меж наклонных камней, путаясь в редкой траве. Мог открыться холм. Дуун-ши тогда забрали бы его к себе, польстясь на красоту, сделали бы кравчим или стремянным королевы фей… какова она, интересно? Томас Лермонт провел у нее три десятка лет, вернулся в свой край угрюмым стариком, но вскоре умер, не перенеся разлуки с госпожой. Пастух Эльфин Ирвинг был так хорош собой, что она и вовсе не вернула его обратно. А он, он сам? Джен Хоум пела для него про серебряный дух холма, и понятно, кого имела в виду… если он – король, то где его неблагословенная королева? Где она, женщина, которая возьмет его душу в обмен на любовь, на вечную жизнь? Патрик Хепберн закрыл глаза, чутко прислушиваясь, но холмы молчали – ни бубенцов, ни смеха, ни музыки. Только ветер, только шорох вереска.
Холмы молчали.
Еще сюда могли прийти души невинно убиенных. Говорят, они явились утолить свою тоску видом страданий Уильяма де Сулиса в последний час. Да, конечно, он умер в подземельях Дамбартона, да, но… особенно та, его последняя жертва, совсем юная девушка, дочь его арендатора, из-за чудовищной гибели которой и переполнилась чаша терпения у местных. Патрику ранее не доводилось видеть призраков, а он был любопытен. Открыл глаза, обернулся – на мгновение ему показалось, что-то белое, подобное краю исподнего платья, мелькнуло в камнях.
Но холмы молчали по-прежнему.
Еще мог вернуться сам Уильям де Сулис. Человек, державший для развлечения в подвалах Хермитейджа Красного Колпака – а этот дух был из самых лютых волшебных тварей в Приграничье – не мог так просто, так безвозвратно сойти в землю. Патрик не прочь был поговорить с ним – он не понимал. Не понимал, во-первых, где пролегает грань, отделяющая образованного человека и доблестного воина от безумца и жестокого убийцы, а во-вторых – что значит наслаждаться мукой человеческого существа. Он знал, есть люди, питающиеся видом боли, вроде того же Клема Крозиера, но сам до сих пор испытывал стойкое отвращение к пыткам, как к занятию, недостойному благородного человека. Почему-то он не боялся, согласно предостережению Болтона, заговорив с Сулисом, вместо него отправиться в ад. Хотя и такая вероятность могла присутствовать…
Но холмы все еще молчали.
А потом помимо воли граф вздрогнул, услыхав за своей спиною шаги.
Однако голос, раздавшийся вслед за ними, не испугал его, а только разозлил выше всякой меры:
– Земля, ваша милость, здесь очень сыра, чтоб сидеть на ней подолгу… возьмите, что ли, мой плащ!
МакГиллану надоело наблюдение издалека, и он вопиющим образом вторгся в одиночество Белокурого.
– Да провались ты к самому дьяволу! – с досадой оборвал его граф. – Йан МакГиллан, разве я давал позволение следовать за собой? Или я приказал тебе? Возвращайся в замок, скажешь Катберту, чтоб выдал тебе десять плетей…
Теперь-то ему стало понятно, отчего ничего не случилось. Волшебные твари явно не обрадовались, увидав прозаическую рожу его слуги. На лице МакГиллана не отразилось ни единого чувства, ни даже досады, он долго посмотрел на своего господина, а после исчез из вида за камнями, спускаясь с холма.
Босуэлл медленно выдохнул, умеряя гнев.
Теперь девять камней молчали по-особому, как пустое место, как обычная проплешина на черепе холма. Чьи бы души ни желали ранее поговорить с путником, сейчас они отлетели. Да и сам Белокурый больше не ждал свою королеву, и в стремянные ему не хотелось. Но он достаточно смутил себя всеми этими соображениями, а потому вытянул из-за пояса дагу, обнаженный клинок вогнал в дерн прямо перед собой – получилось нечто вроде распятия. И долго смотрел на него, привалясь к валуну спиной, размышляя… Потом его сморило, он уснул и отлично проспал два часа, пока от камней не поползли холодные липкие тени. И во сне не видел никаких существ, ни духов, ни ведьм, ни души черного колдуна Сулиса, чем по пробуждении был ужасно разочарован. Болтон, одолев страхи, встретил его в миле от замка, как если бы он, Болтон, выехал ни за чем другим, как на охоту… они ушли под вечер в сторону гор на западе, переночевали в поле, действительно загнали оленя. Патрик Болтон всерьез остерегался расспрашивать племянника, только поглядывал на него часто и внимательно, пока лэрд не огрызнулся, виртуозно по-гэльски послав в преисподнюю всех трусов в целом и лорда Болтона самого лично – тогда уж дядя убедился, что с главой семьи, по-видимому, все в порядке. Но слух, что он был там-где-сварили-Сулиса, и что он там спал, разнесся в своре в один момент. И после того граф стал ловить на себе порой довольно странные взгляды. А к перечню прозвищ Белокурого прибавилось еще одно – Чародейский граф.
Патрик Болтон ныл две недели, чтобы племянник сходил к исповеди до отца Бернарда и причастился, потому что добра все это, вестимо, не принесет.
Патрик Болтон, как всегда, оказался прав.
44
Уезжая в Хейлс – пора было уделить время и остальным своим владениям – намереваясь пробыть в Крайтоне до лета, возможно, посетить столицу и заглянуть в лицо монарху в попытке понять его холодность – граф Босуэлл раздавал распоряжения своим капитанам. Оставив Болтона главным, Бинстона – зорко пасти сассенахов, Эллиоту граф бросил только:
– Смотри, не наломай дров, Роберт…
Тот усмехнулся, поклонился:
– Вы меня знаете, мой лэрд…
– Знаю, – хмыкнул Босуэлл, – где хлопоты и неприятности, там и Роберт Эллиот… ты под моей рукою теперь, Робби, а потому не дури.
Белокурый имел основания к замечанию – у Роберта появилась уязвимость, чреватая большой опасностью.
Парень был сирота, Уилли Скотт из Бокле. Никто не знал, почему он отбился от стаи, но Робби пригрел его. Слепому понятно было, зачем Эллиоту хорошенький смышленый мальчишка, но в личные дела Роба даже свора старалась не вмешиваться после того, как за первый год капитанства он покалечил пятерых и убил троих. Патрик тоже в ту сторону не смотрел – у них с Робом все было решено, а пока эти двое устраивались так, что никто, даже самые дотошные, не могли поклясться, что доподлинно знают их секрет, лэрд не видел причин вмешиваться. Однако Роб учил его драться с применением всех хитрых приемов, открытие которых чужаку выдавало его сильней, чем прямое признание в любви.
Роберт Эллиот пронзительно посмотрел на графа, отвечал:
– Вам не придется стыдиться меня, лэрд, даю слово.
– Знаю, – Белокурый положил ему руку на плечо на несколько мгновений, прежде чем выйти из холла, сесть во дворе на оседланного уже Раннего Снега… и тепло тела Роба Эллиота хранила его ладонь до тех пор, пока не легла на холодные ремни поводий.
В Хейлсе граф успел провести пять дней, с головой уйдя в расходные книги, в сверку собранной арендной платы, в хозяйственные труды, прежде чем в голубятне заворковал серо-белый гонец из Хермитейджа. Писал Болтон. Да, все тот же красивый, без наклона, унциальный шрифт. Но Патрик предпочел бы что угодно на свете из неприятностей одной этой аккуратно сообщенной новости.
Роберт, именуемый Леди Эллиот, младший брат лэрда Парка, взят за жестокую резню на ферме Моффатов…
Девять человек жертв. И его лучший капитан – опять по локоть в крови. Лучший капитан блюстителя закона и порядка, хранителя Средней Марки и главного судьи долины Лиддесдейл. Его, самого графа Босуэлла.
Когда осатаневший от бешенства Белокурый, бросив все дела, мчался обратно в Долину, количество смертей, которые он предназначал Эллиоту лично, удваивалось с каждой милей пройденного пути. Если бы Роберт оказался с ним в Хейлсе – был бы вздернут на стене незамедлительно. Подумать только, до такой степени забыться! Что он вообще о себе воображает, этот Эллиот – не в рейде, не по приказу, просто среди бела дня, как обычный убийца – его-то доверенное лицо и капитан! Столь острую злость в нем вызывали не сама жестокость и даже не количество жертв, а, в первую очередь, то, что Роберт совершил это самовольно, без приказа… Трехдневная дорога, сделанная за полтора дня, конечно, слегка подохладила фамильный хепбернский гнев, однако, когда граф шел через через холл Караульни в жилые покои к дяде, рейдеры расступались перед ним, стремясь убраться подальше, так очевидна была гримаса едва сдерживаемой ярости на его лице.
Босуэлл плечом нажал на знакомую дверь, вошел, сел… ни слова приветствия.
Болтон поднял голову, отвечая на невысказанный вопрос:
– Роберта нет здесь.
– Что произошло? – тяжелым голосом спросил Босуэлл.
За время безумной скачки в холмах все-таки закралась в его горячую голову здравая мысль, что не мог Роберт пойти на резню просто для удовольствия, не имея никакой причины… очень серьезной причины. Не тот человек Леди Эллиот.
Болтон заговорил, деловито и спокойно:
– Моффаты были из тех, кто в родне с Маршаллами, по бабам. У них устроил себе логово Клем Крозиер. Я гонялся за ним с марта, ты помнишь… в общем, на другой день после твоего отъезда пропал этот щенок Эллиота, Уилли Скотт. С ног сбились его искать, когда Клем прислал Роберту его исподнюю рубаху в крови, ну и… хотел за него баснословную сумму, пятьдесят фунтов. За этого никчемного сопляка. У Роберта таких денег не было, он пришел ко мне. Я дал ему… и он отвез выкуп, куда было сказано. Поклялся мне на Евангелии, что найдет этих ублюдков и вернет все деньги в целости.
Болтон помолчал, выбирая слова.
– Ну? – на скулах Белокурого ходили желваки, глаза по-прежнему были черны от гнева.
– Мальчишку они все равно убили… зверски.
– Без подробностей, – пресек граф. С каждой минутой он ощущал, как блевотная эта история воняет все сильней. – Что Эллиот?
– Эллиот выследил, когда они вернулись к себе на ферму, те из Моффатов, кто это сделал. Двоих зарезал в хлеву, еще одного нашли в колодце, трех порешил в доме. Отрубленную голову хозяина на столе выставил, на блюде с хаггисом. Девчонку изнасиловал и заколол. В живых остался только сосунок в люльке, да мамашу его он не добил… на том и просчитался. Она его узнала. Их на другой день нашли, когда коровы в хлеву кричали недоенные. Успела назвать имя и померла.
– Не могла помереть молча, что ли… Вот знал я с самого начала, что влипну однажды из-за него, – мрачно сказал Белокурый.
– Ну, а из-за девок таких историй сколько тут было? Не в мальчишках дело, а в том, что Роб – бешеный. Эллиоты все такие, потому он тебе и нравился.
– И что теперь? Его повесят?
– Его утопят. Если не повесят.
Патрика передернуло.
Виселица – не бог весть какое счастье, и смерть не для настоящего мужчины, а уж быть утопленным в шахте, полной гнилой воды, как щенок-полукровка, где на дне слоями – разложившаяся, мертвая плоть и кости твоих предшественников, убийц…
Болтон продолжил:
– Пока что время есть, но немного – до суда его закатали в тюрьму Джедбурга. Братья собираются силой его оттуда вынимать.
– Этого только не хватало. Пошли сказать Джоку, пусть сидит дома. Я сам съезжу.
Болтон покряхтел, по потом все же выдержал, сказал:
– Что бы ты ни делал, Патрик, делай с оглядкой. Джедбург – это тебе не Лиддесдейл, и, тем паче, не Бервик. Не особо выпячивай титулы и королевскую волю. Никто не должен знать, что ты хочешь вытащить Роба из тюрьмы, а не отправить его на виселицу, как полагается.
– Само собой, дядя, – угрюмо кивнул граф и вышел.
Шотландия, Средняя Марка, Джедбург, весна 1529
Всего-то полтора десятка каменных домов в Джедбурге, остальное – деревянные, остальное – лачуги. Тюрьма занимала второй этаж городской управы, Белокурый задрал голову – вероятно, вон те окна, с северного фасада, забранные решеткой. Как глупо… и раз в пять ниже того окна, из которого они бежали в Рэби. В тюрьму в Приграничье сажали редко – веревка, правосудие джеддарта, колодец воров – а иначе же еще корми и стереги взятого с поличным, кому это надо? Порой и судили, и приговаривали посмертно. Но в этот раз кому-то было очень надо, чтоб Роберт Эллиот оказался в тюрьме и живым прошел по суду… Патрик не задумался, и Болтон не обратил внимания.
Белокурый спешился, подобрал камешек с земли, с завидной меткостью забросил его в зарешеченное окно… сверху не донеслось ни звука, зато за воротами управы залаяли собаки, загрохотали железом люди.
– Эй, там, отворяй ворота! – рявкнул Йан МакГиллан. – Его милость Хранитель Марки изволили прибыть!
И через гвалт разбуженной стражи, через возмущение и недоумение, переступая спящих в зале помощников писцов и стряпчих, слуг и тюремщиков, отшвыривая с дороги тех, кто спросонья осмеливался заступить путь, его милость прошествовал во второй этаж, долгим коридором – до самого тупика, заглянул в пробитое в двери оконце, размером не больше ладони. Роберт не спал, сидел в углу, закованный в кандалы, устроивший руки между колен, опустивший в колени голову. Когда на шум он оборотился к двери, стало видно, что его били долго, с остервенением, упоенно. Взглянув в эту маску вместо лица, имевшую в себе уже мало человеческого, граф содрогнулся, но пообещал ему:
– Погоди, Роб, я еще вытащу тебя из этой заварухи…
Новая кованая дверь не поддавалась нажиму кинсменов Белокурого.
Роберт Эллиот был на пару лет старше графа, но вдвое опытней.
Он поглядел на Патрика с большим сомнением:
– Я крепко влип, мой лэрд, только дьявол вытащит меня из петли. Но спасибо за ласку.
Дверь камеры подалась не прежде, чем Хаулетт Хей со всей присущей ему тонкостью переговоров выманил у провоста Джедбурга ключи от тюрьмы, клятвенно пообещав за Хранителя Марки, что тот не станет забирать из толбута всех заключенных… только этого, на свой особый суд. Милорд Хранитель едва ли два слова сказал с провостом, глядя поверх его головы… Роберта, как был, в кандалах, в подсохшей крови, в отрепьях, погрузили на галлоуэя за спину к Джону Бинстону, затем Хепберны дали шпоры своим лошадям и исчезли, словно дикая ночная охота.
В общем, в исполнении не было тонкости, предписанной Болтоном, что ни говори. Граф молчал и всю ночь, и все утренние сумерки на обратном пути в долину, до тех пор, пока они не достигли Караульни. Здесь хромой Крейг Кроу расковал руки Роберта, в мясо разорванные добротным железом джедбургского кузнеца.
В рассветной мгле Босуэлл из-за своей бледности и цвета волос казался светящимся изнутри, но то был холодный свет:
– Бери коня, Роберт, а денег возьмешь у Ноблса. Уходи в Спорные земли, даю неделю сроку – ни я, никто из моих не пойдут по твоему следу, хотя я и должен… я был должен тебе – я вернул долг.
– Всё так, мой лэрд, – кивнул Роб, – спасибо вам. Господь видит, он даст вам счастья…
Он выглядел, как пьяный или больной, и, казалось, ему почти все равно то, что он, видимо, избежал немедленного суда и позорной, мучительной смерти.
– Все, меня здесь не было, – бросил Белокурый дяде, больше не обращая внимания на Эллиота, – я возвращаюсь в Хейлс, и прими меры, чтобы впредь не писать мне подобных писем…вешать любого из своры, кто осмелится пролить кровь без моего ведома!
Полный отвращения к себе, к Роберту, к остальным, Босуэлл переменил коня и велел отправляться в дорогу.
Роберт Леди Эллиот коротко взглянул на своего лэрда в последний раз, мигом оказался в седле и растворился в холмах, словно его и не было.
