Текст книги "Белокурый. Король холмов (СИ)"
Автор книги: Илона Якимова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 32 (всего у книги 44 страниц)
88
В спальне было темно, как у сатаны в заднице.
– Поди к черту, Хэмиш, я сам… – и отстранил слугу.
Лэрд Лиддесдейл только что изволил купаться в реке, что случалось с ним всякий раз, когда он был сильно пьян, и потому, когда он вернулся к себе, из одежды на графе были только сапоги, рубаха и тартан, повязанный ремнем на бедра на горский манер. Стянуть сапоги и рубаху было делом минуты, а тартан сполз сам, едва лишь Хепберн отстегнул пряжку и, откинув полог, лэрд рухнул на постель. Тут же вокруг него обвилась пара обнаженных девичьих рук и пара ног, весьма стройных – что не особенно его удивило, ибо, бывало, девчонки поджидали Патрика в спальне по собственной инициативе, перекупая друг у друга право лежать с лэрдом нынешней ночью. Когда он вызнал, что стал предметом торга, то стал запускать в спальню вперед себя Хэмиша МакГиллана, который зачищал постель его милости от наглых развратниц. Но сейчас лэрд Лиддесдейл был во хмелю, хотел женщину, даже не разбирая ее лица, и совершенно не хотел размышлять о том, как именно она здесь оказалась. Виски делало его каменным во всех смыслах, и для дам, привыкших к нежному обращению, он в таком виде представлял изрядную опасность. Совершенно уверенный, что с ним в постели одна из бойких девиц Хермитейджа, он тяжело навалился на нее, вдавив в перину, затем безо всякой ласки развел ей бедра пошире и оказался внутри в один мощный, грубый удар. Такое им обычно и нравилось, но эта, во-первых, оказалась тесна и узка, как ни одна из его прежних замковых подруг, а во-вторых, вместо восхищенного стона, дернулась под ним, вскрикнула и разрыдалась.
Ошеломленный, Патрик остановился, положил девушку на себя, откинул полог кровати… он очень не хотел, чтоб его догадка подтвердилась, но надежд на это было мало.
– Мэг⁈ К дьяволу… Мэг, чертова дуреха! Тебе не сказали, что будет больно?
Судя по тому, как качнулся ее затылок, она кивнула. Мэг рыдала, уткнувшись лэрду в грудь, и была очень зла на всех: на девиц, не предупредивших ее ни о чем, на себя саму, так стремившуюся вручить графу свою девственность, а, главное, на Белокурого, который, как выяснилось, был прав, прогоняя ее из своей постели. У нее было ощущение, что в промежность воткнули нож.
– Теперь уж дело сделано, ничего не воротишь, – хмуро буркнул почти протрезвевший граф. – Добилась своего, я у тебя внутри, радуйся… начнем полегоньку, детка, если будет болеть невтерпеж – скажи, я выйду.
Чувствовал он себя скверно: мало того, что спьяну лишил девчонку невинности, еще и дурочке этой посчастливилось внезапно заиметь его в полный рост, да так жестко… Ладони его заскользили по спине и ягодицам девушки, разминая, расслабляя и согревая. Потом он посадил Мегги верхом на себя и принялся легко ласкать груди – возбужденная, она быстрей забудет о боли, и Мэг в самом деле перестала всхлипывать, несмело проведя кончиками пальцев по буграм грудных мышц, по краю старого шрама.Дерзко обнаженная, с лицом, горящим от стыда и от собственной смелости, верхом на Белокуром… голова у нее шла кругом от прозрений этой ночи, от щекотки в ладони, лежащей на груди Босуэлла, от пьянящей возможности коснуться губами его чудесного, ангельского лица, и от того, как хозяин Хермитейджа смотрит сейчас на нее – в прищур, сквозь полуприкрытые веки мерцает жажда в его ярких глазах, жажда, которой только она сможет дать утоление… и его опытные руки, так тонко чувствующие женское тело; и острое, почти нестерпимое ощущение твердой, пронзившей ее мужской плоти, и жар его чресел у нее между ног; и то, какая нежная кожа у графа там, ниже пояса, под тартаном… Рот ее превратился в удивленное «о!», когда Патрик начал осторожно двигаться и, притянув к себе ее голову, долго, неспешно поцеловал. Вкус виски и его собственный вкус, от смешения которых сердце маленькой Мегги стучало где-то в висках. После циничных и грубых рассказов гарнизонных девчонок чуткость его была особенно удивительна. Некоторое время они обменивались поцелуями, а руки Босуэлла продолжали все также мягко оглаживать Мэг, словно испуганную первым наездником дикую кобылку, хотя именно она, ахнув от неожиданности, внезапно оказалась на нем всадницей, поймав его ритм. Она и не целовалась ни с кем, прежде чем очутилась в постели со своим обожаемым лэрдом… и это чувство первопроходца возбуждало, очень возбуждало графа. Правду сказать, все благие намерения уже улетучились из его хмельного сознания, девочка оказалась чистой и сладкой, и храброй тоже, ибо не боялась страсти, которая разгоралась в нем. Уже без тени сомнения он уложил Мегги под себя и завершил начатое – значительно мягче, чем начал. Голова Мэг металась в подушках… проникновение было по-прежнему болезненным, но те новые ощущения, которые открыл лэрд в ее теле, были чудесны, неописуемы, восхитительны, и… и при каждом новом ударе, когда прославленное орудие лэрда достигало неведомых глубин, язвило заветную цель – с губ ее то и дело срывалось:
– Ой, мамочки! – она изо всех сил цеплялась за широкие плечи графа, обвив его талию ногами, позволяя ему вторгаться все глубже, все сильней. – Ой, помилуй меня, Богоматерь!.. Святая… ох!.. святая Маргарита, твоими молитвами!
Рожать ей было еще куда как раненько, но Мэг сообразила, что, коли святая Маргарита ответственна за выход из этого отверстия, то, вестимо, поможет и на вход. Босуэлла все это сопровождение и безумно смешило, и сбивало одновременно, и на будущее он порешил избавить Мэг от ее милого, но такого неуместного благочестия. А сейчас Патрик, закусив губу, чтобы не хохотать, только удвоил натиск, до тех пор, пока бедняжка Мэг, наконец, не стала уже неспособна на членораздельную речь, и только слабо, жалко попискивала, не в силах справиться со горячей волной, в которой растворялось ее измученное и, одновременно, обласканное мужской любовью тело. Еще два-три выпада, когда ей показалось, что лэрд пронзает ее до самого сердца – и она выгнулась и закричала в его объятиях, дойдя до верхней точки. Потом Патрик вновь баюкал ее, обнимая, поглаживал, как нервное животное, чувствуя, как она расслабляется, замирает, затихает, полная болью, негой, его семенем, новым знанием. Некоторое время они лежали молча, пока не выровнялось дыхание, и тела не охватила истома. Белокурый, на которого, наконец, накатила усталость от дороги, гульбы, купания в холодной воде и последующей постельной резвости, уже провалился в сон, когда свернувшаяся у него под боком калачиком Мэг тронула своего лэрда за плечо.
– Ну? – отозвался он сонно.
– Они не соврали…
– Что?
– У меня прямо дух занялся, ваша милость. Вы и правда – лучший в мире любовник…
– Что⁈ – лэрд хохотал, как сумасшедший, несколько минут, а затем, еще фыркая от смеха, накрыл ее по макушку одеялом. – Да спи уже наконец, чертова кукла, навязалась на мою голову… спи, кому говорю! И никогда больше не лезь в постель к пьяному рейдеру, кем бы он ни был…
Но, некстати разбуженный, он еще некоторое время молча улыбался своим мыслям во тьме спальни, прислушиваясь к ровному дыханию уснувшей девушки. Что ни говори, а приятно быть лучшим в мире, даже если ей еще просто не с кем сравнивать.
Наутро старый МакГиллан прислуживал графу с таким мрачным лицом, что Белокурому стало понятно – тот уже все знает. Еще бы, Мэг вряд ли сумела сохранить в тайне исполнение заветной мечты.
– Йан, у меня должок перед тобой.
– Ваша милость…
Йан никогда бы не посмел отказать Босуэллу в теле своей дочери, но обоим было ясно, что желал-то он для Мегги отнюдь не этого.
Белокурый поморщился, он терпеть не мог объясняться, но МакГиллан слишком давно был ему не просто слугой:
– Не я ее захотел, Йан – она меня захотела, ты это знаешь. А я был пьян. Виски и горячая девчонка кого угодно доведут до греха… Мегги выйдет замуж за любого, кто ей глянется, я дам ей приданое, какое спросишь, и она никогда не будет знать нужды. На этом все!
Это было не все, потому как за те несколько месяцев, пока они радовали друг друга, Патрик выучил Мегги несколько большему, чем полагается знать порядочной женщине для семейного счастья. Сокровища не замечаешь вблизи – до сей поры мало у него было любовниц слаще и горячей. А весной Мэг МакГиллан вышла замуж за лучшего волынщика лорда Йестера, Джока Овечий Хвост Хея – по обоюдной склонности, кстати говоря. Но и к своему первому мужчине продолжала питать прежнюю слабость, иногда, по старой памяти, проскальзывая в спальню его милости – после того, как смогла сравнить.
89
Половину зимы Патрик провел в Крайтоне с Агнесс, и вторую половину – в Долине, едва не увязнув в мерзлой трясине только по дороге в Хермитейдж, а, пробившись туда, уже не стал возвращаться обратно до оттепели. За это время король трижды присылал гонцов, требуя Дивного графа ко двору, и трижды гонцы были обмакнуты в потаж, утоплены в виски и отправлены восвояси с самыми верноподданническими и обаятельными обещаниями.
– Черта с два, – мрачно отвечал граф Хаулетту Хею, перелистывая приходные книги Ноблса, отрываясь от страницы, чтобы хлебнуть зимнего эля. – Я больше туда не сунусь, Рон, иначе, ранами Христовыми клянусь – или я его зарежу, или он меня обезглавит.
Не было нужды называть имена.
– Ты же хотел этого, – возразил ему Рональд, разумея, конечно же, первую из возможностей.
Босуэлл поднял голову от бумаг, искоркой адского пламени в глазах его отразился плящущий огонек свечи:
– Не сейчас, Ронни. Сейчас я не готов. Пусть-ка сперва женится и даст стране наследника.
Он все предусмотрел, и даже необходимость решать дела в столице, повесив эту хлопотную обязанность на родню – он вытряхнул дядьев из разбойничьих джеков, назначив Болтона шерифом по Хаддингтону и лордом-помощником по адмиралтейству, а Ролландстона сделав своим лордом-представителем в Бервикшире, только бы не попадаться на глаза королю лишний раз. Дядя Болтон брыкался, словно баран перед воротами бойни, убеждая, что знать ничего не желает о делах бумажных, и сыт ими еще со времен младенчества Патрика… но племянник купил его новым куском земли к Болтонской вотчине.
– У тебя, дядя, лицо честное хотя бы с виду, в отличие от моего, – аргументировал Босуэлл ехидно, подписывая дарственную: H, перечеркнутое E – Earl, прикладывая печать. – Больше мне ничего и не надобно… остальное уже – дело клерков.
Чистый воск застывал внизу листа оттиском герба – львы и роза на щите.
Он предпочел провести весну и начало лета в самой напряженной за время его лэрдства в Долине сваре с Керрами Кессфордами, которые перегрызлись даже со своими кузенами Фернихёрстами и взамен последних стакнулись с английской швалью, Форстерами из Кокетдейла. Их соединенная шайка доставила Босуэллу немало хлопот, однако в конце концов в паре с Грешником Уотом он загнал их в волчий угол на Чевиотах – Форстеров частью повесил, частью отослал графу Камберленду, а главаря Керров, Шестипалого, со всем почтением и иронией переправил после выкупа в Келсо, несгибаемому старому дьяволу Тарну Керру… до самого лета он наверстывал время, упущенное во французских шалостях, набивая кладовые Караульни краденым и конфискованным добром, пополняя казну семьи штрафами, выкупами, выручкой за угнанный и проданный скот с той стороны границы. Больше денег – больше людей в седле – больше власти – большая независимость и безопасность. В середине июня озлобленные долгими неудачами Невиллы зашли в Среднюю Марку, пропахав занятых своей внутренней грызней Керров, едва не запалив Джедбург… Белокурый поднял в седло пять сотен и вышел по дымящемуся следу англичан, поймав их на джеддарты уже в предместьях города и на подступах к аббатству, тщетно призывая с востока на помощь Эндрю Фернихёрста.
– Ну да, – отвечал ему после боя Грешник Уот, зачищая запекшуюся на лезвии меча кровь, – ты многого хочешь от левшей, Лиддесдейл. Уж коли они могут расплатиться здесь нашими шеями, что им выходить-то на рубку?
– Так он возместит вдвойне за каждый сожженный дом, – ощерился нехорошей усмешкой Босуэлл, – который сгорел, пока он раздумывал, выходить ли… все только по бонду, Уолтер, не больше того, ты ж меня знаешь.
Штраф, снятый с Эндрю Фернихёрста, он передал Джибби Ноблсу с особым удовольствием. А в конце июня Пэдди МакГиллан довез ему в Хермитейдж свежие вести: вот и появилась в Шотландии новая королева – та самая, которой и быть бы ею попервоначалу, если бы Джеймс не промедлил, а после не влюбился без памяти в бедняжку Мадлен. И не юная девушка теперь обвенчана с королем, а вдовая герцогиня де Лонгвиль, урожденная Мари де Гиз. Та самая Мария, гордая дочь Лотарингского дома, чьи чарующие глаза манили Патрика два года назад, все ж таки удерживая от последнего обольщения.
Тогда, получив известье, он вовсе не думал ни о чем подобном, разве что ухмыльнулся парижским воспоминаниям – так уже и вкус губ ее позабылся, о чем горевать. Однако, шли дни, а, помимо сплетен, уже четвертое письмо короля кипело желчью меж строк в руках доверенного гонца. Джеймс Стюарт настоятельно требовал любимого кузена обратно. Любимый кузен ощущал это как зубную боль… долее пренебрегать королевским призывом уже невозможно, и даже опасно, но и бросать книги, бастард, вольный воздух и отзывчивых девушек Лиддесдейла ради ледяной мышеловки перестраиваемого Стерлинга не хотелось ни в коей мере. Кто там будет греть ему постель – уж точно не королева! Хорошо хоть, двор до сей поры обретался там, где недавно отгремела королевская свадьба – в городе его детства.
– Йан, – кликнул он, скривившись, верного товарища, – собирай вещи, я уезжаю.
90
Шотландия, Файф, Сент-Эндрюс, лето 1538
Высокий человек стремительно пересек парадный зал замка Сент-Эндрюс, направляясь к тронному креслу короля. Когда-то он сам, мальчишкой, с места приора выслушивал здесь тяжбы и вершил суды, отправлял на казнь и даровал милости, а за левым плечом его возвышался неизменный ангел-хранитель в сутане, епископ Джон Брихин, железный по прозвищу, стальной по нраву, как обнаженный клинок… каким маленьким казался ему теперь этот зал! Каким тесным стал ему весь город…
– Наконец-то, я уже устал ждать его, этого Люцифера!
Двадцать шесть лет, три мощных крепости, две из них – в Лотиане, третий – страшный своей лютой славой Хермитейдж-Касл. Констебль Эдинбурга, шериф Бервикшира. Один из самых могучих баронов юго-востока и самый строптивый вдобавок. До семи тысяч бойцов, поднимающихся в седло по одному только слову, и, кроме прочих должностей и титулов, наследственное лорд-адмиральство. Он женат, у него уже есть наследник… Все это король сообщил супруге прежде, чем граф достиг кресел Их величеств.
Как же он отличался теперь от того придворного щеголя, каким видела его счастливая жена Лонгвиля – и манерами, и движениями, и костюмом, и даже взглядом на ту, которой некогда добивался. Босуэлл явился во дворец, как был, с седла, после прогона по холмам на боевом жеребце, запыленный, пахнущий конским потом, слегка помятый, в самом обычном рейдерском джеке, в алом плаще с белой полосою через плечо, на которой – роза и львы, с непокрытой растрепанной головой, повадкой и видом совсем дикарь – так, словно спешил по срочному зову и с полным правом свойскости, с непоколебимой уверенностью, что Джеймс будет счастлив ему в любом, хоть самом неприглядном виде.
– Он всегда так… волен? – спросила молодая королева, глядя, как граф рассекает собой толпу придворных, как перед ним оттесняют плечами господ и слуг люди Хепберна, как множится в глазах пестрота одежд кинсменов Белой лошади, заполняющих зал.
– Волен, – согласился Джеймс, – но это в нем мне и нравится. Его даже два заключения не исправили… впрочем, кузен Босуэлл верен мне, несмотря на те самые два заключения – или благодаря им – а это дорогого стоит. Я уже исчерпал все средства убеждения, и, коли он в следующий раз раздразнит меня, пойдет на плаху, как ни люблю я этого наглеца.
Один из всех, Босуэлл мог пренебречь личными письмами короля и прибыть ко двору, только когда ему бывало прямо приказано. Одному из нескольких, ему позволено было панибратство с монархом – но только наедине, разумеется. И он, оказывается, красивее, чем она запомнила в Париже. И куда красивей ее мужа, короля, хотя между ними и наблюдалось определенное стюартовское сходство. Вот он уже стоит напротив королевского помоста, обе руки на поясе, гривастая голова чуть вперед, правильное, немного суровое, надменное лицо. Какие бы чувства граф не испытывал к Марии де Гиз прежде, за два года они, по-видимому, полностью испарились. Этот светловолосый дикарь был пригоден к чему угодно – к войне, грабежу, резне, кровной вражде – куда больше, чем к любой куртуазной игре. Едва ли не скрытую неприязнь читала она во взгляде приграничного рейдера.
– Мой кузен, Мари, Патрик, граф Босуэлл… здоро́во, черт же ты бесстыжий!
Граф Босуэлл преклонил колено, и раздался знакомый ей мягкий голос – голос сильного человека, сознающего свою мощь, однако придерживающего ее до поры:
– И ваш покорный слуга, моя королева. Располагайте мной по своему усмотрению.
Боже ты мой, и ведь ни слова правды! Равнодушные синие глаза и чистая, холодная французская речь. Но и королева, впрочем, тоже держала себя так, словно сегодня познакомилась с ним впервые.
Босуэлл поднялся на ноги, поклонился, отступил от трона в толпу придворных.
– Как он тебе?
– Он неучтив.
– Он? Учтив, – усмехнулся король. – Увидишь еще, каким учтивым Патрик умеет быть. Просто он недоволен тем, что я оторвал его от разбойничьих забав драгоценного Хермитейджа для королевского двора – пребывание здесь почитает он за величайшую скуку… вот и выказывает свое недовольство, как капризная прелестница. Последний раз удрал от меня едва ли не из-за обеденного стола. Эй, Босуэлл, теперь, когда ты покрасовался своей скоростью и дурными манерами, проваливай да приведи себя в порядок, коли в самом деле так горишь желаньем служить моей супруге, как лгал твой змеиный язык…
Патрик Хепберн вновь поклонился королевской чете, и пола плаща, заколотого на плече брошью с головой лошади, описала кровавую дугу по изразцовому полу, когда же выпрямился, на красивом лице вспыхнула легкая усмешка, а грозовые глаза согрел огонек иронии и острого интереса:
– Только с вашего позволения, сир, не иначе… – и на мгновенье задержал взгляд на Марии, – если вы и ваша госпожа почтите меня таким доверием.
Не волна отчужденной холодности, но ток телесного тепла шел теперь от высокого белокурого мужчины в рейдерском джеке, в алом плаще, львы и роза в эмблеме. Глубоко опасный в своем первом приближении, внезапно стал он неотразимо привлекательным.
Нет, поневоле подумала потрясенная этой переменой в нем королева, память верна.
Он дьявольски обаятелен, этот варвар.
И все так же хочет ее.
Граф Босуэлл намеренно расположился в городе, не в цитадели. Был вынужден посетить старый дом прадеда, загаженный отпрысками Морэя, отобедал с брюзжащим кузеном-приором, по случаю королевской свадьбы, прибытия примаса Шотландии и всего двора выселенным из замка… «Повелитель шлюх» переменился только вширь – все так же масляно блестела на складках чудовищной туши атласная епископская сутана, все так же усеяны перстнями были короткопалые руки. Он с любопытством оглядывал высокого хмурого мужчину, главу семьи, которого помнил еще мальчишкой, едва не вываливающимся из седла. Их ссора давно осталась в прошлом, и даже для Джона Брихина Морэй в этот раз сумел найти пару благожелательных слов. Но сад, яблоневый сад, в котором к нему впервые с ветки воззвал веснушчатый лорд Рональд Хаулетт Хей, был наполовину заброшен, частично вырублен, и Патрик Хепберн внезапно почувствовал себя так, словно утерял какую-то часть сердца. Он пригнул ветку старого дерева, прильнув к листве лицом, молодой плод пах кислинкой, еще только набирался солнца от середины лета… Впрочем, уже на другой день король велел ему и ночевать в замке тоже. Джеймс ровным счетом ничего не помнил об их последней встрече, о собственных застольных разговорах, и держал себя в обычной шутливо-капризной манере балованного ребенка, которую он принимал рано ли, поздно ли с Босуэллом всякий раз, как теперь, когда выговаривал ему за пренебрежение и вопиющую строптивость:
– Ты мог бы, Патрик, хоть иногда вспоминать о том, что я тебе не только кузен, но и король. Сколько раз нужно приказать тебе, чтоб ты изволил обратить на меня внимание? Прежде ты был куда более покладист… знаешь, чем тебе обернется пропуск моей свадьбы и то, что ты ослушался приказа?
Молодая королева, в чьих покоях велась беседа, поверх пялец кинула обеспокоенный взор на мужчин. Но если она ожидала увидеть Босуэлла, встревоженного немилостью короля, то ошибалась.
– Если бы я не ослушался приказа, – отрезал граф, – то рейд Невиллов в три сотни рыл прошел бы, как нож в мягкое масло, до самого Джедбурга, разрушил и поджег аббатство… А так они легли неподалеку от границы, уже в обратном пути, посему, надеюсь, Ваши величества меня всемилостивейше извинят.
Это ничуть не напоминало ни извинение, ни просьбу. Сказал и точку поставил. Королева поспешила согласиться, дабы сгладить впечатление этой речи:
– Конечно, ради такой благой цели – вы безусловно прощены, граф.
Босуэлл поклонился, но прежде, чем он выпрямился, чтобы почтительно взглянуть на госпожу, она успела уловить на его лице тень усмешки.
