Текст книги "Белокурый. Король холмов (СИ)"

Автор книги: Илона Якимова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 44 страниц)

69

Полевые цветы устилали дорогу брачующейся паре, соцветья золотого репса и синие васильки сыпались на подол Агнесс Синклер, сами собой вплетались в огненные волосы, распущенные по плечам в знак непорочности, падали за корсаж низко вырезанного лифа. Синий шелковый атлас, вышитая руками монахинь нижняя юбка, распашная верхняя с длинным шлейфом, северный жемчуг и золотая нить – Синклеры выдавали замуж, не скупясь, хотя и прибыло их в Хейлс от семьи невесты всего ничего, десятка два двоюродной родни. Маргарет Хепберн, до сей поры вдовствующая, родила от покойного Генри Синклера только эту девчонку, не слишком красивую, но милую, которая вдобавок теперь уносила обратно в семью матери материнское приданое – будь у Агнесс брат, не видать бы ей земель Морэм и лесов вблизи Крайтона. Семья Синклер была уже достаточно пригрета при молодом короле, чтобы с настороженностью относиться к этому старо-новому родству, пока Дивный граф был при фортуне, они бы сыграли свадьбу с большей охотой, теперь же не слишком-то скрывали недовольство. Босуэлл был женихом одновременно желанным и сомнительным для любой девицы Мидлотиана. Именно на Дивного графа были обращены все взоры даже в ущерб его невесте – и люди взирали на эту пару с некоторым трепетом – ибо не в одном из гостей родилось суеверное чувство, словно они подсматривают за несказуемым, потому как у них на глазах приоткрылся холм, и здесь правит свою свадьбу сам король дуун-ши.

Не было ничего менее неземного, чем дружки у него за спиной, зорко оберегающие покой четы два черных гэльских медведя – Болтон и Клидсдейл, ничего не было менее сказочного, чем заплаканные от умиления родственницы, матери невесты и жениха, чем суровое белое лицо старой леди, вдовой графини, чем болтовня гостей – кинсменов и слуг четырех семей: Хепбернов, Синклеров, Максвеллов, Гамильтонов, чем шепоток восторженных дам, хмурые разговоры мужчин в холле замка Хейлс, покуда граф вел свою нареченную к часовне, и, наконец, подлинный король холмов не мог бы не только венчаться, но просто войти под свод к алтарю… но почему же так необъяснимо щемило сердце от того, как был он красив, так подкатывал комок к горлу даже у простых слуг, не имеющих избытка времени и чувств на тонкие переживания?

Ради невесты граф, прибывший в Хейлс в обычном костюме рейдера, переоделся в носимое некогда при дворе – за два года ему не пришлось к случаю пошить новое платье, и потому в плечах, еще раздавшихся, дублет был тесноват, однако как раз бледный серебристый атлас и серебряное шитье делали из Белокурого с его светлой гривой, безупречным лицом и надменным взглядом нечто нездешнее, именно того самого короля холмов, на кого – гневался он или был любезен – с трепетом взирали кинсмены и гости замка. Серебряные чертополохи заливали своей порослью дублет, густая пена черно-шелковой вышивки выглядывала у запястий из узких рукавов, в прорезях которых проступал тонкий лен нательной рубахи. Старое золото нагрудной цепи, чуть оживляя его красу, бросало отсвет и на бесстрастные черты, и на сияющие волосы, и огоньком поблескивало в сумеречных глазах. Короткий плащ плотного серого шелка, закинутый на одно плечо, ломкими складками сообщал всей фигуре графа что-то искусственное, что-то от совершенства витражной сцены. Длинные ноги слегка расставлены, голова чуть опущена, а свободная рука, та, что в перчатке, покоится на поясе, на рукояти кинжала – что еще могло бы быть более странным дома, в церкви и на собственной свадьбе… но это так. Думал граф сейчас о чем угодно, судя по суровости лица, нежели о нежном моменте. Рука невесты, холодная и безвольная, лежала в его ладони все время мессы – Агнесс ощущала тепло и надежность его природной силы, но жених не взглянул на нее ни разу за службу, занятый своими мыслями. Собственно, практичная рыжеволосая невеста и не ожидала от кузена особой нежности, ей вполне достаточно было того, что он казался человеком разумным и незлым, а уж как сложатся их совместные дни, о том никому знать не позволено, кроме Господа Бога. И она всем сердцем вознесла короткую молитву о семейной благодати… вот только не был бы он чересчур строг с нею, о чем он только сейчас думает, как угадаешь? Священник продолжал бубнить свое, перечисляя обязанности мужа и жены: в здравии и болезни, в радости и горе…

– Если ты будешь бранить меня, Агнесс, я стану звать тебя тетушкой… – произнес Патрик, глядя на преподобного, почти не разжимая губ, еле слышно для нареченной, все с тем же невозмутимым лицом, – тем более, это и в самом деле так!

Сероглазая прикусила губу почти до крови, чтобы не расхохотаться в голос, хорошенькое лицо скривилось, отчаянный взгляд умолял мужа ее не смешить.

– То ли еще будет, – шепнул Босуэлл так же, лишь для нее одной, – со мной не соскучишься, милая!

И когда, по благословению священника, он повернулся к невесте, чтобы поцеловать, когда озорные синие глаза так неумолимо и опасно приблизились – Агнесс зажмурилась, понимая, что тонет, тонет навсегда, до самой смерти своей… и подставила уста Белокурому.

От провожания жениха к невесте и невесты в постель Босуэлл и Клидсдейл отбились плечом к плечу. Да и какая свадьба без драки… Патрик ускользнул с самого веселья, когда Джон, в самом деле, швырнул пару-тройку пьяных Бинстонов в окошко. Агнесс ждала его уже наверху, в спальне. Вошел же господин граф, к ее удивлению, в дорожном костюме и в плаще, и первая фраза его, обращенная к молодой жене, в одной рубашке притаившейся под одеялом, была не из тех, что слышит каждая новобрачная.

– Ты хорошо умеешь держаться в седле? – спросил Патрик. – Тебе случалось ездить верхом ночью?

Глаза Агнесс, и без того круглые от волнения, округлились еще больше, и она молчала.

– Оно и к лучшему, – решил за нее Босуэлл. – Значит, поедешь со мной. Где твое платье? Хоть одно, годное не ворон пугать? Вылезай из-под одеяла, помогу одеться.

Все также в молчании он один за другим подал ошеломленной супруге все предметы туалета, умело зашнуровал, затянул корсаж платья. Она быстро соображала и беспрекословно слушалась, это обещало сносную семейную жизнь.

Тем временем, под изумленным взглядом жены, граф подошел к стенной панели слева от камина, нажал на плашку с гербом первого Босуэлла, и резное панно вдруг ушло вглубь, образуя проход. Оттуда мигом запахло плесенью и сыростью, Патрик нахмурился. Графиня-бабушка вряд ли пользовалась этим ходом, тем паче, содержала его в чистоте. Кроме того, он не мог поклясться, что точно помнил, куда ведет эта нора. Приходилось сей момент воспользоваться куда более обыденным вариантом.

– В окно, жена! – скомандовал Белокурый. – Живо!

70

Когда ее мотало в седле впереди мужа – Ранний Снег пару раз оступился в темноте, и молодые рисковали провести брачную ночь в овраге – когда Патрик крепче прихватывал ее свободной от поводьев рукой, укутывая в плащ – больше жест вежливости, чем нежности пока что – когда ее укачало под мерный шаг жеребца, и голова ее мягко, сонно легла графу на грудь, все это время Агнесс была словно в дурмане. И от усталости – она мало ела и плохо спала накануне, и от того, что муж был первый мужчина, оказавшийся в такой близости к ней – ведь отца она не помнила вовсе, и не имела братьев – а также от его запаха, тепла его тела, его яркой молодой силы, ощущая которую, она поневоле краснела, даже стараясь не думать об этом. Собственно, она понимала, что неизбежно произойдет в охотничьем домике, но от того, что муж по прихоти вырвал ее из привычных обстоятельств, в которых должна была случиться их первая ночь, Агнесс ощущала себя украденной незнакомцем, напряженной, как натянутая тетива. Он, собственно, и был незнакомец, этот ее красивый муж и кузен, про которого не по молодости ходило уже столько слухов, что хватило бы на десятерых. Она подняла глаза на супруга и господина – тот был задумчив, и оттого опять казался суровым. Больше всего Агнесс нравилась в нем маленькая ямочка в уголке губ, где постоянно пряталась усмешка.

Граф внимательно смотрел на дорогу, хотя ее и освещали для них пылающие факелы кинсменов Клидсдейла, но почувствовал ее взгляд.

– Уже скоро… – сказал он, не взглянув на жену. – И если Джон не ошибся, даже есть надежда на сухую постель.

Они вступили в дом вдвоем, оставив остальных позади – этот охотничий приют был добротной, укромной берлогой тогда еще холостого Клидсдейла. Два этажа, и в первом тут же расположились Хэмиш-Молот сотоварищи, усевшись растапливать очаг, а кинсмены Гамильтона, перекликаясь, ушли во тьму, окружив дом, охраняя покой новобрачных. Граф и графиня поднялись наверх, в спальню, где младший сын МакГиллана уже уложил грелку в постель, разжег жаровню в середине комнаты, молниеносно оставил их одних. Леди-супруга, как кошка в новом жилье, осторожно обошла покои, потом – больше было и некуда – смущенно присела на край кровати. Молодой муж подошел к ней, взялся за завязки дорожного плаща Агнесс, распустил узел. Тяжелый бархат соскользнул, открыв высокую белую шею, на которую спускались завитки огненных волос, и крепкую грудь, стянутую корсажем платья – она вздымалась дыханием чаще, чем надлежало в покое. Несколько мгновений Патрик смотрел на это колебание души в оболочке плоти, в лучшей форме женского тела… оно его завораживало, и глаза графа темнели вместе с желанием, увлекающим его при мысли, что эта хорошенькая незнакомка – жена – отдана сейчас в его полную власть… это было пьянящее ощущение… и рука его легко коснулась ее лица, скользнула по шее Агнесс, мягко спустилась к плечу, уверенно легла на выпуклость груди. Она вздрогнула, ощутив горячую ладонь мужа, но стерпела его прикосновение, не отстранилась. Но тут, ощутив ее страх, остановился сам Патрик. «Обещай, что будешь к ней добр…» Да уж, Дженет знала, о чем говорила. «Станет насиловать и бить…» Да, это отрезвляет. Он убрал руку и вместо этого спросил:

– Ты боишься?

Она покачала головой.

– Ты знаешь, как это бывает?

Она кивнула, но куда менее уверенно, и эта нерешительность не ускользнула от супруга. С него сошел морок. Патрик присел с нею рядом на кровать, взял за руку, поцеловал в ладонь. Несколько мгновений прошло в молчании, Агнесс не отняла руки, но и не поощрила его к дальнейшему.

– Послушай, – сказал Белокурый, – я понимаю, леди Маргарет устроила тебе веселую жизнь перед свадьбой… ну, наверняка всё о том, что муж – наместник Бога на земле, и ты обязана любить меня, и беспрекословно подчиняться, и раздвигать ноги по первому требованию. Так вот, забудь. Я вижу тебя впервые, ты, наверное, видишь меня второй или третий раз в жизни… праздничная месса – не повод ложиться вместе именно сейчас. Мы можем подождать, если хочешь.

– Вы вольны осуществить свои права, когда вам будет угодно, милорд, – отвечала Агнесс, не глядя на мужа.

– Называй меня на ты и по имени, – велел тот.

Агнесс кивнула. Она сидела на постели, и руки ее в руках Патрика были холодны, как лед. Голодна, определил он для себя, и очень устала. Ему захотелось поцеловать жену, чтобы хоть как-то приободрить ее, но он не знал, как это сочетается с тем «подождать», которое он пообещал только что. Вместо поцелуя он выпустил ее ладонь, поднялся с кровати, пошарил в привезенных корзинах с провизией и вернулся к ней уже с мясным пирогом:

– На, возьми. И вот что еще… я хотел сказать тебе. Вряд ли я буду тем мужем, которого ты заслуживаешь, Агнесс. Не тот у меня характер. Я стану заботиться о тебе, обещаю, и защищать, конечно, и любить, наверное, если ты полюбишь меня, но…

– Я замерзла, – совсем тихо сказала она, по-прежнему не поднимая на своего господина глаз. – Давай ляжем…

– Агнесс, – честно предупредил он жену, – если ты разденешься, я за себя не отвечаю.

Молодая графиня немного подумала.

– Тогда я разденусь, – решила она.

– Есть хочешь?

– Нет…

– Тогда выпей.

– Мой лорд…

– Выпей!

В одной рубахе Белокурый стоял напротив невесты, протягивая бокал – бедняжка не смела поднять на него глаз. Вся ее смелость совлеклась с последним покровом девичьего наряда. Патрик вложил ей в руку бокал, сомкнув на стекле холодные неподатливые пальцы, и накрыл сверху своей теплой ладонью.

– Называй меня по имени и на ты, – мягко, но очень властно повторил граф. – На людях будь ко мне почтительна, но в спальне у тебя есть право на большее. А теперь сними сорочку, Агнесс.

– Мой лорд…

– По имени!

– Но, Патрик…

– Сними… сорочку… Агнесс, – произнес он раздельно, по слову, и в этом мягком голосе мелькнуло что-то, от чего мурашки пошли по спине невесты. – Если не хочешь, конечно, чтоб я разорвал ее на тебе… ты – моя жена, нравится тебе это или нет, я дважды дал тебе возможность уклониться от брака, но теперь – теперь у тебя нет пути назад. Ты – моя. И никогда не противоречь мне ни в чем, прими это за правило. Сними сорочку, Агнесс.

Она молчала, глядя на него, как крольчонок на филина, словно воля его парализовала ее полностью.

– Пей! – он подтолкнул к ее губам бокал, который Агнесс еще сжимала в руках.

Агнесс Синклер покорно пригубила, потом, решившись, сделала большой глоток, поперхнулась, но допила до дна.

– Умница! – одобрил граф. – Я подам тебе пример, так и быть…

И стащил рубаху через голову, без покровов представ перед невестой.

Глаза ее чуть расширились, губы дрогнули, но с них не слетело ни звука.

– Можешь рассматривать все, что тебя интересует, – разрешил граф с легкой искрой смеха в голосе, – в подробностях. Держу пари, тебе не доводилось видеть нагого мужчину.

– Не доводилось, – согласилась Агнесс, не отрывая от него взгляда.

Обнаженный, он был куда лучше одетого. Шесть с лишним футов роста, поджарое, сильное тело атлета, воина, наездника, сплошные мускулы без капли жира, мощная шея, красиво развернутые плечи, широкая грудь, поросшая светлым волосом, в нескольких местах уже обезображенная шрамами – торс, с которого можно резать мраморную статую, и руки, одинаково привычные управляться с бастардом, дагой, пикой налетчика, турнирным копьем… плоский живот, узкие бедра, длинные стройные ноги. И то, о чем больше всего вздыхали девчонки в Долине, когда услыхали, что их обожаемый граф женится. Семейная драгоценность фамилии Хепберн, как выражался ехидный дядюшка Болтон. Боже, никогда бы не подумала, что оно бывает такого размера… должно быть, еле-еле вмещается в гульфик. Агнесс покраснела.

Белокурый немало веселился про себя, наблюдая на ее лице эту перемену декораций:

– Я тебе нравлюсь?

– Да… скорей, да, чем нет, мой лорд… Патрик.

– Люблю в тебе твою честность, – усмехнулся граф. – Теперь твоя очередь!

У этой благородной девушки, несмотря на все страхи новобрачной, все ж таки была здоровая натура, и общая кровь Хепбернов, подогретая вином и волнением, окрасила ее щеки румянцем. Она ощущала странное томление, рассматривая обнаженного красавца, с таким бесстыдством открывшего ей себя, единственного мужчину, которому она станет принадлежать сегодня и всегда, до самой смерти. Он был к ней добр, это правда, и не все ли равно, когда произойдет то, что должно произойти. Опустив глаза, Агнесс потянула за шнурок в горловине сорочки, ворот разошелся, скатываясь с круглых плеч, тонкая ткань заскользила по телу все ниже, ниже, пока и вовсе не упала на пол, под ноги, укрывая босые ступни на холодном полу. И молодая графиня огромным усилием воли подавила желание прикрыться хотя бы руками под жарким взглядом супруга.

Потому что он смотрел, как ласкал – горячо и настойчиво. И думал, любуясь ее красотой, что следует поклониться в ноги бабке за выбранный для него подарок – жена была хороша вся, без изъяна, и телом куда более, чем лицом. Невысокая, соразмерного сложения, широкобедрая и пышногрудая – настоящая радость мужчины. Медно-золотые волосы волной текли по обнаженной спине до ягодиц. Глаза графа темнели, становясь почти черными. Любая другая уже лежала бы под ним, раненная решительным вторжением – но Агнесс очевидно была девицей. Пожалуй, с ней надо быть терпеливым, тогда им обоим достанется много сладости – и не только сегодня, а на долгие годы вперед. Мужчине нужна жена любящая и страстная, ради этого стоит и потрудиться, избавив ее от страха и от стеснения. Жена – это надолго, если не навсегда.

– Теперь иди ко мне, – сказал он, протягивая руку. – Поцелуй меня, моя леди.

Это был их второй поцелуй, считая свадебный, данный графом невесте в часовне Хейлса, и первый – плоть к плоти, обнаженными, в объятиях друг друга. Агнесс забыла, как дышать, согреваясь, кожей впитывая легкие прикосновения мужа, принимая его – уста в уста, прильнув всем телом, хмелеющая не только от выпитого вина, но и от волнения, предвкушения, неизвестности, стремительного погружения в новый опыт, в другую жизнь. Ей хотелось бежать, умереть, принадлежать своему мужчине без остатка… а потом он сказал большее, чем все клятвы в любви, чем все обеты в церкви, ибо именно это было правдой здесь и сейчас, подлинным обещанием защиты и безопасности:

– Ничего не бойся. Доверься мне, милая…

А наутро Патрику еще предстояло выдержать битву за простыню из охотничьего домика. Родня настойчиво желала выставить этот предмет белья на всеобщее обозрение, Агнесс, по обыкновению, молчала, но Белокурый подозревал, что вся эта история ей малоприятна.

Когда леди Маргарет сломала зубы о его упрямство, к нему приступила мать.

– Что это за сумасбродство, я не понимаю! – возмутилась леди Максвелл. – От освященного брачного ложа, от свидетелей, забрать бедную девочку в какой-то притон… тебе и впрямь нужны были сомнения по поводу законности вашего брака, Патрик?

– Агнесс – моя жена, кому какое дело, как это было?

– Да любому, кто пожелает покуситься на земли Морэм! Хотя бы и ее кузену! И теперь еще эта простыня… не понимаю, что ты упорствуешь, – продолжала мать, – это настолько обычная вещь, что никто и не обращает внимания!

– Пусть и дальше не обращают. Я не хочу унижать свою леди подобным образом.

– А что, разве… что-нибудь не так?

Красноречивейший взгляд сына был ей ответом.

– Тем более, если все в порядке, я не понимаю…

Белокурый вздохнул и пустил в ход последний аргумент:

– Мам, скажи, вот отец, он тоже выставлял напоказ вашу простыню? Он тоже все делал, как полагается?

– Ну, конечно же, это же в обычае, иначе будут ходить слухи, подтвержден ли ваш брак, и потом…

– Он это сделал, мама?

– Он… конечно же, нет, – отвечала леди Максвелл, запнувшись в своей убедительной речи. И вдруг на лице ее слабо проступил румянец.

Патрик помимо воли улыбнулся. Собственно, тогда он впервые и задумался всерьез о своем происхождении. Но больше с требованием предъявить простыню мать к нему не подходила.

71

Шотландия, Мидлотиан, Крайтон, октябрь 1534

В общем-то, ей все-таки повезло с мужем, размышляла молодая графиня Босуэлл, воткнув иголку в шитье на пяльцах, сложив руки на коленях перед собой. Супруг не отличался злонравием, хотя ее и пугали бешеной натурой Хепбернов, и не кичился своей красотой, чего можно было ожидать от мужчины, которого слишком любят женщины. Он был с ней и добр, и внимателен, и в постели они тоже пришлись друг другу по душе. Все то время, что Белокурый провел с ней в Крайтоне, он казался расслабленным, спокойным и наслаждающимся своим новым, женатым положением. Они подолгу спали, вместе завтракали, выезжали на прогулки верхом, разговаривали… вот это, пожалуй, самое важное. Даже не те сладкие труды, в которых граф засевал свое поле. За разговором она узнавала его скептический ум и сардоническое чувство юмора, училась общаться с ним на его наречии, привыкала к нему. Более того, с Агнесс произошло то, от чего она зареклась, едва ей стало известно о предстоящем браке, то, что рано или поздно происходило со всеми, с кем делил постель Белокурый – она начала привязываться к супругу… к Патрику очень трудно было не привязаться, если уж он хотел быть обаятельным. Тут ее внимание привлекли разговоры на лестнице за дверью, она услыхала голос мужа – граф отдавал распоряжения, с кем-то переговаривался… Когда Агнесс неторопливо отложила пяльцы и, отворив дверь, покинула комнаты, она застала Босуэлла уже спускающимся по лестнице вниз, во двор.

Там, во дворе кипела та часть своры Хермитейджа, что привел за графом из Долины человек в коричневом плаще. Темные волосы под боннетом, широко расставленные странного оттенка глаза… молодая графиня поймала на себе этот взгляд долгим, ярким ожогом, словно время на мгновенье остановилось. Так смотрят на добычу хищные птицы. Господи, это, должно быть, и есть тот самый Хаулетт, о котором ходит столько мрачных рассказов. А расстояние меж Агнесс и ее мужем все увеличивалось, досадливое восклицание сорвалось с ее уст. Патрик обернулся на звук, улыбнулся, послал ей воздушный поцелуй… и только тут графиня вдруг осознала всю сцену: и дорожный костюм графа, и Джона Бинстона, проверяющего подпругу своего галлоуэя, и грузного Клидсдейла – уже верхом.

– Ты уезжаешь⁈

Эти два слова вырвались у нее с куда большей силой, чем можно ожидать от тихой, приятной, домашней леди.

– Что в этом странного? – переспросил Патрик с удивлением. – Мне пора.

Странно было только одно – он не удосужился сказать жене о своем отъезде. Она могла бы проснуться поздним утром и просто не обнаружить его рядом – на недели, месяцы или годы, кто знает. Стоя наверху лестницы, Агнесс глядела на него расширившимися от слез, полными обиды глазами. Женитьба приводит к необходимости объяснять, напомнил себе Хепберн. Хотя, видит Бог, проще было бы рявкнуть на нее, чтоб заткнулась и не задавала вопросов под руку. Он поднялся обратно на несколько ступенек, взял жену за талию, привлек к себе:

– В чем дело?

– Ты не мог бы, – спросила она, пряча лицо у него на груди и слегка краснея, – остаться со мной еще… хотя бы ненадолго?

– Нет, – отвечал он спокойно, – до дня святого Мартина – всего неделя. Мое место в Лиддесдейле.

От Мартина и до Михаила – вот время настоящего налетчика, когда подмерзли болота, но снега еще нет.

– Тогда, может быть, ты возьмешь меня с собой? Ведь мое-то место – с тобой рядом.

Кровь Христова, его жена? В Лиддесдейле⁈ Патрик помимо воли улыбнулся. Никогда, хотя бы ради ее безопасности.

– Нет, – это прозвучало довольно резко. – Ты остаешься здесь, Агнесс. Крайтон отныне твой дом, если он тебе нравится. Если ты предпочтешь уехать в Хейлс, я не стану возражать.

– Я предпочла бы…

– Это не обсуждается, – заметил граф чуть более мягко, чем раньше. – И впредь постарайся также не обсуждать мои решения, Агнесс.

О, какое быстрое и острое отдаление! Только три месяца, и Босуэлл снова в седле, а то, что тебе казалось нарождающейся привязанностью мужа – всего лишь сон мимолетный. Графиня освободилась из рук супруга, опустила глаза, присела в реверансе:

– Да, ваша милость…

Почему-то это разозлило Патрика. Он взял за подбородок ее лицо, заставил взглянуть на себя:

– Жена, в этом нет ничего странного. Ты вышла замуж за лэрда Лиддесдейла. Я – глава семьи, хозяин Долины, хранитель Марки, я – рейдер. Ты – моя леди, и другой не будет. Но большую часть жизни ты проведешь одна, рожая и воспитывая моих детей… ты ведь на это согласна?

– А что, у меня есть выбор? – она смотрела ему в глаза, и тут-то он и вспомнил, что Агнесс – наполовину Хепберн, а эта порода людей не склонна подчиняться. Но отвечал:

– Конечно, нет. У тебя нет выбора. И это обычная судьба для жены рейдера. Я думал, леди Маргарет тебе все объяснила…

Тяжелый взгляд Хаулетта, пущенный им на прощанье в графиню, лег на нее подобно удару ловчего сокола, бьющего цаплю. Патрик кивнул жене, поцеловал Агнесс руку и вышел. И тут же она услыхала восторженный вой, которым ребятки приветствовали своего господина. Следующие десять лет брака она слышала все то же «мне пора». Но Агнесс, графиня Босуэлл, уже научилась ждать. «Мне пора» и «иди ко мне, я вернулся». Но он, будучи просто невероятно удачлив, возвращался всегда. И в этом смысле, конечно, ей повезло.