Текст книги "Белокурый. Король холмов (СИ)"

Автор книги: Илона Якимова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 44 страниц)

Босуэлл поднялся на ноги и, перед тем, как покинуть кабинет, обронил небрежно:

– Деньги уместней всего передавать через барона Дакра в День перемирия.

Томас Кромвель с весьма красноречивым выражением лица проводил его взглядом.

65

Шотландия, Приграничье, Средняя Марка и Лотиан, 1532–1535

И вскоре Томасу Кромвелю выпало убедиться – граф Босуэлл умеет держать слово.

В сентябре из Бервика на Восточную Марку Шотландии вышел небывалой злобы налет, и во главе его стоял сам Арчибальд Дуглас, граф Ангус. Королевский лейтенант Юго-востока, хозяин Хейлса, узнал о том по вмиг занявшимся в ночи сигнальным огням и, поморщившись, направил гонца в Хоум-Касл – волей-неволей, следовало, как Хранителя, оповестить лорда Джорджа Хоума. Не дожидаясь ни ответа, ни прибытия последнего, сам Босуэлл окольными путями двинулся навстречу англичанам. Ангус был превосходный стратег и умелый воин, однако на деле тактика в Приграничье всего одна – хорошо выстроенная засада, а побеждает тот, на чьей стороне преимущество бешенства. Притворно удирая, два десятка Эллиотов вывели противника ровно под удар основных сил шотландцев. Оба они опознали штандарты и с лютой яростью, прорубая путь сквозь сечу, двинулись навстречу друг другу.

– Куда⁈ – орал вслед Белокурому Уильям Ролландстон. – Куда, Босуэлл? Ты спятил⁈ Назад! – и сам пластовал с седла, кого мог достать мечом, направо и налево.

У Хепберна были все шансы быть разрубленным через ключицу до печени, если бы не дядя. С левой руки его прикрывал бешеный Хаулетт Хей, вовсе, казалось, не думавший о собственной безопасности. Плащ Босуэлла с двумя львами и розой на плече был уже изорван в клочья… от Ангуса его отделяли всего лишь двадцать футов, когда с гребня холма на англичан обрушилась конница подоспевшего лорда Хоума, и остатки грабительского рейда были смыты, словно приливной волной. Враг мелькнул и исчез в водовороте джеддартов, пик, мечей, лошадиных грив, стальных боннетов…

– Вечно, милорд, вы не вовремя! – рявкнул хранителю Восточной Марки раздосадованный королевский лейтенант. – Я едва не поймал на лезвие самого Ангуса!

– Ваше счастье, – отвечал с ухмылкой опытный лорд Джордж, – что не поймали!

Сентябрьская ночь была долгой и не думала кончаться, полная луна висела над острой линией леса. На кромке поля лэрда Лиддесдейла поджидал еле живой от усталости гонец, и на рукаве его красовалась черно-белая лента – цвета Скоттов Приграничья…

Пока Босуэлл и Хоум совместно удерживали Бервикшир от Арчибальда Дугласа, вторая половина английских рейдеров, направляемая латной рукавицей Генри Перси, выйдя из Бервика, направилась с актом возмездия в Долину, избрав своей целью Бранксхольм-тауэр. Самого Грешника Уота они не застали, однако крепость его была осаждена и подожжена графом Нортумберлендом – в огне едва не погибла мать Бранксхольма-Бокле. Уолтер Скотт, вернувшийся из рейда к родному пепелищу, недолго выл над руинами, но, рассвирепевший до белой ярости, кинул клич, и под его знамена собралось не менее трех тысяч всадников… и одним из первых на этот клич охотно отозвался Белокурый Босуэлл.

– Ничего личного, Уолтер, – пояснил свое поведение граф насторожившемуся было Уоту, – ты мне еще долго будешь должен за те два года тюрьмы, но англичан я не люблю больше, чем самого паршивого шотландца…

Они вместе вышли за Чевиоты в Нортумберленд, и это была свирепая охота. Осеннюю ночь попеременно рвали вопли «Снова будет луна!» и «Иду навстречу!». Горящие фермы, вытоптанные поля, равное число повешенных и обезглавленных… Злобный Уот в тот рейд не брал пленных для выкупа, ибо жизни его матери нет цены в английских фунтах. Шотландцы едва не дошли до Алнуика, и повернули назад только оттого, что несметное количество угнанного скота очень замедляло ход. Белокурый со своими людьми взял на себя роль приманки для английских преследователей, покуда Скотты поведут на север общую добычу. Они простились с Бранксхольмом миль за десять до границы с английской стороны.

– Я всегда знал, кровь – не водица… И что ты скажешь на Дне перемирия, Лиддесдейл? – острые волчьи клыки сэра Уолтера обнажились в усмешке. – Когда-то тебя это так беспокоило…

– Это уж моя забота, – отвечал граф, спешиваясь, проверяя подпругу галлоуэя перед долгой дорогой домой, и ухмыльнулся в ответ. – Взыщу с тебя ущерб английской стороне, а ты как думал?

– Вот же ж двуличная дрянь! – с восхищением произнес вернувшийся восвояси Генри Перси, услыхав о том, кто именно выбил Дугласов из Ист-Лотиана.

В ту же пору, перед глухими осенними штормами, закрывавшими навигацию, на господина Хейлса вышли южные контрабандисты, и первым из них приплыл по Тайну предприимчивый бристолец, наследственный купец-авантюрист Томас Берроу.

Приплыл, впрочем, смело сказано – корабль «Невероятное приключение», на котором он служил первым помощником капитана, сел на мель вблизи устья Тайна, а уж мародерская партия под руководством лорда Хаулетта Хея довершила начатое природой. Английских моряков и груз «Приключения» доставили в Хейлс, где молодой Берроу имел удовольствие познакомиться с умным и чертовски красивым лордом-адмиралом, который с типичнымшотландским юмором предложил сассенахам выбор между смертью легкой и быстрой. Капитан «Приключения» погиб в стычке с людьми Хея, Берроу, глядя в ясные синие глаза хозяина Хейлса, понял, что пощады не будет, и взял на себя смелость порекомендовать иной способ взаимодействия: треть груза за возможность укрываться в бухте, обход королевской пошлины в Лейте и постоянную защиту в каждое плаванье – вместо единовременной пятой части товаров от кораблекрушения, как полагалось по адмиральскому чину, и дополнительных хлопот по закапыванию английской команды в освященную землю.

Король неоднократно звал его ко двору, но Белокурый отмалчивался, нутром чуя, что ничего доброго от этих приглашений не произойдет – и верно. Когда зимой констебль Эдинбурга все-таки посетил Эдинбург, свидание с Джеймсом Стюартом он имел пренеприятнейшее. Король смотрел мимо него в большом холле, а после приема прислал пажа, с наказом проводить графа в хорошо знакомый Патрику кабинет, и, едва тот ступил на порог, рявкнул вместо приветствия:

– Какого черта тебя понесло в Лондон? Не отпирайся, я в точности знаю, когда ты пересек границу…

Паж бесшумно ретировался за шпалеру, Босуэлл бросил беглый взгляд вокруг, прикидывая, откуда явятся швейцарские гвардейцы, чтобы оттащить его в холодную. Это переставало быть забавным, король повторяется, садиться под замок в третий раз у графа не было никакой охоты. Стюарт расхаживал перед ним взад и вперед и, судя по накалу страстей, Его величество кипятил свой гнев, снимая пенки, довольно давно. Кто, думал в этот момент Белокурый, кто именно донес королю – Хоум, Керры или опять-таки Уот Вне-Закона? Вот же верткая скотина, когда ж кончится это его двурушничество…

– Что молчишь? – спросил король тяжелым от злости голосом. – Только не лги мне снова, кузен, не надо…

– И в мыслях не имел, – спокойно и ровно отвечал он Джеймсу Стюарту. – Ваш дядя давненько доискивался доброго изменника в наших краях, а кто еще, кроме меня, наилучше пригоден на эту роль? С двумя-то заключениями по обвинению в государственной измене?

Джеймс смотрел на родственника во все глаза.

– Ты в уме ли? – спросил он Босуэлла. – Ты сознаешься сам⁈

– В том, что по-прежнему верен вам, сир – да. Зачем иначе я стал бы изображать для Тюдора вашего кровного врага? Ведь вам будет кстати иметь новости о Большом Гарри из первых рук. Не всякий рискнет и честью своей, и жизнью, и доброй славой, чтобы только верней послужить своему королю.

И так он произнес «вашего кровного», с такой на миг мелькнувшей искренней интонацией, что у Джеймса прошел мороз по спине, но предчувствие быстро рассеялось при виде серьезного и честного лица кузена.

– Только для этого? – спросил король, не веря ушам своим.

– Для чего же еще? Я ведь давал вам оммаж дважды, сир, и только вы знаете, была ли измена хоть в одном моем слове.

– Но ты якшался там с Дугласами, это-то правда? Он говорил с тобой?

Даже теперь он по возможности избегал произносить имя бывшего отчима. Ах, вот в чем вопрос! Вот, на самом-то деле, глубокая причина его раздражения, а также источник доноса. Отрицать было и глупо, и опасно, и Хепберн медленно кивнул, соглашаясь:

– В манере, обычной для Арчибальда. Он назвал меня содомитом, я его – трусом, словом…

– Словом?

– Словом, мы не договорились.

Король хмыкнул, легкая усмешка затрепетала в уголке рта. Да, отметил про себя Белокурый, ирония – это была отличная идея, главное не перестараться. И продолжил уже всерьез:

– А если бы договорились, зачем бы я вырезал его рейд на осенних пустошах Бервикшира?

Король помолчал, меряя кабинет шагами.

– Да, то было бы странное притворство, – как бы про себя согласился он, но затем остановился напротив своего лейтенанта, лорд-адмирала и хранителя. – Но ты не поставил меня в известность. Ты не просил у меня позволения уехать.

В ответ Хепберн легко и мягко преклонил перед сюзереном колени в позе самой покаянной, склонив голову. Если уж его не сломало постоять так на мартовском ветру перед Сент-Джайлсом на виду у всего Эдинбурга, то наедине с кузеном… да пусть подавится! Рослый красавец, он выглядел трогательно, как школьник, ожидающий выволочки учителя, а не как вассал, подлежащий суду.

– Это ведь прямая измена, мой друг… – произнес Джеймс, наклоняясь к самому его уху. – И что мне с тобой делать на этот раз, Патрик Хепберн?

Лукавая улыбка и молящий взгляд быстро коснулись короля, а затем Белокурый вновь смиренно опустил глаза.

– Сукин сын! – сказал Джеймс с чувством и прибавил через несколько мгновений уже мягче, похлопав Дивного графа по загривку. – Поднимайся, проклятый дуун-ши, хватит ломать комедию. Ты ведь не имеешь смирения передо мной ни на пенни…

Хепберн выпрямился, скрывая усмешку.

– Но за это я тебя и люблю. Матушка обмолвилась, – сказал вдруг король, по-прежнему за ним наблюдая, – что ты – мой единокровный брат… так ли это?

Все намеки дядьев касательно отношений его матери, отца и покойного короля внезапно пронеслись в памяти Белокурого, и вся та желчь, которую и посейчас не могла скрыть бабка, говоря о лучезарной Агнесс… соблазнительно было бы сыграть на родственных чувствах Стюартов, которые всегда охотно признавали своих бастардов и побочную родню, однако и опасность это таило немалую… тот краткий миг, когда надо было решить, быть ли последним среди Стюартов или первым среди Хепбернов, и он решил без колебаний.

– Почел бы за честь, Ваше величество, однако – не более, чем кузен.

– Большая удача, – улыбнулся ему король, – стало быть, в случае чего, повесить тебя за измену я могу без всяких угрызений совести.

Кто ж знал, что и спрашивал он именно за этим!

– Я бы предпочел обезглавливание, если Ваше величество не возражает, – уточнил Белокурый все с той же глубокой серьезностью. – Как-никак, я – граф, и подлежу суду пэров королевства.

– Неисправим! – вздохнул сраженный король. – Ну, иди, иди, порадуй своим присутствием двор. Мои дамы скучали без твоих дерзких шалостей. Какая, кстати, из них тебе больше всего… хм… по душе? Маленькая кузина Хантли? Жена Дьюара? Новобрачная Кармайкл? Правду ли говорят, что ты, шафер, подменил собою жениха, пока тот пьянствовал с друзьями, прославляя ее обольстительную невинность?

– Лгут, Ваше величество, – солгал Белокурый. Правда состояла в том, что шафер приголубил страстную невесту Кармайкла и до, и после свадьбы. – И все ваши дамы мне равно… хм… по душе, и каждая хороша со своей точки… зрения.

– И Маргарита Эрскин? – равнодушно уточнил Джеймс.

Босуэллу уже донесли последние сплетни об этой леди, и вот поди разбери, кого король хочет подставить своим вопросом, кроме самого графа… «только не сделай такую глупость, как жениться на любовнице короля, – вспомнил он завет Брихина, – после тебя должен остаться природный Хепберн…».

– Прекрасна, но холодна со мной, Ваше величество, посему я не трачу время на преследование. Я ведь, по своей развращенности, да простит меня Дева Мария, предпочитаю торные дороги.

– Отлично сказано, – хмыкнул король. И видно было, что, несмотря на убежденность в нежной любви леди Эрскин, ответ кузена принес ему некоторое успокоение.

При дворе Белокурый оставался до весны, скучая, повесничая, транжиря добытые у сассенахов деньги, порой сбегая в Крайтон, пока наконец не испросил разрешения вернуться в Хермитейдж. Чем дальше, тем более душным казался ему воздух обеих королевских столиц.

66

За каких-то пять лет – за вычетом двух с половиной в тюрьме – Патрик Хепберн стал подлинным приграничным вожаком, без страха, упрека, без изъяна и без пощады. Он научился убивать и жечь, научился пускать в расход стариков, женщин и детей – стариков не старше шестидесяти, детей не ниже стремени для галлоуэя, девочки моложе двенадцати лет считались детьми. Словом, был милосерден по меркам кровной войны.

– Зачем? – ворчал и топорщился медведь-дядюшка. – На кой-черт тебе надобно это соплежуйство? Они не забудут, не простят… ты плодишь себе врагов!

– Именно, – отвечал Босуэлл Третий. – И мне всегда будет, с кем рубиться.

Английские девицы тогда молились двояко: во-первых, избежать набега помоги, Матерь Божия, во-вторых, если уж привелось, то – чтобы попасть под Белокурого. Про него говорили, что, коли и насилует, то не мучит и после не убивает, и на общую потеху не отдает. Это ценное его качество и поминали они в своих святых молитвах. Намеревавшийся некогда принести в Приграничье закон и порядок, граф и принес их – на свой лад, конечно, но как сильно эти порядок и закон отличались от первоначальных чистых мечтаний. В Долину к Босуэллу боялись сунуться сассенахи, и свои внутри Долины тоже боялись мутить воду, ибо молодой граф на расправу скор. Но и жалобщики к нему в День перемирия собирались без опаски – ибо, уж если не возместит тут же, то выслушает и по справедливости разберет.

Прошедший школу Брихина и Болтона, Патрик осуществлял правосудие четко, спокойно, почти механически, и это юное, правильных черт, но холодное и суровое лицо несколько оживлялось только при взгляде на какую-нибудь бойкую девчонку или после чарки-другой виски. Его невозможно было провести на мякине, а подкупить… некоторые пробовали, но, как видно, он предпочитал всему жалование Хранителя Марки. Особенно забавляло Патрика то, что теперь барон Дакр еще и приплачивал ему от имени Генриха Тюдора – как получалось, по факту, именно за добросовестное выполнение обязанностей. Английские офицеры с легким удивлением взирали на то, с какой скоростью взвивались в ясное небо пеньковые петли, обнимая толстую древесную ветвь… отец Бернард бубнил под нос слова последней для приговоренных молитвы.

– А что прикажете мне с ними делать? – скучным голосом отвечал Босуэлл на вопрос Дакра. – Тащить с собой в Хермитейдж? Да еще по дороге утомлять своих слежкой, чтоб эти подонки не сбежали? И кормить все тридцать голов, если в конце концов их ожидает та же виселица? Нет, увольте, мой дорогой лорд. Вот за тех троих заплатят лэрды, может, за этих раскошелится Бранксхольм-Бокле… остальные – да украсят собой окрестные деревья! Топить их тут все равно негде.

Петля и джига висельника, камень к ногам – и в воду, для взятого с поличным приграничного вора не было иного выбора. На жаре взмокла нижняя рубаха, Патрик поморщился от этого ощущения, кликнул Йана и пошел к себе сменить белье. Нырнув в палатку, не сразу понял, что он тут не один, а только – когда она шевельнулась, доселе стоявшая неподвижно, поджидая его. Знакомое лицо… точно, одна из истиц с шотландской стороны, из низовий Лиддела. Только вот что хотела она, за утомлением жаркого дня, он припомнить не мог. Но граф не успел задать и одного вопроса.

– Ваша милость, будьте справедливы к нам, Христа ради и Его непорочной матери Марии… – и с этими словами молодая женщина, опустив глаза, потянула шнуровку корсажа, высвобождая роскошную, расцветшую в материнстве грудь – бело-розовую, с крупными красными сосками. Дома она оставила ребенка, а то и двух, на сорочке еще виднелись влажные пятна молока…

Она была рыженькая и голубоглазая, как раз такие Патрику особенно нравились.

Левая бровь лэрда чуть приподнялась, он улыбнулся:

– Это еще что за дела? Я на службе, женщина…

Она бросила на него испуганный взгляд, прикрыла руками грудь и тут же заторопилась, объясняя и краснея одновременно:

– Как Бог свят, не желала вашу милость обидеть! Вам ведь Скотт Бранксхольм-Бокле сосед и друг, так он за своих непременно вступится… Сказали мне, отплати ему, чем можешь, а чем я могу?

– Красотка, коли я тебе по душе, отчего ж нет? Но лишь для выгоды нет нужды изменять мужу, покупая справедливость Босуэлла – Босуэллу не платят.

Это да, за справедливость Босуэллу не платят. Платят за измену.

– Хотя посмотрел бы я, что это за муж такой, отправивший ко мне вместо себя жалобщицей молодую и красивую жену…

– Он после стычки со Скоттами не встает в постели, дай Бог, не пришлось бы ногу потерять! – горячо заступилась за супруга женщина. – Он и не знает, что я тут, сам хотел приехать, коли выздоровеет, к вашей милости, да пока он, даст Бог, поправится, Скотты-то ведь пожрут и коз моих, и корову… а чем я ребят кормить стану? С голоду по миру пойдем, ваша милость!

– Как тебя зовут и где ты живешь?

– Анна. Анна, ваша милость, я за Робсоном, что в Соленых холмах, в излучине…

– Прикройся да беги отсюда. Мужу передай – заеду на днях проведать, сам мне расскажет все, как было, – граф запустил руку в поясной кошель, – на вот, возьми, а за угон я стрясу с Бранксхольма, даю слово.

– Ваша милость!

Она упала на колени, обхватила его ноги.

– Живо, женщина, прочь отсюда, у меня еще много дел… а коли хочешь все-таки уплатить Босуэллу, так помолись за мои грехи при случае. За какой-нибудь из них, который тебе больше по нраву.

Выбравшись из палатки, граф нос к носу столкнулся со Злобным Уотом.

– Что-то ты быстро управился, – удивился Бранксхольм-Бокле.

– Так это твоих рук дело, скотина ты этакая? – задушевно спросил Белокурый.

Сэр Уолтер ухмыльнулся:

– Не совсем моих, Джок Эллиот постарался… ну, что тебе стоило утешить бабенку, а тем временем уже и дело бы мое разобрали без тебя? Куда вот ты прешься, Белокурый⁈

– Уот, корову верни Робсонам, – покачал головой Хепберн. – Не дури меня, Христа ради, а то ведь рассержусь… твои долги не все погашены, нам ли вдругорядь ссориться?

– Да кто ж знает, где теперь та корова, – поморщился Скотт. – Я их что, помечаю, что ли, где взял?

– Ну, как скажешь. Тогда тридцать шиллингов за корову, да по пять за пяток коз, и овец вы десяток у них угнали? И платить тебе втройне за доказанную вину. Четыреста шестьдесят пять на круг. Да сотенку еще за увечье хозяину бы накинуть?

– Да ты очумел, что ли, Белокурый? – поразился Бранксхольм-Бокле. – Совести в тебе ни на пенни!

– Нету совести, нету, Уот, дружище. Деньги теперь отдашь, пока жена Робсона поблизости, или Хея за ними к тебе в Бранксхольм прислать?

– Ты меня Хеем не запугивай! – насторожился Злобный Уот, поймав в голосе Белокурого холодные нотки.

– Ну, о чем ты, мы же с тобой старые знакомые… так ты подумай, Уот, как тебе сподручней – с Рональдом передать, или вдруг все-таки отыщется где в твоих загончиках робсоновская скотина, а?

И, кивнув сэру Уолтеру на прощанье, Хепберн отправился в сторону англичан, разбиравших дело о шотландском налете – там ему нужно было утрясать уже проделки Малыша Джока Эллиота.

– Сукин сын! – с чувством произнес ему вслед раздосадованный Уот Вне-Закона.

Он в самом деле заехал в гости к Дэвиду Робсону через несколько дней, потому что, да, граф должен держать свое слово. Ферма бедная, но добротная, Скотты вынесли с нее все, что могли, и, тем не менее, хозяева приняли Босуэлла как можно лучше, и заветный бочонок виски из погреба – разве что не последний – извлекли в честь дорогого гостя. Сам Робсон оказался крепким мужчиной за пятьдесят, по второму разу женатым вдовцом, от первого брака у него остались двое здоровенных лоботрясов, во втором народились погодки-девочки. Патрик выпивал и неспешно беседовал с хозяином, пока на стол прибывали вареные овощи, бараний рубец, ячменный хлеб, острый овечий сыр. Лэрд Лиддесдейл ел да похваливал, Робсон с одобрением взирал на его молодой здоровый аппетит. Когда с поля вернулись сыновья хозяина, лэрд прикинул их стати и предложил взять в свою сотню – одного или обоих сразу – коли есть нужда да охота… Так, за разговорами, минул вечер. Фермерша прибирала со стола, взглянув на гостя учтиво, но равнодушно, словно никогда прежде с ним не встречалась.

Ночь выдалась теплой. Патрик долго ворочался на лавке, которую внимательные хозяева поставили поближе к огню, и в нос ему бил запах старой соломы с пола и несвежей овчины, которой он был укрыт. Наконец, это ему надоело, он сбросил овечью шкуру, забрал свой плащ и тихо вышел из дома. На дворе нашел сенник, кинул плащ повыше на копну, лег, растянулся, выдохнул с наслаждением… тут было куда лучше. Но сам не заметил, как перед ним возникла женская фигура – наверное, услыхала, как он ушел, пошла следом за лэрдом. В темноте он не видел выражения лица, но, когда протянул руку, в ладонь ему легла полная молока, совершенная по форме грудь…

– Вы мне по душе, ваша милость! – решительно сказала хозяйка, распуская ворот своей сорочки для молодого графа.

Чистая пришла, еще влажная, видно, нарочно выкупалась в ручье.

Рыжие кудри, голубые глаза. Она была горяча так, словно год не знала мужчины.

Ну что ж, подумал Хепберн, устраиваясь между ног хозяйки, теперь-то ясно, какой из его грехов станет она замаливать.