Текст книги "Белокурый. Король холмов (СИ)"

Автор книги: Илона Якимова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 44 страниц)

72

Шотландия, Эдинбург, март 1535

Джеймс Стюарт прислал поздравления к свадьбе, Джеймс Стюарт прислал свадебные дары. Граф Босуэлл, прищурясь, перебирал безделушки, украшенные королевским девизом «In defens» – столовое блюдо, солонку, шесть кубков, все чеканного серебра, добрый клинок ему и жемчужное ожерелье его супруге. Клинок… воистину, у Джеймса собачье, но извращенное чутье на измену.

– Вот это – в кладовую, – велел он жене, указав на посуду, – а это возьмешь с собой в столицу, и вели пошить тебе платье, достойное таких жемчугов…

– Ты везешь меня в Эдинбург? – удивилась Агнесс.

– Только из-за этого, – усмехнулся Патрик, положив ладонь на ее уже круглящийся живот, – пусть поглядят и сдохнут от зависти.

Во множественном числе по умолчанию имелся в виду король, до сей поры холостой, но усиленно плодящий бастардов. По забавному совпадению, Уильям Дакр недавно передал Патрику часть денег и послание Кромвеля, тот находился в слегка шатком положении, но уже задумывал новую подлость, ибо Генрих Тюдор утолил свою страсть, и поговаривали, что дни новой королевы сочтены – эта невезучая интриганка родила дочь. Смешно, но ровно так все и вышло, как Белокурый когда-то пообещал мистрис Болейн – он женился не на другой день после ее свадьбы, но на другой год после того, как осень тридцать третьего ознаменовалась столь горьким провалом для Анны. И Белокурый отвечал Кромвелю на редкость сердечным письмом… и зло высмеял вместе с Джеймсом трудности первого министра, и трудности его государя, уже в Эдинбурге, за непринужденной трапезой в личных комнатах короля, за ужином среди избранных и близких.

– Женился? – переспросил Джеймс Стюарт, двусмысленно долгим взглядом окинув порозовевшую Агнесс Хепберн. – Черт везучий… что ж не сказал об этом заранее? Мог бы и оповестить кузена, а то вечно я все узнаю о тебе только через приграничные слухи.

Он так и не открывал Белокурому своего источника сплетен, впрочем, весьма точного.

– У Вашего величества были в отношении меня другие планы? – подчеркнуто церемонно осведомился Босуэлл.

– Не то, чтобы… – пожал плечами король, отводя взор. – Вот если бы ты решил сделать мне приятное… теперь-то что об этом говорить!

Леди Хепберн непонимающе взглянула на мужа – лицо у того на миг приняло свирепое выражение. Поди ж ты, прав был Брихин, когда говорил, что король любит поучаствовать в устройстве судьбы своих бывших любовниц. А, впрочем, короли все таковы, предыдущий Стюарт тоже исключением не был, и примером тому – его собственная, Белокурого, мать, семейная жизнь которой в итоге сложилась столь запутанно.

– Твоя жена – красивая женщина, – бесцеремонно продолжил король, очень долго разглядывая декольте леди Хепберн. – И ты, я вижу, даром времени не терял… что ж, дети мои, любите друг друга, плодитесь, размножайтесь и будьте счастливы! Графиня, вам очень к лицу эти жемчуга, я доволен, что они стали подходящей оправою вашей прелести… носите их почаще и радуйте нас своим постоянным присутствием при дворе.

Граф молчал всю дорогу до Босуэлл-Корта и, только войдя в дом, Агнесс поняла, что муж нем и бледен от злости – первый раз за недолгую семейную жизнь ей выпало наблюдать настоящий припадок фамильной ярости Хепбернов, со всеми особенностями, вплоть до помрачения сознания, до полудюжины ведер ледяной воды, которыми, по приказу Йана МакГиллана, отливали его милость, а графа при том в железном захвате держал – и еле удерживал – сам Хэмиш-Молот.

– Вы бы, – мрачно сказал ей горец, – шли отсюда наверх, моя госпожа, да пусть девушки устроят вас отдельно. Уж не гневайтесь, а лучше будет для всех, коли его милость сегодня переночует один.

МакГиллан обладал какими-то глубинными знаниями о ее супруге, об источнике которых Агнесс остерегалась его спрашивать. За стеной, в холле, муж орал по-гэльски так, что хотелось заткнуть уши и вжаться в шпалеру, только бы укрыться от бьющейся в его голосе бессильной ненависти. Агнесс поднялась, чтобы уйти к себе, но не успела и шагу ступить к дверям, как в комнату, сбросив, наконец, вцепившихся в него кинсменов, ввалился сам хозяин дома – белое лицо, слипшиеся волосы, лихорадочный взгляд, мокрая сорочка, приставшая к торсу. Когда он направился к жене, Агнесс не увидела, но почувствовала осторожное, инстинктивное, перекрывающее движение к ней Йана МакГиллана – и вот тут ей стало по-настоящему дурно. Мужчина, с кривой усмешкой глядевший на нее сейчас, был не ее Патрик, не Дивный граф, не король холмов. Рейдер, грабитель и убийца – да… Иисусе Святый, вовек бы ей не знать такого его лица!

Босуэлл тем временем шагнул к супруге, протянул руку к ее горлу – Агнесс вздрогнула, запрокинув голову, не успевая протестовать, а старый слуга изготовился к броску, но только с треском лопнула нить жемчужного ожерелья, и бусины упруго раскатились по полу в разные стороны, теряясь, скользнули в складки платья… на ладони графа проступила кровь от пореза тугой шелковой нитью, но на шее его жены не осталось и следа прикосновения. Затем он грубо притянул к себе Агнесс и поцеловал – жадно, несыто, насильно сминая ее губы жестким лобзанием – до сей поры он не позволял себе с женой ничего подобного по оскорбительному равнодушию к ее чувствам. Он целовал ее теперь так, как если бы король мог подсмотреть… затем отпустил, долго взглянул в лицо, бросил что-то на гэльском и вышел не вполне твердой походкой.

Графиня осталась стоять посреди комнаты, в кромешном ужасе и полностью ошеломленная. У нее было чувство, словно муж, которого она едва начинала любить, подвел ее к краю неведомой бездны, едва не столкнув туда. И горькое сознание, что она ничего не знает о человеке, с которым связана навек – даже той жизнью, которую уже носит под сердцем.

– Что он сказал? – спросила она МакГиллана.

– Не стоит повторять, моя госпожа, – тот отвел взгляд.

– Куда он пошел⁈

Горец промолчал, но она повторила, и тогда услыхала в ответ:

– Не стоит узнавать об этом, моя госпожа. Ему не следует сейчас оставаться с вами, его милость правильно делает, что заботится о вас и о наследнике…

Граф вернулся на рассвете, улегся спать, а, проснувшись, маялся головной болью и почти ничего не помнил. Агнесс проплакала полночи, ибо при всем своем простодушии первый раз приехавшей ко двору провинциалки прекрасно поняла, где ночевал сегодня ее муж. В постели кузины графа Хантли или у гостеприимной леди Кармайкл. Хорошо еще, если не у проституток Грассмаркета. Неискушенной в темных страстях, имеющей здоровое нутро, ей тем не менее хватило чутья распознать, что так, как целовал Белокурый, свою жену не целуют никогда.

Когда пробудившийся Босуэлл наутро пытался по глотку влить в себя полстакана кларета, чтобы прийти в себя, графиня предстала перед ним бледная, с припухшими глазами, но очень спокойная:

– Отвези меня домой!

Патрик Хепберн, полулежащий в кресле, поднял голову, пытаясь сосредоточить взгляд на жене. После приступов ярости он всегда чувствовал себя больным и омерзительно слабым, что бесило его еще больше, если бы это было возможно.

– С какой стати? – медленно спросил он. – Мы только приехали…

Меткая пощечина едва не оглушила его, от изумления он не успел разозлиться и почти пришел в себя.

– Отвези меня домой, Хепберн! – прошипела его всегда покладистая жена. – Или, видит Бог, я перережу тебе глотку, проклятый король холмов! Не собираюсь спать одна, пока ты бесишься от ревности к королю и блудишь с его придворными шлюхами, подонок! Можешь убираться обратно в Эдинбург, когда вздумается, но я не желаю при этом присутствовать!

Он перехватил второй нацеленный ему в лицо удар, плотно, но безболезненно сжав маленькую руку, притянул к себе сопротивляющуюся Агнесс, прижался лицом к ее животу:

– Спасибо за позволение, дорогая, – сказал не без иронии. – Так и быть, повинуюсь моей госпоже…

Графиня, перестав противиться, охнула сквозь зубы, и, закрыв глаза, Патрик Хепберн лбом ощутил легкий, словно касание птичьего крыла, пинок ребенка в ее чреве.

73

Шотландия, Эдинбург, июль 1536 года

– Же́нится? Да на здоровье! На ком? Отлично, но при чем тут я?

Три вопроса из четырех досадливых восклицаний Белокурого требовали каждый немедленного ответа, но Джордж Гордон Хантли поскреб в затылке, прищурился на кузена и отвечал общим образом на все:

– Лорд-адмирал ты, Патрик, или кто?

– Согласен на «или кто». Каждая наша встреча с Его величеством начинает пахнуть жареным буквально по истечении первого же часа беседы. И я не стремлюсь на вертел!

Никогда более невпопад не обрушивалась на него королевская милость, хотя… считать ли это милостью в полной мере? Такой стервец, как Джеймс Стюарт, положим, просто не хочет оставлять кузена у себя за спиной. Поверил Джеймс или нет байкам про поддельную измену Босуэлла, про искреннюю его верность, но теперь, когда собрался во Францию за невестой – и заодно подновить Старинный Союз, альянс еще со времен Баллиола-Брюса закрепить брачным альянсом – настоятельно пригласил Патрика с собой. В неблагонадежных были самые высшие: король волок во Францию в своей свите и горячо любимого престолонаследника, лягушонка Аррана, и брата его Финнарта, затем только, чтоб не дать им возможности проявить себя в отсутствие короля. Вместе с канцлером монсеньором Данбаром в регентском совете на время отсутствия в стране короля за главного были оставлены отчим Босуэлла, доблестный Джон Максвелл, и опечаленный такой ужасной несправедливостью Джордж Гордон Хантли. Босуэлл повидался с ним до отъезда и выпил ради незавидной судьбы последнего.

– Весь цвет нашего чертополоха навострился за море… Пока вы будете пользоваться благосклонностью француженок, я в компании престарелых пэров стану блюсти отечество! – пожаловался ему Джорджи.

– Охотно бы поменялся, кузен, даю слово, – сотни самых соблазнительных предположений, что смог бы он сделать, окажись в его руках верховная власть хоть на миг, пронеслись в голове Босуэлла. – Мне ехать вовсе не хочется, но берут меня за тем, что, как выяснилось, весельчак.

Государственная печать, Боже, думал он при том, возможность издавать декреты именем короля… Хантли наградил его долгим взором, полным отвращения:

– Да уж, о тебе это можно сказать разве что в шутку.

Джордж был по совести предан Стюарту и не имел понятия об изменнических играх кузена, но порой позволял себе реплики весьма точные.

– Не горюй, Джорджи, я расскажу тебе самое интересное.

– Уйди! Уйди, черт белокурый, чтоб я тебе не завидовал!

Он и впрямь не хотел ехать, ибо оставить Хермитейдж хотя бы и на Болтона с Хеем на неизвестный срок – такая перспектива его мало радовала, да и в английской интриге за это время может произойти все, что угодно. Долг перед семьей выполнен, Агнесс родила сына, Хэмишу уже около года, однако замки, гарнизоны, Долина, голодные ребятки в седле, контрабандисты на Тайне… Бог ты мой! И бросить это все по произволу Джеймса Стюарта! Отчим, лорд Максвелл, которого он повидал, зайдя проститься с матерью, выразился еще точней, нежели Хантли:

– Постарайся не злить короля лишний раз, Патрик. Подчас твое поведение… недопустимо.

– Милорд?

Двадцать четыре года – возраст, в котором уже не ожидаешь от ближних нотаций.

– По счастью, я всего лишь женат на твоей матери, и ты – не мой сын. Ты не навлечешь несчастья на мою семью, однако и душевное равновесие жены мне не безразлично.

Босуэлл чуть наклонил голову – вперед и к плечу, рука легла на пояс, Максвелл, заметив то, только улыбнулся.

– Что именно вам не по душе в моих поступках, лорд Максвелл?

– То же, что у всех прочих, у нас, на Границе, – огонек, мелькнувший в глазах отчима, внезапно выдал Белокурому, что и этот суровый человек не настолько безупречен, как о нем говорят. – Но ты-то исполняешь это с похвальной дерзостью, которая обычно заканчивается на плахе. Будь так добр не огорчать мою жену понапрасну!

Отплывали в сентябре из Киркалди, ни много, ни мало – почти пятьсот человек на шести судах. Конец лета страшно раздраженный лорд-адмирал Шотландии провел в Эдинбурге и Лейте, в делах по адмиралтейству вместо рейдов в Долине, на будущее порешив сбросить подобные труды на кого-либо из родни. Брачный контракт короля Джеймса с Мари, дочерью герцога Вандомского, был заключен еще весной, в марте, и брат короля Морэй и Джон Эрскин, подписавшие его, дожидались прибытия жениха во Франции. Пятьсот человек – и весь двор, отказаться было немыслимо, хоть лорд-адмирал и попробовал намекнуть: дородный Флеминг, управляющий двора, возвышался на палубе, подобно некоему языческому кумиру, однако лицо его было цвета землисто-зеленого, тут же страдали граф Ротс и приор Питтенвим-прайори; Рой Кемпбелл, граф Аргайл, недавно выпущенный из заключения и снабженный званием кравчего короля, прислонясь к борту, холодно обозревал горизонты, неподвластный морской болезни… десять дней пути, проведенные в лучшем обществе, задирая от скуки аббата Кинлосса или же аббата Арброта – Дэвида Битона, нового хранителя печати короля, правой его руки во всяком деле, требующем хитроумия. Тогда-то доселе сухопутный граф первый раз и почуял море – не чтобы видеть, а под стопой, натурально, и оно пьянило, как страсть, как кровь, как женщина. На флагмане «Мэри Виллоуби» укачало всех, полсвиты изблевало на дублеты нутро и самую душу прежде, чем они пристали по ту сторону Канала, и только Хепберну сам морской черт был не брат, он один прохлаждался на палубе и в дождь, и в ведро, и доводил кузена Джейми до мутности своей здоровой способностью поглощать пищу и вино без отдачи обратно хоть пять раз за сутки. Наследственному лорду-адмиралу Шотландии как-то и не пристало укачиваться.

Франция, сентябрь 1536 – апрель 1537

В Париж вступили с помпой. Шотландский король, как признавали французы после, облачен был в бархат несколько мрачного цвета, зато прорезей на нем, золотого шитья, бахромы, алой тафты, лазоревого шелка было не описать пером. Роскошь приличествовала – как-никак явились со сватовством. Однако Патрик, по своему обыкновению, быстро выбился из числа приличных людей, буквально на следующий день при прибытии переоблачась в горскую одежду. Джеймс журил, но серьезных внушений не делал, втайне довольный его сумасбродствами. Француженки обмирали от непристойно голых коленей красавца графа Босуэлла, французы могли сколько угодно морщиться, за глаза обзывая дикарем – поверх тартана, возле споррана, напоказ, с намеком покачивался миланской работы кинжал, и длинный меч подтверждал готовность к диалогу. Холодный взгляд Хепберна останавливал всякую кривую улыбку еще до того, как она успевала стать оскорбительной.

– Ладно – я, – сказал ему позабавленный картиной Бурый волк, – тебе-то это зачем?

– Причины сугубо практического свойства, Рой. Ведь мочиться и…

– Да. Удобнее. Но что до второго – тут тебе не Шотландия, Дивный граф. С курицы на курицу скакать – ума много не надо, еще на жупел попадешь. А мне мои кишки дороги. Не советую.

– Совет с подвохом, Рой, ты ж со своей приехал.

Элен Гамильтон Кемпбелл, сестра Аррана и Финнарта, жена Аргайла, была одной из немногих дам в свите короля. Другой из немногих, к сожалению, была сучка Дженет Флеминг.

– Так и ты бы приехал со своей! Тратиться на чужих баб, когда можно взять то же со своей и бесплатно? – Аргайл осклабился.

– Да ну! Караулить собственную жену, когда можно любую чужую завалить на спину?

И Босуэлл присвистнул.

– Я отдыхаю, – объявил он Аргайлу.

После тюдоровского двора Патрик французским удивлен не был, единственный, кто его заинтересовал – сам Франциск Первый, сорокадвухлетний рослый, видный брюнет, краснобай, женолюб и умник, тот самый, кому на роду было написано иметь мистическую связь с Генрихом Восьмым и умереть с ним в один день. Вот они, как следствие, и мерялись с Тюдором гульфиками, только в данном случае размер отождествлялся с количеством воинов, земель, золота, женщин, которое каждый мог представить, чтобы похвастаться, либо поглотить. Иллюстрацией тому, собственно, и стало «Поле золотой парчи». Но Франциск обладал одновременно и утонченностью большей, нежели была свойственна Генриху, и тем обаятельным цинизмом, которого вовсе не было у прямодушного в своих стремлениях английского короля.

– Итак, – спросил, поблескивая ироничными темными глазами, Франциск Валуа у равнодушного жениха, – кому же вы окажете честь, мой юный брат Джеймс, вверяя свое сердце и свою корону в нежные руки красивой женщины? По душе ли вам по-прежнему Мари де Вандом или пришел черед иных предпочтений?

И получил обескураживающий ответ:

– Это большей частью зависит от размера приданого, дорогой кузен…

Король Франции расхохотался до слез, зааплодировал:

– Что ж, благодарю за честность, друг мой. Жаль все-таки, что вы упустили дочку Клода, герцога Гиза, он давал за нею недурные деньги… но, право слово, мы подберем вам кого-нибудь по вкусу! И по высокой цене.

Дьепп, Гавр, Компьень, Сен-Жермен, Руан, Париж, Шательро, Амбуаз, Блуа, Орлеан, Фонтенбло… Приезд шотландцев взбудоражил весь двор, все благородные фамилии Франции, имевшие дочерей на выданье – все отцы, изощряясь в роскоши, стремились представить свежих невест ко двору, ибо совершенно ведь неизвестно, кому и когда улыбнется фортуна. Не один же король холост в этом посольстве… Никогда еще Патрик Хепберн не проводил время в таком вопиющем, умопомрачительном, роскошном безделье, как во времена королевского сватовства. Турниры он после рейдов принимал за детскую игру, охотился от безысходности, архитектурой не увлекался, от видов природы скучал, музыка навевала на него тоску, а поэты вызывали брезгливое презрение воина, и только для мэтра Рабле, прибывшего ко двору Франциска просить защиты для своих новорожденных книг, сделал исключение просвещенный граф Босуэлл. Но с одним Рабле не наговоришься на всю жизнь вперед… единственное, чем было можно здесь заняться, не рискуя сойти с ума от скуки – это женщины. Юные и постарше, красивые и остроумные, разбитные и стеснительные. Последних, впрочем, при дворе Франциска водилось совсем немного. Тем занятней было наблюдать, сравнивать, пробовать на вкус – и Белокурый в полной мере наслаждался той беззаботной праздностью, которой не успел, да и не мог, обрести возле своего короля в Эдинбурге. Он и сам был здесь так мил, так беззаботен… дамам и трудно, и дико было бы вообразить, что шотландский лорд-адмирал, со всеми этими его развевающимися ангельскими кудрями, обходительными манерами и взглядом манящим и дерзким – на деле вовсе не такая куколка и подарок, как-то кажется с первой встречи.

74

В Фонтенбло двор отправился предаваться радостям охоты, и по нескольку часов Хепберн не сходил с седла за оленьей травлей. Неистовые труды Дианы, впрочем, не мешали французам срывать плоды трудов Венериных: нетрудно было заметить, как от кавалькады, мчащейся по лесам, то и дело отделялись дамы и кавалеры – кто парами, кто в одиночку. Пропавшие спустя некоторое время присоединялись к охоте вновь, с подозрительно довольными лицами.

– А вы, лорд-адмирал, – спросила его жена главного королевского ловчего, графиня де Трай, – отчего же не пользуетесь столь приятной возможностью уединиться с предметом вашего влечения?

– Я, мадам, завалил немало девчонок на сырую траву у себя на родине, чтоб то же самое повторять и в гостях, – усмехнулся тот, – воля ваша, я никуда не тороплюсь. И возможности быстрого наслаждения предпочитаю неторопливость долгого…

– Вы разумеете охоту, Босуэлл? – откликнулся граф де Трай, расслышавший только лишь последнюю фразу. – Но что-то у вас на редкость скучный вид для наслаждающегося!

– Так и есть, граф, я не нахожу в этом занятии особого вкуса.

– Но вы же не станете возражать, что охота – утеха благороднейших сердец и величайшая услада для настоящего мужчины!

– Не стану. Более того, мой прадед, приор Сент-Эндрюса, написал в свое время трактат, посвященный этому искусству и до сей поры пользующийся популярностью в Шотландии, а, поскольку я был им воспитан, то, можете верить, де Трай, и сейчас готов поспорить с вами за знание правил и тонкостей… – впрочем, на лице Босуэлла так и читалось, что он-то за величайшую усладу настоящего мужчины полагает нечто иное, – одно время я и сам предавался охоте с большим интересом, но, послушайте, де Трай… если бы вас по приговору суда заставили каждый день жизни делать то, что вам больше всего по душе – как скоро вы бы возненавидели это свое увлечение? А я охочусь по долгу службы побольше вашего… что ж тут удивительного, если не терплю загонщиков и ловчих? Будь я принужден по долгу службы любить красивых женщин, я и года не вытерпел бы в миру, а принял бы обет целомудрия.

Супруга главного ловчего, прекрасная и распутная Элеонора, смотрела на молодого Босуэлла таким взором, словно собиралась съесть его живьем – не торопясь, откусывая по маленькому кусочку.

– На кого же вы так долго и упорно охотились, граф, – прозвучал чей-то глупый каламбур, – что это отбило вам всю охоту?

– На людей, – молвил Босуэлл с сатанинской усмешкой, столь выразительной, что даже у короля Джеймса прошли мурашки по спине, – кроме того, что лорд-адмирал, я ведь еще и хранитель Марки, господа.

И, не опуская ни одной подробности, рассказал о зверствах шайки Ублюдка Додда, о погоне за ним – собственной и Патрика Болтона, о его дальнейшей судьбе и справедливой смерти. В продолжение повествования красивое лицо его хранило обычное холодное, насмешливое выражение, словно речь шла о каком-нибудь занятном придворном курьезе. Дамы бледнели и ахали, ловя предусмотрительно подставленные руки своих кавалеров, одна даже упала в обморок, Джеймс для вида попенял кузену за кровавый рассказ, и все единодушно признали сассенахов врагами рода человеческого, и только Патрик Хепберн про себя веселился от души. Ибо, видит Бог, его подвиги можно было рассказать точно так же… но вновь обаяние Белокурого сыграло с его слушателями злую шутку – невозможно ведь поверить, что столь милый молодой человек может иметь отношение к такого рода жестокостям.

Но тушу убитого оленя он свежевал не хуже любого егеря – споро и без всякого отвращения к виду крови.

На зимние квартиры встали в Руане. Шотландцы поначалу были несколько обескуражены манерой французских дам, в том числе и тех, кто только подражал обычаям высшего света, принимать гостей в личных комнатах, в опочивальне, порой и полуодетыми, но вскоре расценили эту причуду к своей выгоде. Хепберн пользовался у дам успехом почти неприличным. Он превосходно говорил по-французски, и каждая из красавиц мечтала избавить этого роскошного мужчину от некоторой устарелости речи. Однако первая же из них, мадам Турвель, жена руанского прево, вздумавшая сыграть с графом в старинную игру «не поможете ли натянуть спустившийся чулочек», с изумлением обнаружила, что шотландец напрочь теряет способность понимать французский язык, едва лишь руки его оказываются выше середины бедра дамы. Несмотря на все протесты, впрочем, сделанные более для пристойности, она оказалась распластанной под ним на постели, а граф доступными средствами объяснил тем временем мадам Турвель, что подлинное удовлетворение мужчине доставляет вовсе не завязывание подвязок. Когда же, розовая от услады и немножко от стыда, она вновь начала свои жалобы, Белокурый отвечал любовнице прямо и с изрядной иронией:

– Дорогая мадам, если вы не желали получить меня между ног, кой-черт было пускать под юбку?

Вопиющее нарушение приличий, но как противостоять такому? Двадцать четыре года, светлая грива, породистое, немного суровое лицо, которое порой оживляет мелькнувшая хищная ухмылочка – слегка с дьявольщинкой – и дерзкие синие глаза. Глядя на него, мадам Турвель, даром, что лежала, ощутила слабость в коленях. Руки любовника продолжали грубовато растирать измятое в схватке прелестное тело, отчего вторая волна наслаждения закипала в ней, где-то глубоко… Она же тем временем завороженно наблюдала, как вновь расцветает и растет гордость семьи Хепберн.

– Это божественно, друг мой, – вынуждена была признать переигранная мадам Турвель.

– Будет еще лучше, – заверил ее Патрик, вновь занимая нагретое, уютное место.

Супруга прево по секрету шепнула о произошедшем своей подруге, та – приятельнице, и на Хепберна началась настоящая охота среди хорошеньких женщин, благородных придворных дам и богатых горожанок. Всем полюбилась его манера натягивать чулки. В конце концов, всегда можно оправдаться тем, что он получил приз против воли. Особенно Белокурому запомнилась страстная графиня де Монмирай, велевшая ставить ее на четвереньки и охаживать охотничьим хлыстом, иначе она и не достигала удовлетворения, зато после готовая на любую мыслимую услугу… До французских шлюх за два месяца он так и не добрался. Кузен Джеймс с завистью и почти с отвращением наблюдал в нем расслабленную, немного усталую грацию мужчины, щедро дарующего утешение жаждущим.

– Послушай-ка, Патрик, это уж скотство. Ко мне приходили с жалобой граф де Монмирай, судья Кроссе, прево Турвель, что ты бесчестишь их жен постоянным вниманием к их прелестям.

Хепберн пожал широченными плечами:

– Помогать ближнему – мой долг, как доброго католика. Разве я виноват, что эти бедняги сами не в состоянии вспахать своих жен, как следует?

Его ответ вошел в поговорку при французском дворе, а жалобы прекратились. Быть рогоносцем – привычный труд, но ни к чему быть рогоносцем, осмеянным за неучтивость. Однако, если двое из троих обиженных были людьми вполне светскими, третий, сьер Дени Кроссе, руанский судья, на беду решил повернуть дело к своему благу. С его женой Босуэлл виделся менее всего и урывками, ибо приходилось выбирать время в отсутствие ревнивого супруга, но в тот день она пообещала, что будет полностью свободна от обедни и до вечерни. Прелести ее еще не успели наскучить Патрику, он порешил, что именно сегодня изучит их подробнее, но, собираясь возвращаться уже по ночному Руану, имея сугубо приграничную привычку в незнакомых местах не бывать одному, взял с собой полторы дюжины кинсменов, чего в прежние встречи не делал. Хепберны остались выпивать в таверне поблизости, а их господин отправился к даме, которая встретила его, немного заплаканная, немного взволнованная, что он отнес к признакам любовного томления – и только, но весьма жаждущая его ласк.

Одухотворенная переживаниями, госпожа Кроссе была сегодня особенно хороша, а потому Патрик уронил ее на постель, даже не дав себе труда полностью раздеться, благо, тартан не особо сковывает движения… но едва он поместился между ног дамы, едва они успели обменяться некоторым числом лобзаний, почти перейдя к главному блюду, как соединение любовников было прервано самым противоестественным образом.

– Не торопитесь, голубчик, да не делайте резких движений, коли вам жизнь дорога…

С первым же звуком этого густого, сладкого, низкого голоса сталь уперлась в горло Белокурому, а сверху его внезапно придавило грузное тело сопящего от возбуждения мужчины.

– Туанетта, – задал господин граф вопрос, самый своевременный из возможных, – какого дьявола здесь делает ваш муж⁈

Здесь – он разумел – производя весьма двусмысленные действия со стороны заднего двора его милости. Краем глаза Хепберн заметил, что в спальне появились и трое дюжих слуг судьи, как видно, на случай сопротивления. Безоружный, против четверых, и на бабе… отличная смерть, право слово! Любовница под ним только слабо пискнула. Нож возле горла Патрика плясал, покуда нетерпеливый сьер Кроссе свободной рукой пытался задрать на Хепберне тартан и распустить на себе гульфик. За Туанетту ответил ее супруг:

– Продолжайте то, за чем пришли, мальчик мой, ваше дело не обращать внимания, что происходит сзади. Вы и впредь будете пользоваться моей женой, как вам заблагорассудится, с полного моего позволения, и я сохраню вам честь и жизнь, но дайте и мне полакомиться, как я привык!

Сперва граф подумал, что Кроссе, не нашедший справедливости у Джеймса Шотландского, порешил самолично с ним расправиться таким способом, и только потом ему рассказали, что у судьи в обычае было выставлять жену за приманку для красивых молодых людей. Туанетта, запуганная им донельзя, была только счастлива угодить мужу, но если подобный финт проходил с трепетными юными французами, то пробовать его на шотландце из Приграничья было по меньшей мере рискованно. Несчастная женщина, которой было ни охнуть, ни вздохнуть под двумя весьма крупными самцами, увидела, как глаза ее нежного любовника заполняет глухая, черная ночь… Нож к горлу Босуэлла был приставлен крайне небрежно – даже если судья, захваченный своей страстью, попытается им воспользоваться, то не убьет сразу, а это давало несколько необходимых мгновений. Слуги сьера Кроссе стояли по обе стороны постели в полном бездействии, привыкшие к покорности его жертв. Два милых правила было, затверженных, как Pater Nostrum, в жизни Патрика Хепберна, и оба – из детства: «заговори, если не можешь сразу убить», завет от прадеда, и «если можешь убить – убей», подарок от железного Джона.

– А целовать вы меня будете тоже в задницу, Кроссе, – осведомился граф насмешливо, – или все-таки предпочтете иное место?

– Целовать? – удивился судья, на миг прекратив свою возню. – Вот это здравомыслие, юноша, оно мне по душе…

Клинок окончательно сполз с сонной артерии. В следующее мгновенье Патрик извернулся и сбросил с себя тушу сьера Кроссе, прикрылся им, как щитом, от кинувшихся на выручку к хозяину слуг, выбил створку окна и пронзительно заорал наружу:

– Иду навстречу!

Из харчевни на другой стороне улицы в мгновение ока высыпало с дюжину его людей, а спустя минуту дверь в спальню супругов Кроссе затрещала и пала под могучим плечом Хэмиша-Молота. Тут же все было кончено – поднимаясь к графу, Молот снес всех, вставших на пути в первом этаже, а слуг-пособников закололи на глазах сперва визжавшей, затем онемевшей от ужаса Туанетты. Судья бился в лапах Молота и МакГиллана-младшего, призывая на голову графа все семь казней египетских.

Босуэлл оглядел поле боя, зашнуровал ворот рубахи, поправил тартан.

– Этого – в нужник, да последите, чтоб всплывал не слишком часто, – распорядился граф, нимало не обращая внимания на полный ненависти и проклятий вой сьера Кроссе, – пусть полакомится, как он привык…

Хозяина дома тут же уволокли, и крики его стихли уже внизу, когда повеление его милости было незамедлительно исполнено.

– Что до вас, сударыня… – и Туанетта Кроссе с ужасом увидела, что в глазах Босуэлла по-прежнему плещется черная ночь.

– Муж угрожал мне, клянусь!

– Да хоть бы он и пытал вас, – оборвал ее граф, – мне-то что за дело? Мои люди позаботятся, мадам, чтоб сегодня вечером вы стали вдовой. Но, поскольку вам недостаточно было одного мужчины в постели, и вы для весу пригласили второго, полагаю, Туанетта, вам больше меня приглянется Хэмиш – он потяжелей нас двоих, вместе взятых… оставлю еще пяток, кроме него, на случай, если и он не справится с вашими запросами. Желаю приятно провести время!